Семантика предложения и нереферентные слова

Филология      Постоянная ссылка | Все категории

Международный университет природы, общества и человека “Дубна

И.Б. Шатуновский

СЕМАНТИКА ПРЕДЛОЖЕНИЯ И НЕРЕФЕРЕНТНЫЕ СЛОВА

(значение, коммуникативная перспектива, прагматика)

Монография посвящена исследованию большого круга сложных проблем, имеющих важное значение не только для лингвистики, но также для логики, психологии и философии языка. К их числу относятся: семантическая и коммуникативная структура предложения (пропозиции) в связи с особенностями отражения мира в языке, роль различных разрядов слов в формировании значения предложения, семантика и прагматика слов, соотносительных со связкой как обязательным компонентом пропозиции, и базирующихся на них предложений. Рассмотрены слова и предложения русского языка со значением тождества, подобия, сходства,соответствия, существования, присутствия, местонахождения, возможности, необходимости, долженствования, знания, мнения, веры, желания, воли и ряд других, а также семантика и прагматика видового противопоставления в русском языке.

The semantics of the sentence and non-referential words

(meaning, communicative perspective, pragmatics)

Школа «Языки русской культуры»

Москва, 1996 г.

ОТ АВТОРА

Значительная часть настоящей книги была написана автором в качестве участника проблемной группы “Логический анализ естественного языка”. Многие проблемы, рассматриваемые в книге, обсуждались на семинарах и конференциях группы. Автор выражает свою искреннюю благодарность всем участникам этих обсуждений. Ряд фрагментов книги был в первоначальном виде опубликован в виде статей в сборниках трудов группы (см. [Шатуновский 1985; 1989], а также: Тождество и его виды // Проблемная группа “Логический анализ языка”. Тождество и подобие. Сравнение и идентификация. М., 1990; Аномалия и отрицание // Логический анализ языка: Противоречивость и аномальность текста. М., 1990; “Правда”, “истина”, “искренность”, “правильность” и “ложь” как показатели соответствия / несоответствия содержания предложения, мысли и действительности // Логический анализ языка: Культурные концепты. М., 1991; Думать и считать: еще раз о видах мнения // Логический анализ языка: Ментальные действия. М., 1993). Материалы 8-ой главы, посвященной русскому виду, в предварительном виде публиковались в сборнике трудов Ташкентского университета [Шатуновский 1986] и в сборнике “Русистика сегодня” [Шатуновский 1993]. Материалы всех перечисленных выше статей в данной книге значительно расширены и в той или иной мере переработаны.

Автор благодарен руководителю группы “Логический анализ естественного языка” и своему учителю Нине Давидовне Арутюновой за многолетнее внимание и поддержку, без которых эта книга не могла бы состояться.

ВВЕДЕНИЕ

1. Предмет и основные задачи исследования

1.1. Слова человеческого языка предназначены – по крайней мере, в конечном итоге – для того, чтобы строить из них предложения (членение мира посредством словаря есть лишь приготовление к тому, чтобы говорить об этом мире посредством предложений). Ясно поэтому, что значение слова теснейшим образом связано с той ролью, которое оно выполняет в предложении [Арутюнова 1976]. Кардинальные семантические различия между основными лексическими классами соответствуют различиям основных синтаксических “ролей”, главных компонентов семантико-синтаксической структуры предложения – субъекта, предиката и связки. Исходная идея данного исследования заключается в том, что наряду с идентифицирующими словами, именами, базирующимися на роли субъекта, и признаковыми, предикатными словами [Арутюнова 1976], в языке существует о с о б ы й семантико-синтаксический класс слов, вырастающий из с в я з к и. Главная задача работы – исследовать в синхронном аспекте и описать семантику слов, в значении которых основным или, по крайней мере, вершинным компонентом является ‘связка’, или, другими словами, компонент ‘быть/иметь’. Заметим, что это, в принципе, огромный класс слов, сопоставимый по объему с именами и собственно предикатами, к тому же не имеющий четких границ (поскольку в семантику слова, наряду со связкой, могут входить и другие, предметные и признаковые, компоненты). В частности, к связочным в своей основе словам, помимо чистых связок (есть, является, имеет и т.д.), относятся слова со значением тождества (тождествен, одинаков, равен и т.д.), обладания, местонахождения, каузации, возможности и необходимости и многие другие. Слова перечисленных разрядов участвуют преимущественно в построении предложений, описывающих внешний по отношению к субъекту, объективный мир. “Связки” других типов используются при описании внутреннего, субъективного мира человека. Это различные группы так называемых интенсиональных предикатов: слова со значением знания, мнения, веры и т.д. (знает, думает, верит и т.д.), предикаты воли и желания, слова, выражающие эмоциональное отношение, и другие.

Как показывает даже этот краткий, предварительный перечень, исследование связки – это грандиозная задача, “уходящая в бесконечность”. Она, разумеется, не может быть выполнена в пределах одной работы. И в конечном счете все, на что претендуем мы – это сделать несколько шагов по этому бесконечному пути.

1.2. Как видно из того же перечисления, класс связочных слов пересекается, а может быть, и совпадает, если не интенсионально, то экстенсионально, с классом слов, выражающих отношения (имеющих “реляционное значение” [Арутюнова 1980а]). Тем не менее, мы предпочитаем очертить предмет нашего исследования как область связки и соотносительных с ней слов – по следующим соображениям. Понятие отношения, на наш взгляд, не является ясным (ср. [Russell 1956, 333]) и не имеет удовлетворительного содержательного определения (ср. определение в “Философском словаре”[1986]: “ОТНОШЕНИЕ – момент взаимосвязи всех явлений”). Это отчасти объясняется тем, что термин отношение применяется к чрезвычайно широкому кругу явлений и поэтому интенсионально “размыт”. Трудно дать определение, которое бы подходило ко всем случаям его употребления. Так, один из наиболее проницательных философов, Джон Локк, видел сущность отношения в сравнении: идеи отношений “ум получает от сравнения вещей друг с другом” [Локк 1985, т.1, 370]. Г.Лейбниц резонно указал на узость этого определения: “… Отношение есть нечто более общее, чем сравнение, так как отношения бывают либо отношениями сравнения, либо отношениями связи …”. Последние это отношения “причины и следствия, целого и его частей, положения и порядка и т.д.” [Лейбниц 1983, 141]. Но что тогда объединяет отношения сравнения и отношения связи? И есть ли между ними что-то общее? Эти вопросы остаются у Лейбница без ответа.

В настоящее время термин отношение часто употребляется без какого-либо определения, в расчете на то, что его значение является “интуитивно очевидным”; в других случаях ему дается остенсивное определение: приводятся примеры конкретных отношений, из которых читатель должен уяснить, что такое отношение вообще (см., напр. [ Шрейдер 1971; Тарский 1948; Гайсина 1978; 1981; Russell 1956, 5 ]. Ср. идущее от Шрейдера и Пирса “экстенсиональное” понимание отношения как суммы пар (или троек, четверок и т. д.) индивидов [ Russell 1956, 3; Черч 1960 ]. С точки зрения “интенсиональной” (а именно эта точка зрения принята – фактически – в обыденном, естественном языке), отношение – это то, ч т о объединяет индивиды в пары, тройки и т.д. Ясно, однако, что интенсиональное “то, что”, вытекающее из экстенсионального определения, с содержательной точки зрения не более чем “нечто”, которое нас, разумеется, не может удовлетворить. Другой вариант формального определения отношений – это использование формального противопоставления одноместных и многоместных предикатов. Одноместные предикаты выражают свойства; многоместные – отношения [ Russell 1956, 108; Карнап 1959, 55; Шаумян 1974, 61]. Очевидно, что это определение, как, впрочем, и положено формальным определениям, не касается сути дела, но относится исключительно к внешней, синтаксической стороне языковых выражений. Еще более печально то, что оно, в силу известной асимметрии плана выражения и плана содержания в языке, сталкивается со значительными неформальными трудностями. Конечно, многоместный предикат всегда скрывает в себе отношение. Однако в подавляющем большинстве случаев значение многоместных предикатов не сводится исключительно к выражению отношения между объектами, но включает также указание на их свойства, признаки (см. [ Гайсина 1978; 1981]). Так, выражающий каузативное значение глагол рассмешить (X рассмешил Y) сообщает также о действиях X и Y: ‘X совершил какие-то действия’, ‘ Y смеется’. С другой стороны, как было отмечено еще Локком [Локк 1985, т.1, 371-372, 378-379] и неоднократно отмечалось в последующем [Лейбниц 1983, 229-230; Беркли 1978, 176, 216, 223; Сэпир 1985], многие, а может быть и все [ Russell 1956, 108], одноместные предикаты (“как будто безотносительные”, “с виду положительные слова”, по Локку) “скрывают молчаливо принимаемое, хотя и менее заметное отношение” [Локк 1985, т.1, 372]. Таковы “старый”, “большой”, “несовершенный”, “слабый”, “сильный” и т.д. “Так, мы называем большим то яблоко, которое больше того сорта яблок, который мы обычно употребляем; мы называем “маленькой” такую лошадь, которая по своим размерам не соответствует обыкновенно имеющейся в нашем уме идее лошади” [Локк 1985, т.1, 379].

На том пути, на который вступил Локк, трудно остановиться. Действительно, если согласиться, что признак – это то общее, что имеет ряд объектов, то любой признак в глубине – отношение. Но тогда теряет смысл исходное противопоставление свойств (признаков) и отношений.

Итак, нет понятия более неопределенного и загадочного, чем отношение. Понятие “связки” обеспечивает, как мы надеемся показать далее, более твердую почву для нашего исследования. Это не означает, разумеется, что мы отбрасываем в сторону проблему отношений. Напротив, исследование ‘связки’ и базирующихся на ней слов будет одновременно исследованием слов реляционного типа – в той мере, в какой эти классы совпадают.

1.3. Хотя семантическое описание слов, соотносительных со связкой, является основной задачей работы, она, на современном этапе развития лингвистики, просто не может быть выполнена сама по себе. Невозможно продвинуться дальше, оставаясь внутри лексической семантики. И это особенно верно для слов данного, в значительной мере структурного, синтаксического, “соединительного” класса, слов, “ориентированных” не на мир, а на предложение. Поэтому настоящее исследование носит по необходимости интегральный, по выражению Ю.Д.Апресяна [1986], характер: семантика слова исследуется в н у т р и семантики предложения, как ч а с т ь значения предложения. Значение слов данного класса во многих случаях просто невозможно “отвлечь” от значения предложения, в которое они входят. В этих случаях невозможно сказать, что такое-то слово значит то-то, но можно только сказать, что предложение стаким-то словом значит то-то. Слова рассматриваемого типа являются синтактико-коммуникативным ядром, организующим центром предложения, поэтому исследовать такие слова – значит исследовать семантическую и коммуникативную структуру предложений, которые они организуют. Задача исследования лексической семантики сливается таким образом с задачами исследования семантической структуры предложения и его коммуникативной перспективы.

Поставив перед собой задачу семантического и коммуникативно-синтаксического описания слов, вырастающих из связки, мы оказались перед необходимостью определить семантическую и функциональную специфику связки как элемента предложения и пропозиции. Однако роль элемента целого не может быть понята вне этого целого. Поэтому в орбиту исследования неизбежно втягиваются такие проблемы, как семантическая структура предложения и пропозиции, соотношение значения предложения (пропозиции) и действительности, семантическая, функциональная и референциальная специфика составных частей предложения (компонентов пропозиции) и соотносительных с ними лексических разрядов (имен собственных, имен классов, предикатных слов и т.д.).

В связи с этими проблемами капитальной важности возникают многочисленные более частные вопросы. Так, специфические структурные черты пропозиции, равно как и особенности составляющих ее компонентов, отражаются в различного вида “свертках” предложения в именную группу (ИГ) – номинализациях. Семантические и коммуникативные особенности слова ярко проявляются при его взаимодействии с отрицанием. Соответственно, в работе рассматриваются с той или иной степенью подробности проблемы номинализаций и их типов, отрицания и другие.

1.4. В последние десятилетия лингвистика медленно, но верно поворачивалась “лицом к жизни”. Было осознано, прежде всего под влиянием Л.Витгенштейна [ Wittqenstein 1953], принципиальное значение того, в общем-то очевидного, подчеркивавшегося еще В.Гумбольдтом факта, что языковая деятельность есть форма жизни человека [1]. Язык “встроен” в жизнь и деятельность человека и не может быть понят без обращения к ним [Арутюнова, Падучева 1985; Петров 1988, 39]. Учет прагматических факторов особенно важен при исследовании слов, базирующихся на связке. Значение этих слов, в силу их (относительной) “неполнозначности”, семантической опустошенности, особенно чувствительно к влиянию ситуации и контекста и поэтому варьируется в широком диапазоне в соответствии с изменением ситуации употребления и коммуникативной задачи. Одна из важных задач данной работы – соединить языковую и речевую семантику, “стереть” границу между языком и речью (конечно, не в плане отрицания соссюровской дихотомии, но в плане исследования и показа, к а к язык переходит, воплощается в речь, и наоборот, как речь постепенно, через серию переходных случаев, “кристаллизуется” в язык), связать язык как систему с языком как употреблением, исследовать язык в действии, в его обусловленности прагматическими и коммуникативными факторами. В соответствии с этой задачей, исследование непредметных слов в работе имеет вид последовательного спуска по “ступеням абстракции”: от рассмотрения кардинальнейших и наиболее обобщенных классов слов (“связки” в их противопоставлении именам и предикатам) через исследование крупных разрядов “связочных” слов к анализу особенностей значения и употребления отдельных, конкретных слов и далее – к рассмотрению отдельных значений этих слов, и далее – к исследованию специфических употреблений, контекстуальных и ситуативных оттенков, прагматически обусловленных вариаций в значениях этих слов и предложений, в которые они входят.

2. Объяснение и описание

Главной и наиболее важной задачей науки считается часто объяснение фактов: к нему нужно, по крайней мере, стремиться, и только на худой конец, если мы не можем достичь объяснения, мы удовлетворяемся описанием [2]. В некотором смысле, однако, в лингвистике более важной (и более ясной) задачей является именно описание. Во-первых, описание логически и фактически предшествует объяснению. Как сказал Х. Ортега-и-Гассет, “прежде чем рассуждать о причинах происходящего в Испании, желательно выяснить, что же собственно происходит”[1990, 78]. Во-вторых, хорошее описание (в синхронной лингвистике) – это, фактически, все, что нужно. Если мы полностью описали устройство и функционирование языка, то непонятно, зачем еще нужно объяснение и что вообще нужно объяснять? [3]

Вследствие углубления научной рефлексии понятие объяснения, представлявшееся прежде интуитивно ясным, заколебалось и само стало нуждаться в объяснении. Казавшаяся столь резкой грань между описанием и объяснением исчезла: “Не существует никакой реальной противоположности между описанием и объяснением. … Описание … в широком смысле, рассматривающее явление в контексте более общих законов, обеспечивает единственный тип объяснения, который может быть дан явлению” [Карнап 1971, 324; ср. Беркли 1978, 218-219].

Сказанное, однако, не означает, что между описанием и объяснением нет никакого различия. Это значит только, что между описанием и объяснением не пропасть, но плавный переход. Это различие диалектическое, градуальное, различие в степени, которое может давать “скачок” в качестве – между “атомарным”, фактографическим, скользящим по поверхности явлений описанием и описанием обобщающим, находящим в хаосе фактов глубинные закономерности. И чем более общим является описание, чем больше закономерных связей и отношений между фактами оно открывает, тем в большей степени оно является объяснением. При этом как “собственно объяснение”, объяснение в полном смысле для явлений какого-то “уровня”, какой-то одной области понимается нахождение закономерности, связывающей их с явлениями другого “уровня”, другой области. В конечном счете, любое объяснение фрагмента есть “вставление” его в более широкую “картину” и “согласование” с ней – выяснение связей данного фрагмента (факта, аспекта) с другими фрагментами и с целым [4]. “Широкое” описание является объяснением по отношению к своему фрагменту; поэтому любое объяснение относительно, а описание – абсолютно. Так, историческое описание является объяснением по отношению к синхронному уровню; само по себе, как таковое, оно “всего лишь” описание, требующее для своего объяснения включения в более широкое описание, в более общую картину, и т.д. Но самое вершинное (или самое глубинное) описание (если бы его можно было достичь) уже не имело бы никакого объяснения, оно было бы описанием – и только. Но, конечно, такое описание (= полное описание мира) недостижимо.

Целью данной работы, в соответствии со всем сказанным выше, является описание, но такое, которое достигало бы, хотя бы в некоторых отношениях, уровня объяснения. В связи с чисто синхронным и собственно лингвистическим аспектом исследования, в пработе отсутствуют исторические, психологические, социологические и т.п. объяснения, и его “объяснительная сила” в основном ограничивается установлением соответствий, закономерных связей между явлениями, относящимися к разным “ярусам”, сторонам устройства и функционирования языка. (Внутри языка нам не на что опереться, кроме самого языка). Так, объяснением словообразовательных особенностей слова служит указание на корреляцию этих особенностей с его семантическими и синтаксическими свойствами; специфика семантического устройства слова объясняется условиями его синтаксического функционирования и особенностями словообразовательного строения; ответом на вопрос, почему слова данного класса выполняют такую-то синтаксическую функцию, имеют такие-то синтаксические особенности, будет ссылка на его семантические и структурные (морфологические и словообразовательные) свойства, и т.д. В общем виде, собственно лингвистическое объяснение (в синхронном аспекте) достигается максимально полным описанием корреляций между формой, значением и функционированием языковых единиц. В зависимости от того, что считается “данным”, объяснение может приобретать то или иное направление, например, от функционирования единицы к ее формальным и семантическим особенностям (функциональное объяснение). Подчеркнем, однако, что в принципе особенности функционирования единицы не в меньшей мере нуждаются в “объяснении”.

В настоящей работе объяснение не имеет определенного направления, но “циркулирует” от одного аспекта к другому.

Будучи собственно лингвистическим по своему замыслу, наше описание-объяснение не может, однако, в некоторых отношениях не выйти за пределы языка. С одной стороны, по-настоящему глубокое изучение семантики невозможно без обращения к кардинальным вопросам отражения, преломления и интерпретации мира в мышлении и сознании человека, между которыми (мышлением, сознанием и миром) необходимым (в исконном смысле этого слова: такой, которого нельзя обойти) посредником стоит язык. Соответственно, глубинные особенности языка получают “направленное” философское, гносеологическое объяснение в свете его роли как базового способа отражения мира. С другой стороны, языковая деятельность есть “форма жизни” человека [ Wittgenstein 1953, 19], поэтому язык и жизнь не могут быть разъяты. Тот, кто не знает жизни, не поймет и языка. Коммуникативные действия человека определяются его потребностями, практическими задачами и широким жизненным “контекстом” и подчиняются тем же закономерностям, что и другие виды деятельности. Соответственно, значение и функционирование единиц языка получают направленное прагматическое объяснение в свете их соответствия этим общим закономерностям.

3. Принципы толкования значений

Толкование значений является частным видом лингвистического описания. Поскольку при толковании значения мы неизбежно обращаемся к связям слова с чем-то в н е этого слова, всякое толкование значения является одновременно в той или иной степени его объяснением. Можно говорить о двух основных видах этого объяснения в зависимости от того, с чем соотносим мы объясняемое слово.

Объяснить значение слова можно, указав на “элемент” действительности, который обозначает слово, продемонстрировав тем или иным способом то, что обозначает слово (назовем это объяснение “денотативным”). Подобному объяснению поддаются не только предметные (идентифицирующие) слова, но и слова с признаковым (предикатным) значением (желтый, горячий, идти, лететь, свет и т.д.). Значение слова боль, говорит Витгенштейн, можно объяснить тому, кто его не понимает, уколов его булавкой и сказав: “Вот это и есть боль” [ Wittgenstein 1953, 287].

Денотативное объяснение в простейшем случае достигается остенсивным, демонстративным путем. Указание на денотат (в широком смысле) может, однако, осуществляться и посредством слов (точнее, предложений). Вместо того, чтобы колоть человека булавкой, мы можем обратиться к его прошлому опыту, сказав: боль – это то, что чувствует человек, когда, например, его уколют булавкой. Такого типа денотативные определения широко представлены в работах А. Вежбицкой: красный – ‘ цвета крови’, белый – ‘ цвета молока’, слышать – ‘ воспринимать ухом’, человек – ‘ существо такое, как ты и я’, X испытывает грусть – ‘ X чувствует то, что чувствует человек, когда он думает, что то, чего он желал, не произошло и не произойдет’ [ Wierzbicka 1972; 1980]. Слова в таких определениях не отражают какие-либо компоненты толкуемого значения, но служат лишь средством фиксации денотата. Указание на кровь – всего лишь один из множества способов представления денотата слова красный, в то же время его значение вполне может понимать и тот, кто никогда не видел кровь и не знает, какого она цвета.

Значение слова можно объяснить, указав на его связи с другими словами в системе языка [5] (назовем такое объяснение “сигнификативным”). Сигнификативное объяснение сводится к подбору выражений с полностью или частично эквивалентным значением (перифраз). Ср. замечание Куайна: “То, что обычно называется толкованием значения высказывания, есть просто произнесение синонима, формулируемого более ясным языком, чем оригинал” [Quine 1952б, 199]. Значения слов, составляющих перифразу, в той или иной степени соответствуют компонентам значения толкуемого слова. Именно этот способ является “основным орудием описания смысла” в современных семантических исследованиях [Падучева 1974, 10; Вейнрейх 1970, 225; Жолковский, Мельчук 1969, 7; Мельчук 1974, 10-11; Шаумян 1974, 8; Апресян 1974; Wierzbicka 1972, 1980; и др.] – и в данной работе (прежде всего, в силу специфики исследуемых слов). Предметом исследования в этом случае является то, что Соссюр назвал “значимостью” [1977, 146 ]. Значение и значимость – это одно и то же, но взятое в разных аспектах, в разных отношениях: первое – в отношении к внеязыковому ряду, к ряду явлений действительности, второе – в отношении к внутриязыковому ряду. Значение отдельно взятого слова можно определить денотативным способом, но не может быть, по определению, определена значимость изолированного слова. Значение как значимость может быть объяснено только в рамках описания семантической системы слов. В конечном итоге значение знака создается его отношениями со всеми другими знаками [Соссюр 1977; Балли 1955, 145] и объяснить значение слова (в его внутриязыковом аспекте) – значит включить его в систему, = выявить его роль и место в системе языка.

В рамках внутриязыкового объяснения множественность объяснений-описаний значения слова является таким же закономерным и неизбежным явлением, как множественность мотиваций в словообразовательной системе [Гинзбург 1979, 154]; собственно, последняя является всего лишь частным случаем первой. Это значит, что для каждого значения имеется неограниченное множество толкований-перифраз и все они одинаково “правильны” – в той степени, в которой их значение эквивалентно значению толкуемого выражения (ср. разнообразные толкования значения одного и того же слова в разных словарях). Никакое толкование само по себе с теоретической точки зрения не является привилегированным; более того, в конечном итоге только все вместе дают они полное объяснение значения. Ср. определение значения у Куайна: “… Если мы принимаем как данное отношение синонимиии, то понятие значения легко вывести следующим образом: значение выражения есть класс всех выражений, синонимичных с данным” [Quine 1952а, 85]. Поэтому чем больше толкований-перифраз мы приведем, тем лучше объясним смысл – “инвариант всех синонимических преобразований” [Мельчук 1974, 10] [6].

Последовательному проведению в жизнь принципа множественности объяснений препятствуют важные практические требования простоты, экономности, эксплицитности и унифицированности описания значений. Конкретный характер описания, очевидно, должен соответствовать той практической задаче, для которой оно выполняется. В частности, в описании, предназначенном для обеспечения автоматической обработки языковых данных, будут доминировать требования максимальной эксплицитности и унифицированности, стандартности толкований [ср. Мельчук 1974, 11]. Что касается нашей работы, то в ней мы идем на своего рода компромисс: используя (но в меру) разнообразные эквивалентные толкования, мы стремимся в то же время унифицировать их так, чтобы хотя бы одно толкование в объяснении каждого слова из какого-то ряда соотносительных слов соответствовало общему для всех них синтаксическому образцу и включало компоненты, относящиеся к некоторому стандартному набору.

Подчеркнем, что при таком подходе нет и не может быть “неопределяемых” слов (значений). Любое слово, даже с самым элементарным значением (как, например, быть, иметь и т.д.), входит в систему языка, занимая в ней определенное место и выполняя определенную роль; соответственно, указав это место и эту роль, мы тем самым дадим “определение” этого слова.

При этом в целостном описании возникнут “логические круги” в определениях, что часто рассматривается как его принципиальный дефект [Апресян 1966, 260; 1974, 95]. Логический круг в описании, однако, не только неизбежен [7] ( как недостаток, с которым нужно примириться), но и необходим ( как достоинство, которое придает описанию законченность и совершенство) [8]. Это с логической ясностью вытекает из того факта, что описывается система, т.е. совокупность взаимосвязанных и взаимообусловленных элементов. Мы не закончим описания (и объяснения), пока не “замкнем” круг; пока нет “круга”, наша задача не выполнена, система не описана, элементы не связаны, не “увязаны” друг с другом. Как бы подробно мы ни описывали внешний вид и расположение уха, толкование останется принципиально неполным, пока мы не укажем, что это орган, которым слышат. Но, с другой стороны, и определение слышать не будет законченным, пока не отмечено, что слышат – ухом. Наше понятие о петухе будет неполным, если мы не знаем, что он – “самец курицы” [САН], но и описание курицы, даже по чисто практическим соображениям (выведение цыплят), не будет достаточным без указания на то, что она – “самка петуха” [CАН]. Другое дело, что нам нужно избегать “короткого замыкания”, когда “круг” замыкается накоротке, не охватив все входящие в систему элементы (или хотя бы их значительную часть).

Отметим, что денотативный и сигнификативный аспекты анализа в конечном итоге взаимосвязаны, поскольку это именно аспекты анализа одного и того же – значения слова, являющегося одновременно и “зеркалом” внеязыковой действительности, и “зеркалом” языковой системы (конечно, для разных типов слов в разной степени, ср. [Арутюнова 1976; 1980а] ). Исследуя денотативную отнесенность слова, мы тем самым (имплицитно) очерчиваем его место в кругу других слов и косвенно характеризуем его смысл; и наоборот, исследование семантических отношений между словами помогает лучше понять их соотношение с действительностью (совершенно аналогично тому, как знание значения производящего слова и его системного соотношения с производным позволяет понять, хотя бы приблизительно, денотативную отнесенность последнего).

Языком описания-объяснения значений в данной работе является естественный (русский) язык. Это, разумеется, при достаточном углублении (и расширении) толкований приведет к “кругу” в определениях. Но, как было отмечено выше, это не то, чего нужно избегать, но то, к чему нужно стремиться. Этот поистине магический круг обеспечивает то, что описание как бы висит в воздухе, опираясь само на себя. Использование одного и того же языка и как объекта, и как средства описания усиливает объясняющую силу последнего. Тем более что объектом особого внимания являются в работе слова, составляющие основу любого описания – существует, имеет место, тождествен, эквивалентен, истинно, возможно, необходимо, знать, думать, полагать, предполагать и т.п. Поэтому чем более мы проясняем значение слов, составляющих объект описания, тем более понятным и ясным делается само это описание (и в этом отношении оно движется не по кругу, но по спирали). Соответственно, сам текст описания является также его материалом (разумеется, наряду с другими текстами), а описанные закономерности значения и употребления слов и конструкций в полной мере относятся к употреблению этих слов и конструкций в самом описании. (Полная аналогия: написание слов, посредством которых формулируются правила орфографии, само подчиняется этим правилам. И вряд ли это можно расценить как недостаток орфографического описания).

Важной особенностью языка описания значений в данной работе является его экстенсиональный характер [9] (в отличие, например, от языка толкований в работах А.Вежбицкой). Толкование значения слова является “экстенсиональным контекстом” в том смысле, что слова, которыми описывается языковая компетенция носителя языка, принадлежат исследователю как автору описания, но не тому, чья компетенция описывается. Это не значит, конечно, что носитель языка не может описать свое знание этими же словами, таким же образом. Но это совсем не обязательно и не предполагается. Это значит, попросту говоря, что мы описываем значение слов своими словами, которых средний носитель языка может и не знать. Соответственно, не выдвигается требование, чтобы слова, составляющие толкование, были “известны всем, включая детей” и “необразованных крестьян”, и не относились “к научному или элитарному жаргону какого бы то ни было рода” [Вежбицкая 1983, 237]. Дело не только (и не столько) в том, что такое требование практически трудно осуществимо. Главное то, что интенсиональный подход к описанию содержит в неявном виде слишком сильную гипотезу о природе смысла, а именно: что смысл “скомбинирован” в уме человека (и, отвлекаясь от психологии, в системе языка) из компонентов, подобных значениям слов, образующих толкование, и таким же образом, как соединены слова в

толковании. Это очевидно не так для денотативных определений (напр., запах – ‘ощущение, специфическое для носа’ [Вежбицкая 1983, 249] ) и под большим вопросом для сигнификативных толкований значения. Приняв экстенсиональный подход, мы избегаем всех этих допущений. Таким образом, толкуя, например, видеть X как ‘иметь зрительный образ Х-а’, мы вовсе не предполагаем, что значение слова видеть “записано” в уме в виде соединения компонентов ‘иметь’, ‘зрительный’, ‘образ’. Этими словами мы обозначаем нечто, составляющее значение слова, не отождествляя при этом то, что обозначает (слово в толковании вместе с его значением), с тем, что обозначается (“компонент” смысла).

4. Континуальность и дискретность в семантике и характер описания

Необходимость экстенсионального подхода к описанию значения определяется, помимо прочего, и тем обстоятельством, что значение и его описание принципиально неконгруэнтны в отношении степени континуальности, диффузности / четкости, дискретности.

То, что естественному языку недостает точности, четкости и строгости, отмечалось еще Ф. Бэконом [1938, 35, 46-47] и Т. Гоббсом [1936, 55] и с тех пор подчеркивалось неоднократно [Локк 1985, т.1, 535 и далее; Лейбниц 1983, 340 и далее; Рассел 1957, 116, 293; Russell 1956, 338-340; Тондл 1975, 328 и далее]. При этом нестрогость, неопределенность значений слов естественного языка расценивалась как его недостаток, устранение которого было основным мотивом разработки проектов его “усовершенствования” и создания “идеального” искусственного языка. Заслугой Л. Витгенштейна [ Wittgenstein 1953] было то, что он показал, что, во-первых, этот “идеал” недостижим, а во-вторых, что он, собственно говоря, вовсе не является идеалом, т. е. тем, к чему нужно стремиться. Он недостижим, поскольку в самой действительности, которую призван описывать язык, нет резких границ (ср. “принцип непрерывности” Лейбница [1970] ). Любая точность поэтому является относительной и приблизительной, и ее мера зависит от практической задачи. Точность не является идеалом, ибо в соответствии с задачами, стоящими перед языком, именно неточность часто есть как раз то, что нам нужно [ Wittgenstein 1953, 71, 77, 88]. Если оригинал является нечетким, то и картина, точно описывающая его, должна быть нечеткой.

Разумеется, неопределенность, размытость значений не стоит преувеличивать. В этой нечеткости есть своя четкость. Значение слова представляет собой своего рода компромисс, равнодействующую двух противоборствующих сил: унифицирующей, стандартизирующей, дискретизирующей, схематизирующей деятельности человеческого у м а и деформирующего, расшатывающего эту схему у п о т р е б л е н и я. Человеческая мысль создает строгие, совершенные смыслы, но поток жизни их размывает! И в конечном итоге именно это взаимодействие делает слово пригодным к употреблению. Если бы слово имело слишком строгое значение, то в мире, где ни одно событие не повторяется (в полном смысле этого слова) [Рассел 1957, 117],оно могло бы быть употреблено только один раз, С другой стороны, если бы значение слова вообще было лишено какой-либо четкости (= каких-то границ), оно не могло бы быть употреблено ни разу.

Итак, языковая семантика в меру диффузна и в меру дискретна. Научное описание языка, будучи “описанием описания”, описанием второго порядка (описание первого порядка – это, разумеется, рубрики и значения самого естественного языка), в колоссальной степени преувеличивает его дискретность. Впрочем, это неизбежный “порок” любого научного описания, равно как и его достоинство. Ибо задача науки – найти общее, свести бесконечно разнообразный и бесконечно изменчивый мир явлений к конечному числу простых принципов и закономерностей. Но это значит упростить, огрубить, схематизировать действительность. Научное описание, по самой своей природе, не может быть таким же “непрерывным” и бесконечно разнообразным, как его предмет; оно не должно даже и стремиться к этому, так как в этом случае оно потеряет свою специфику и превратится в произведение искусства. Ибо, пожалуй, главное отличие искусства как способа отражения от науки в том, что искусство стремится подражать жизни в ее конкретности, глубине и бесконечности. И те мыслители, которые пытались в максимальной степени приблизиться к жизни, отразить всю ее диалектику, в значительной мере вступали в своих произведениях в область искусства, с его многозначностью и неопределенностью. (Таковы, например, Ницше и Витгенштейн).

Но м ы хотим остаться в пределах науки. Поэтому мы будем схематизировать и упрощать языковую реальность, сохраняя, однако, при этом постоянное понимание того, что это – упрощение и схематизация. Мы будем сознательно рисовать, говоря словами Витгенштейна, четкую картину, соответствующую расплывчатой [1994б, 77], помня при этом, что на тех же правах могут существовать и другие описания того же оригинала [10], что наше описание (как и любое другое) до некоторой степени условно и произвольно [ср. Шмелев 1973, 274; 1977, 298]. В то же время мы будем стремиться отразить, насколько это возможно, дискретными, упрощенными средствами нашего описания континуальность семантической области, диффузность составляющих ее значений. Проводя резкие границы и намечая жесткие деления, мы будем одновременно стараться “снять” эту жесткость, показать “широту” клубящихся облаков-значений, непрерывность переходов от одного семантического “сгущения” в этих облаках к другому. Поэтому мы будем особое внимание обращать на “переходные” случаи (которые, конечно, являются переходными только в рамках выбранной системы описания; в другой системе они могли бы образовать самостоятельные рубрики), на случаи варьирования “основного” (с теми же оговорками) значения под влиянием коммуникативной задачи, ситуации и контекста. Мы будем стараться вообще обходиться минимально необходимыми для описания языкового материала средствами формальной и терминологической дискретизации и будем стремиться не проводить резких границ там, где без них можно обойтись, просто потому, что таких границ не существует в реальности. “… Нигде: ни на небе, ни на земле, ни в дховном мире, ни в мире природы – нет того абстрактного “или-или”, которое утверждается рассудком” [Гегель 1974, 279]. Это касается, в частности, разграничения языкового, инвариантного и речевого, ситуативного, контекстуально и прагматически обусловленного в семантике слова. Слово и его значение в языке – это абстракция, то, что реально и в полном смысле этого слова существует – это бесконечная, неограниченная серия употреблений, “примеров”, “экземпляров” [Льюис 1983, 211] слова. И те компоненты смысла, которые “наводятся”, имплицируются дискурсом хотя бы в одном употреблении слова, начинают в какой-то минимальной, совершенно незаметной степени (как слабый, затихающий след в памяти) ассоциироваться с этим словом в других его употреблениях. И чем чаще повторяется эта импликация, тем в большей степени она ассоциируется со словом и тем в большей степени она является частью значения слова. И так постепенно она может сделаться “конвенциональной импликатурой” [Грайс 1985, 236] и далее – сформировать “отдельное” значение слова.Но и в этом случае это значение будет в какой-то степени мотивироваться, “наводиться” контекстом. Совершенно “независимое” от контекста и ситуации значение и чисто контекстуальная импликация – это всего лишь идеализированные полюса, между которыми – “переходные случаи”. В каком-то смысле реально существуют только переходные случаи, и даже тогда, когда мы подводим случай под ту или иную жесткую рубрику, фактически имеет место лишь “перевес” в ту или иную сторону. Это совершенно аналогично вопросу о производном слове: производится ли оно в тексте или воспроизводится как готовая единица? Предполагаемое вопросом “или-или” представляет собой лишь “полюса”, чрезвычайно редкие в практике употребления, в подавляющем большинстве реальных случаев имеет место “и-и”. Слово, впервые употребленное, придуманное автором, производится в контексте; слова, абсолютно потерявшие “внутреннюю форму”, полностью деэтимологизированные, воспроизводятся по памяти; слова более или менее узуальные воспроизводятся, извлекаются из памяти (= из системы языка) с готовой формально-семантической структурой, но одновременно и производятся (по определенной модели) каждый раз заново в новом контексте, мотивируются этим контекстом (ср. [ Гинзбург 1979, 8; Кубрякова 1981, 33,36] ). Оба этих процесса “скрещиваются” в производном слове, придавая ему особенную силу и устойчивость. Контекстная мотивация поддерживает память, память поддерживает контекстную мотивацию.

Словообразовательная производность – всего лишь частный случай семантической производности. Если только часть слов является производной словообразовательно, то семантически производными являются – в той или иной степени – все слова, что значит следующее: любое значение в той или иной степени мотивируется ситуацией и контекстом. Но одновременно оно, будучи извлеченным из памяти (из системы языка), мотивирует, создает контекст, в который оно входит. Поэтому, выявляя прагматическую и контекстуальную обусловленность того или иного значения, будь то значение слова или значение грамматической категории, мы не будем пытаться ответить в каждом случае на вопрос, что это: отдельное значение или “всего лишь” прагматически или контекстуально обусловленная вариация. С точки зрения теоретической – самым точным ответом будет: “и-и”; с практической точки зрения этот вопрос вообще не имеет большого значения. Если показано, что в таких-то условиях, в таком-то контексте, под воздействием таких-то факторов слово понимается так-то, то что прибавит к нашему знанию ярлык, который мы навесим на этот случай?

Аналогичным образом, мы не будем делать проблемы из разграничения значения слова и значения синтаксической модели (лексического и синтаксического значений). Диалектика взаимной обусловленности, взаимной мотивации делает неуловимой границу между первым и вторым. Между тем “связочные слова”, составляющие главный предмет настоящего исследования, относятся как раз к пограничной области: их “лексическое” значение, как отмечалось выше, в значительной мере “синтаксично” и содержит в свернутом виде информацию о синтаксическом, коммуникативном и семантическом устройстве предложения. Поэтому при изучении этих слов невозможно до конца разъять лексический и синтаксический аспекты без ущерба для адекватности описания.

5. Методы исследования

Основной источник выводов и положений, содержащихся в данной работе – это обычная индукция: изучение конкретных примеров, употреблений того или иного слова, конструкции, типа слов и т.д. и нахождение того о б щ е г о, что имеют между собой разные употребления в том или ином аспекте. Наряду с индукцией, в процессе исследования использовался гипотетико-дедуктивный метод: на основании ограниченного числа фактов выдвигалась гипотеза о значении, закономерностях употребления и т.д. языковой единицы, справедливость которой в последующем проверялась на обширном материале. Очевидно, что гипотетико-дедуктивный метод и (неполная) индукция – это, в сущности, разновидности одного метода. Выводы неполной индукции (т.е. индукции, основывающейся не на всех элементах класса, не на всех “случаях”, а лишь на их части) представляют собой фактически вероятностные положения, нуждающиеся в дальнейшей верификации. Как заметил Милль, даже то, что солнце завтра взойдет – это всего лишь гипотеза. Что касается языковых употреблений, то они представляют собой необозримый, неисчислимый и принципиально не закрытый ряд.

От многих других наук языкознание отличается в том отношении, что обобщения, которые мы ищем, в каком-то смысле и в какой-то мере у ж е с д е л а н ы носителями языка. Бесчисленные употребления, с которыми сталкивается человек в течение своей жизни, откладываются в его уме в виде субъективных представлений о значении и правилах употребления языковых единиц. Соответственно, мощным источником знаний о языке является интуиция, интроспекция, открывающая нам добытые путем бессознательной индукции обобщения [11].

Разумеется, в реальном исследовании интуиция и (сознательная) индукция сливаются, действуют вместе. При анализе примеров трудно, почти невозможно избавиться от подсказок интуиции; с другой стороны, сама интуиция может незаметно изменяться под влиянием анализа примеров. Это, впрочем, ни в коей мере не является недостатком исследования. Нет и не может быть принципиальных противоречий между этими методами, с помощью которых – с разных сторон – исследуется одно и то же.

Наконец, важным источником сведений о языке являются строгие, формальные, операциональные методы исследования. В середине ХХ века подобным методам стало придаваться особое значение. Считалось, что традиционные методы, основанные на интуиции и интроспекции, являются недостаточно надежными и только использование строгих, формальных методов придает лингвистическому исследованию подлинную научность. При этом часто формальные методы анализа из средства превращались фактически в цель, а выводы, к которым приходили посредством использования громоздких и сложных формальных процедур, были очевидны до всякого исследования. Период горячего увлечения формальными методами и даже своего рода моды на их применение, однако, довольно скоро сменился трезвой оценкой их возможностей. Так, Н.Хомский, подчеркивая важность операциональных тестов (“если они возможны”), предостерегает в то же время от преувеличения их роли: “Существует мнение, что операционные критерии занимают в лингвистике особое привилегированное положение; однако это, безусловно, ошибка. Прежде всего очевидно, что для большинства элементарных понятий операционных критериев может не оказаться. Далее, … , операционные тесты должны соответствовать интроспективным суждениям; в противном случае они вряд ли уместны” [1965, 510]. “ … На современном уровне развития лингвистики попытки добиться более глубокого понимания всех тех данных, которыми мы располагаем, гораздо плодотворнее, чем стремление определить те или иые из этих данных более строгим образом” [513]. Более важно здесь, однако, другое. Строгие, формальные и операциональные, методы исследования опираются в конечном итоге на интуитивные, интроспективные данные, касающиеся, в частности, отмеченности или неотмеченности результатов тех или иных операций, эквивалентности или неэквивалентности в том или ином отношении объекта и результата операций и т.д. Таким образом, формальные, строгие методы не избавляют нас от интуитивных критериев, но вытесняют их в область предпосылок, аксиом исследования (часто неосознаваемых). Однако наиболее принципиальные ограничения на применимость формальных методов в семантических исследованиях проистекают из того (очевидного) факта, что эти методы, по самой своей сути и по определению, выявляют как таковые исключительно формальные свойства языковых единиц, от которых невозможно перейти непосредственно к значению. С точки зрения семантики, данные, добываемые этими методами – сырой материал, который сам нуждается в семантическом объяснении. И это, подчас гипотетическое , объяснение предоставляют воображение и интуиция.

Учитывая все это, мы будем стараться не загонять интуицию в подполье, но открыто использовать ее данные, широко применяя в то же время различные формальные, операциональные процедуры (подстановки, трансформации, анализ сочетаемостми и т.д.) в качестве важного, но вспомогательного средства, предоставляющего в наше распоряжение эмпирический материал, который, с одной стороны, служит базой для семантических выводов и гипотез, с другой стороны, когда гипотеза о значении уже выдвинута, инструментом ее верификации.

6. Настоящее исследование и смежные науки

Важной методологической особенностью данного исследования является то, что оно опирается не только на лингвистические труды, но также на результаты, достигнутые в смежных областях логики и философии. В лице семантики лингвистика, философия и логика имеют общую часть предмета своих исследований. Проблемы мнения, знания, веры, существования, модальности, воли, желания и т. п. с давних пор обсуждались логиками и философами (см., напр., труды Аристотеля, Р.Декарта, Дж.Локка, Г.В.Лейбница, Д.Юма, Дж. Мура [Moore 1959], Б.Рассела [1957; Russell 1956], Л.Витгенштейна [Wittgenstein 1953; 1969], Я.Хинтикки [1980; Hintikka 1962; 1974], Г. фон Вригта [1986] и многих, многих других). Изучая кардинальные философские и логические понятия, логики и философы, сначала неосознанно, а впоследствии и сознательно, подвергли глубокому анализу значения соответствующих слов и конструкций естественных языков и в некоторых отношениях продвинулись гораздо дальше, чем лингвисты. В логических, философских и логико-философских работах есть ряд глубоких замечаний и тонких наблюдений, касающихся (фактически) языковых аспектов расматриваемых в этих работах проблем. Значительные лингвистические результаты достигнуты в рамках “лингвистической философии” – направления, стремившегося решить философские проблемы на путях анализа языка (Дж. Мур , Б.Рассел, Дж. Остин и особенно поздний Л.Витгенштейн, ср. замечание последнего: “Our investiqation is … a grammatical one” [Wittqenstein 1953, 90] ).

Не следует полагать, однако, что настоящее исследование только берет у логики и философии, ничего не отдавая взамен. Прежде всего, логикам и философам, в том числе и “лингвистическим”, при всей их – подчас поразительной – проницательности, естественно, недостает собственно лингвистической базы. Отсюда одномерный, чисто семантический подход к языковым фактам. Между тем для языка огромное значение имеют коммуникативные факторы. Беда не только в том, что описание вне коммуникативного измерения является, с лингвистической точки зрения, принципиально неполным. Не учитываемые сознательно, но интуитивно ощущаемые коммуникативные свойства анализируемых единиц воспринимаются сквозь призму семантики, искажая и мистифицируя семантическую, логическую и философскую картину. Учет лингвистических данных позволит избежать смешения вопросов разных уровней при рассмотрении проблем существования, знания, мнения, веры, восприятия, возможности и необходимости, желания и воли, и т. д. И может быть, многие философские и логические вопросы окажутся на самом деле вопросами языка и решатся на лингвистическом уровне. По крайней мере, это позволит выделить те аспекты этих вопросов, которые не зависят от языка.

Изучая глубинные механизмы устройства и функционирования языка, мы изучаем в определенном аспекте закономерности функционирования нашего интеллекта. Как заметил Лейбниц, “языки – это поистине лучшее зеркало человеческого духа и … путем тщательного анализа значения слов мы лучше всего могли бы понять деятельность разума” [1983, 338]. Язык – это не только “зеркало духа”, но одновременно “зеркало мира” [Haiman 1980, 537]. Для языкового отражения мира “характерна сложная диалектика субъективного и объективного начал” [Постовалова 1988, 32; см. также Хинтикка 1980, 170, 174, 221]. Глубинные, фундаментальные проблемы отражения мира в языке являются поэтому не только лингвистическими, но и философскими, гносеологическими проблемами, связанными с соотношением субъективного и объективного в наших знаниях и представлениях о мире. В связке и соотносительных с ней словах наиболее ярко проявляется субъективный, человеческий фактор. Поэтому изучение всего круга вопросов, относящихся к связке, поможет в решении чрезвычайно важной для теории познания задачи разделения “реальной” и “концептуальной” информации в наших суждениях и сообщениях о мире [ср. Хинтикка 1980, 221].

И, наконец, последнее, но, может быть, самое важное. В основе всех понятий, с которыми оперируют логика и философия, лежат концепты естественного языка, заключающего в себе океан концентрированного опыта человечества, сокровищницу недостаточно изученных и недооцениваемых знаний [cм. Вайсгербер 1993; Herder , 98]. Человек уже произвел (первичный) философский, логический и психологический анализ, и результаты его отражены и закреплены в языке. Прежде чем двигаться дальше в любом из направлений, предлагаемых различными науками, необходимо извлечь все, что возможно из языка, и сделать это должна лингвистика.

Глава 1 ПРОПОЗИЦИЯ И СЛОВО. ФУНКЦИОНАЛЬНО-СЕМАНТИЧЕСКИЕ ТИПЫ СЛОВ

1. Пропозиция: значение и структура

1.1. Говорить о пропозиции (в современном употреблении этого термина [12]) – значит говорить о значении предложения, поскольку, в первом приближении, под пропозицией понимается то содержание, “суждение”, которое выражается предложением, ср. определение Е.В.Падучевой: “пропозиция – это потенциальный концепт предложения” [1985, 36; ср. также Кацнельсон 1972, 141; Hall Partee 1973, 319]. Говоря более точно, пропозиция – это та часть содержания предложения, которая остается после вычитания из него (содержания) представления об иллокутивной силе [Серль 1986б, 156]. Пропозицию, в

наиболее узком понимании этого термина, выражают не только самостоятельные предложения, но и придаточные предложения, инфинитивные, деепричастные и определительные обороты, номинализации разного типа. Все эти образования однако соотносительны с предложением, производны от него, представляют собой его “свертки”, трансформации и, соответственно, имеют нечто общее в семантике с самостоятельным предложением и друг с другом; это “нечто” и есть пропозиция.

Рассмотренное выше определение пропозиции является сугубо предварительным. Оно слишком рано впадает в “круг”, поскольку предложение естественно определить как то, что выражает “мысль”, “пропозицию”, “суждение” [ср.: Шахматов 1941, 19; Пешковский 1956, 165-166; Виноградов 1975, 254; Грамматика 1954, 65]. А главное – это определение (пропозиция – это то, что выражается предложением и его трансформами) не является содержательным и имеет демонстративный характер. Таким же “внешним” является “определение пропозиции через ее роль в концептуальных структурах” [Падучева 1985, 36]. Это, например, определение пропозиции как того, что может быть истинным и ложным, либо как того, что может быть объектом “пропозиционального отношения” – веры, мнения, ожидания, надежды и т. д. [ Russell 1956, 185, 217, 309; Hall Partee 1973, 319; Льюис 1983, 217] . Ср. замечание Витгенштейна: определить пропозицию как то, что может быть истинным или ложным, все равно, что сказать: “Король в шахматах – это та фигура, которой может быть дан шах” [ Wittgenstein 1953, 136]. Обратимся поэтому к более существенным – семантическим (референциальным) и структурным – свойствам пропозиции.

1.2. С семантической точки зрения, важнейшим свойством пропозиции, отличающим ее от значения слова, является то, что она является описанием (или, если угодно, обоначением) “ситуации”, “положения дел” [Витгенштейн 1994а, 4.01, 4.03, 4.031; Льюис 1983, 217; Гак 1973, 358; и др.]. Выражаясь более точно и разграничивая пропозицию и ее референцию (денотацию), пропозиция – это такая семантическая структура, которая может быть описанием положения вещей, =описывает, если она истинна, положение дел в мире, =описывает возможное положение дел [Льюис 1983, 217-218]. Но что такое “ситуация”, “положение дел”? Это, попросту говоря, “фрагмент”, “кусочек” действительности, мира. Таким образом, сказать, что пропозиция способна описывать “положение вещей”, равносильно тому, чтобы скзать, что пропозиция, в отличие от слова, способна описывать действительность (ср.: “ … Все истинные пропозиции имеют один и тот же экстенсионал, а именно: актуальный мир” [Льюис 1983, 1983, 218] ).

Приведенное выше семантическое определение пропозиции имеет косвенный характер: семантическую специфику пропозиции мы определяем через ее возможный денотат. Хотелось бы иметь, конечно, более непосредственную характеристику. Казалось бы, этого можно достичь через отождествление пропозиции с мыслью, ср. традиционное определение предложения как речевой единицы, выражающей “мысль”, “единицу мышления” [Шахматов 1941, 19; Пешковский 1956, 165-166; Виноградов 1975, 254; Грамматика 1954, 65; Витгенштейн 1994а, 4; Frege 1952, 62; и др.]. Однако если понимать слово мысль так, как оно понимается в естественном языке, то подавляющее большинство предложений не выражает никакой мысли, ср. замечание (позднего) Витгенштейна: “Назначение языка выражать мысли”. … Тогда какая мысль выражена, к примеру, предложением “Идет дождь”? [ Wittgenstein 1953, 501]. Конечно, можно употреблять слово мысль в особом расширенном смысле (как это будем делать иногда и мы в дальнейшем). Но тогда оно ничего не объясняет, поскольку само нуждается в объяснении.

1.3. Важнейшим структурным свойством пропозиции является то, что она представляет собой соединение, комбинацию представлений, концептов. “Предложение, – формулирует Г.Пауль, – является … символом того, что в психике говорящего произошло соединение нескольких представлений или групп представлений, а также средством возбуждения в психике слушателя такого же соединения тех же самых представлений” [Пауль 1960, 143]. “Психологическою … основой предложения является … сочетание представлений”, – пишет А.А.Шахматов. Выражаемая предложением “простейшая единица мышления, простейшая коммуникация [=пропозиция. - И.Ш.] состоит из сочетания двух представлений, приведенных движением воли в предикативную … связь” [Шахматов 1941, 19]. О пропозиции как о комплексном символе и, соответственно, о предложении как семантически расчлененной структуре говорили Рассел [Russell 1956, 185], Витгенштейн [1994а, 4.032] и многие другие исследователи [см. Кубрякова 1981, 142].

Комплексность, расчлененность пропозиции очевидна в том случае, когда она выражается формально расчлененным предложением. Семантически расчлененными, однако, являются (и признаются таковыми подавляющим большинством исследователей) и предложения односоставные, т.е. формально однокомпонентные. Ср. замечание Ч.С.Пирса: “… Чтобы понять Дицисигнум [=знак, передающий информацию; среди языковых единиц таковыми являются предложения . - И.Ш.], его следует рассматривать как состоящий из двух таких частей [Субъекта и Предиката. - И.Ш.], независимо от того, составлен он из них сам по себе или нет” [1983, 152]. Подробнее о таких предложениях далее, а сейчас заметим только, что, разумеется, не случайным является тот факт, что типичное, “образцовое” элементарное предложение, как минимум, двучленно [Пауль 1960, 146; Арутюнова 1976, 79], представляет собой “взаимосвязь, сцепление имен” [Витгенштейн 1994а, 4.22], равно как и то, что “образцовыми” признаются предложения, состоящие из нескольких слов. Ибо сущность речи, по словам Сократа, есть соединение имен [Wittgenstein 1953, 46].

1.4. Между семантическими (референциальными) и структурными свойствами пропозиции имеется глубокая связь, отмеченная еще Аристотелем: “… Истинное и ложное имеются при связывании и разъединении… … Например “человек” или “белое”; когда ничего не прибавляется, нет ни ложного ни истинного, хотя они и обозначают что-то: ведь и “козлоолень” что-то обозначает, но еще не истинно и не ложно, когда не прибавлен [глагол] “быть” или “не быть” [1978б, 16а 12-18; см. также 1978а, 2а 4-10]. Именно соединение слов определенного типа и, соответственно, выражаемых ими концептов образует такую концептуальную структуру, которая может быть описанием “положения вещей” по своему смыслу, т.е. является истинной (если предлагаемое описание соответствует тому, что есть в действительности) или ложной (в противном случае). Одиночное, отдельное слово не может обозначать “положение вещей”: “Положения вещей” могут быть описаны, но не названы” [Витгенштейн 1958, 3.144]; “Сами по себе, вне речи, слова не отображают целостные события или “положения дел”, а являются лишь потенциальными единицами, комбинируя которые мы осуществляем такое отображение” [Кацнельсон 1986, 153]; “Содержание предложения принципиально отличается от содержания слов тем, что оно сохраняет живой контакт с действительностью” [Кацнельсон 1972, 141].

2. Слово и мир

2.1. Но почему слово не имеет “живого контакта с действительностью”, п о ч е м у не может оно непосредственно обозначать “кусочек”, “фрагмент” действительности? Причины этого, в первом приближении, очевидны. “Общепринятый в философии принцип гласит, что все в природе индивидуально” [Юм 1965, 109], “Все существующие вещи единичны”, между тем как “слова в большинстве своем носят общий характер” [Локк 1985, т.1, 466; см. также Ницше 1912, 397; Russell 1956, 338; Есперсен 1958, 68; Кацнельсон 1965, 9; Гак 1977а, 248], и “это результат не небрежности или случая, а здравого смысла и необходимости. … Образовать и удержать в памяти отличные друг от друга идеи всех отдельных вещей, с которыми мы сталкиваемся, – это выше человеческих сил…” . Поэтому “легко понять, почему люди никогда не пытались дать имя каждой овце в своем стаде или каждой вороне, пролетающей над их головами, тем более дать особое название каждому листу растения или каждой песчинке на дороге” [Локк, 466]. “Если бы даже это было возможно, – пишет далее Локк, – это было бы бесполезно, ибо расходилось бы с главной целью языка”, который не мог бы в этом случае быть средством передачи мыслей. Если бы названия относились к единичным вещам, то они “не могли бы иметь значение … для других людей, незнакомых со всеми теми отдельными вещами, которые попались мне на глаза” [Локк, 466-467; ср. аналогичное рассуждение в Есперсен 1958, 68]. Еще очевиднее станет невозможность и бесполезность наименования единичного (в полном смысле этого слова), “особенного”, если мы вспомним, что вещи не только бесконечно разнообразны в пространстве, но и беспрерывно изменяются во времени [Есперсен 1958, 68; Рассел 1957, 117; Карнап 1971, 48], так что нам приходилось бы давать новое имя вороне в каждый следующий момент ее полета и листу с каждым изменением в освещении.

Итак, язык должен описывать бесконечную и вечно новую действительность, но сам он не может быть бесконечным и изменчивым в такой же мере. Язык должен “передавать новый смысл старыми выражениями” [Витгенштейн 1994а, 4.03]. И он достигает этого новой комбинацией старых элементов. Языковая система добивается “достаточно дифференцированной и точной репрезентации бесконечно многообразного при помощи ограниченного набора конвенций и соответствующих языковых образований” [Бюлер 1993, 72]. Так человек, имея конечный набор застывших, устойчивых элементов, но бесконечно комбинируя их, конечными средствами отражает бесконечность.

Но раз эти элементы постоянны, они не могут быть не отвлечены от действительности, где ничего постоянного нет. “Мир вокруг нас, – пишет О.Есперсен, – находится в постоянном изменении, и чтобы поспеть за этими изменениями, мы создаем в нашем сознании или, по крайней мере, в языке определенные более или менее стабильные точки, средние единицы. В реальном мире средних единиц не бывает, но они существуют в языке… Чтобы сообщить наши впечатления и мысли, абсолютно необходимо иметь более или менее абстрактные обозначения понятий” [1958, 68] [13].

2.2. Итак, “все слова, как единицы языковой системы, выражают нечто общее” [Кацнельсон 1965, 9]. Однако характер этого обобщения и тем самым отвлечения от действительности разный для разных типов слов. Наиболее важным в этой связи является противопоставление слов с предметным и признаковым значением [14].

В первую очередь обратимся к признаковым словам, поскольку обобщенный и отвлеченный характер их значения общепризнан. Признаковые слова – это типичные общие термы, а общее и всеобщее, по словам Локка, “не относятся к действительному существованию вещей, а изобретены и созданы разумом для его собственного употребления и касаются только знаков - слов или идей” [1985, т.1, 471; см. также Quine 1977]. Признаки мы отвлекаем от бесконечно разнообразных в пространстве и времени предметов; признак (свойство) – это “то, что обще вещам” [Уемов 1963, 38, 52], это “то, что присуще предметам, что отличает их от других предметов или делает их похожими на другие предметы” [Кондаков 1967, 321] [15]. Поэтому признак, по самому своему определению, да и как показывает весь наш опыт, не может существовать без предметов. В версиях крайнего номинализма [Беркли 1978; Юм 1965] доказывается, что мы даже не можем мыслить “общее” само по себе, вне конкретных частных “образцов”, в которых оно представлено [Беркли, 160]. Тем не менее язык представляет признаки как существующие сами по себе; так, признак “красный” всегда есть принадлежность каких-то предметов, но слово красный не сообщает нам ни об одном из них.

2.3. Менее очевидно ( а может быть, и вовсе не очевидно), что отвлеченный и обобщенный характер имеет и значение слов, обозначающих индивиды. На это обратил внимание, полемизируя с номиналистическими взглядами Локка, Лейбниц: “… Вещи тоже не являются полными субстанциями и реальностями” [1983, 230]. Эта мысль в разных вариациях неоднократно повторялась в дальнейшем, ср., напр., вывод Рассела о том, что обыденное понятие объекта есть “логическая фикция” [Russell 1956, 273] и замечание Л.Тондла: “Понятие вещи … само является абстракцией” [1975, 365], см. также [Рассел 1957, 490; Palek 1968, 38; Кацнельсон 1965, 9-10; Переверзев 1987, 43].

Что же обобщено в понятии индивидного объекта? И в каком смысле это понятие отвлечено от действительности? Чтобы ответить на этот вопрос, рассмотрим несколько подробнее проблему индивидуации, т.е. выделения человеческим умом какого-то фрагмента действительности в качестве отдельного объекта, индивида. Заметим прежде всего, что при выделении индивида мы опираемся тем или иным образом на то, что мы (задним числом!) называем его качествами, или свойствами. “С философской … точки

зрения, – отмечает О.Есперсен,- можно утверждать, что мы познаем вещества только через их качества “ [1958, 81] [16]. Соответственно, самой распространенной со времен Лейбница до наших дней концепцией индивида является его понимание как “пучка качеств”. Ср.: “… Сущность каждого вещества состоит в сумме тех качеств, которые мы в состоянии воспринять (или понять) как связанные друг с другом” [Есперсен 1958, 81]; “Только совокупность качеств делает конкретный пример единственным” [Рассел 1957, 334]; “Вещь – это система качеств” [Уемов 1963, 21]; см. также [Беркли 1978, 171].

Разумеется, основанием для выделения индивида является не просто наличие “комплекса качеств” – любой фрагмент мира характеризуется каким-то комплексом качеств, но не любой фрагмент выделяется в качестве индивида (и, соответственно, обозначается или может обозначаться словом) – но одинаковость этих качеств на каком-то протяжении пространства и времени и, соответственно, отличие их от качеств смежных пространственно-временных участков. Образно говоря, индивиды – это “острова” (относительной) устойчивости и постоянства в бесконечно разнообразном и изменяющемся мире. Основной принцип индивидуации, по словам Юма, “есть не что иное, как неизменяемость и непрерывность какого-нибудь объекта [17] при предположении изменения во времени” [1965, 312] и, дополним Юма Аристотелем, в пространстве: единое само по себе “называется так благодаря непрерывности, например: пучок – благодаря связанности, куски дерева – благодаря клею; так же и линия, хотя бы и изогнутая, но непрерывная, называется единой” [1976, 152-153].

Выделенный таким образом фрагмент действительности является денотатом индивидного слова, но в концептуальном отношении индивид не тождествен пространственно-временному фрагменту как таковому, во всей его целостности. Понятие индивида есть результат абстракции отождествления [Переверзев 1987, 43; Булыгина, Шмелев 1987, 207-208]. “Выделяя какое-либо лицо, собственное имя объединяет различные периоды его физического и духовного развития” [Кацнельсон 1965, 10]. Конечно, это касается не только лиц: “… Слово яблоко применяется … к тому же яблоку при других обстоятельствах, в другое время, при другом освещении” [Есперсен 1958, 68]. Понятие индивида отвлечено от конкретных (и поэтому различных) пунктов пространства и времени – тем самым единая пространственно-временная область разлагается концептуализирующей мыслью на “индивид” и его “траекторию” в пространстве и времени. Оно отвлечено вообще от всех переменных признаков, т.е. признаков, принадлежащих фрагменту не на всем его протяжении в пространстве-времени.

Процесс абстрагирования, однако, на этом не останавливается. Выделение индивидов и их обозначение – лишь подготовительный этап, создающий условия для собственно “языковой игры”. Ср. Витгенштейн: “… Наименование и описание не стоят на одном уровне: наименование есть подготовка к описанию. Наименование – это еще не ход в языковой игре, так же, как постановка фигуры на ее место на доске не есть ход в шахматах” [Wittgenstein 1953, 49]. На том уровне, где начинается “языковая игра”, концепт индивида отвлекается вообще от в с е х признаков, в том числе и тех, на основании которых он был выделен. Об этом свидетельствует анализ значения и употребления языковых выражений, обозначающих индивиды. Так, еще Дж.С.Милль подчеркивал, что собственные имена обозначают индивидуальные объекты, но не подразумевают никаких их свойств, не сообщают ни о каких их признаках [Милль 1914, гл.2]. Л.Витгенштейн, анализируя употребление собственных имен, отмечает, что хотя с ними и ассоциируются те или иные признаковые характеристики (дескрипции), ни одна из них не является обязательной. Имена собственные, делает вывод Витгенштейн, употребляются “без фиксированного значения” [Wittgenstein 1953, 79]. Г.-Н.Кастаньеда, говоря о собственных именах, характеризует их как “пропозиционально затемненные”, имея в виду то, что собственное имя не открывает адресату, какие отличительные признаки имеет в своем сознании говорящий [Castaсeda 1979].

Существует и иная точка зрения на роль признаков в значении и употреблении имен [Frege 1952; Russell 1956; Рассел 1982; Searle 1971], согласно которой имена собственные имеют “смысл”, представляющий собой дескрипцию или “пучок” дескрипций – совокупность ассоциированных с именем обязательных признаков, определяющих его референцию (что значит, что имя обозначает тот и только тот объект, который имеет признаки, представление о которых образует смысл имени).

Эта теория, однако, была подвергнута развернутой и убедительной критике в работах С.Крипке и некоторых других логиков и философов [Kripke 1980; Крипке 1982; Donnellan 1977; Доннелан 1982; см. также Schwartz 1977; Evans 1977; Kaplan 1979; Katz 1979; Бродский 1973, 39]. Крипке показал, что наиболее типичные обозначения индивидных объектов лишены обязательного признакового содержания, “смысла” и являются “жесткими десигнаторами”, т.е. обозначают один и тот же объект, как бы ни менялись его признаки в актуальном и воображаемых (=возможных) мирах. Так, с именем собственным Цицерон ассоциирован ряд дескрипций, таких, как автор таких-то сочинений и т. д. Однако Цицерон остался бы Цицероном и в том случае, если бы он не написал этих работ. Может быть, мы ошибаемся и на самом деле эти работы написал Кассий. Это, однако, не дало бы основания утверждать, что Цицерон – это Кассий [Крипке 1982, 365]. Далее, если представление о каком-либо признаке входит в значение слова, то предицирование этого признака субъекту, выраженному данным словом, дает аналитическое, логически истинное [Карнап 1959, 41] и поэтому аномальное суждение, ср.: *Этот холостяк не женат. Мы, однако, не найдем ни одной дескрипции, которая не могла бы быть осмысленно предицирована субъекту, выраженному именем собственным, ср.: Гомер – слепой древнегреческий певец, автор “Илиады” и “Одиссеи”. Даже такие суждения, как Вальтер Скотт – человек / двуногий и т. п. выражают не логическую, а фактическую истину [Карнап 1959, 43].

Таким образом, никакие признаки не относятся к “сущности” индивида, по крайней мере, как он представлен в языке [ср. Аристотель 1976, 190]. Единственное, что предполагается при употреблении жесткого десигнатора – это то, что он обозначает нечто, отличное от всего другого и тождественное самому себе, “одно и то же” во всех “возможных мирах” [18]. Совершенно неважно при этом, какие признаки имеет объект и благодаря каким признакам, каким образом он был выделен. “Один адресат идет от имени к номинату через одни идентифицирующие признаки, другой- через иные, важно лишь, чтобы оба пути вели к одному и тому же предмету действительности” [Арутюнова 1980а, 184]. На том уровне концептуализации действительности, который отражает употребление жестких десигнаторов, не надо никаких критериев тождества, поскольку, как говорит Крипке, просто дано, что это один и тот же объект [Крипке 1982, 355] [19].

Очевидно, что объект, отвлеченный от признаков, представляет собой не меньшую абстракцию, чем признак, отвлеченный от объектов [ср. Юм 1965, 105].

2.4. Совершенно ясно, что в наших (и не только в наших) определениях объектов (индивидов) и признаков есть круг. Действительно, признак (1) выделяется посредством сравнения объектов, как то, что является общим для какого-то рода объектов, и затем (2) отвлекается от объектов, представляется как существующий независимо от них. В то же время объект (1) выделяется через признаки, объединяющие “фрагмент” действительности в единое целое и отличающие его от других “фрагментов”, и затем (2) отвлекается от всех признаков, представляется как некая не зависящая от признаков

“сущность”. Ср. замечание А.И.Уемова: “Вещь определялась как система свойств. В то же время свойство понималось как то, что обще вещам” [1963, 52].

Можно ли избежать этого круга? Соперничающие друг с другом на протяжении веков концепции номинализма и реализма представляют различные варианты выхода из него. В номиналистических теориях как первичные сущности рассматриваются индивидные объекты; соответственно, мир рассматривается как “совокупность вещей”: “…Существуют не качества, а только вещи, обладающие качествами” [Энгельс 1987, 200]. В реалистических (платонических) концепциях приоритет (онтологический или феноменологический) отдается качествам. Ср. замечание Есперсена по этому поводу: “Прежде считалось, что вещества представляют собой вещи в себе, а качества сами по себе не существуют. Теперь наблюдается обратная тенденция: считать субстанцию или “субстрат” различных качеств фикцией, в той или иной степени обусловленной навыками мышления, и утверждать, что в конечном счете именно качества составляют реальный мир, т.е. все, что может быть воспринято и иметь значение для нас” [1958, 81].

Научная мысль в целом, однако, остается в рамках этого круга, поскольку до настоящего времени не представлено решающихаргументов в пользу той или иной точки зрения. Что касается интуиции, то просто любопытно поставить рядом высказывания двух современных исследователей по этому поводу. Ср.: “… В жизни мы никогда не видим просто “зеленое”. Человек с младенческих лет видит зеленую траву, зеленый лист, зеленое платье матери, зеленую игрушку. И быть может, не восприятие игрушки складывается из ощущений зеленого, мягкого, шероховатого и т.п., а, наоборот, восприятие “зеленого” выделяется как вычленение общего свойства травы, листа, платья, игрушки” [Фейгенберг 1986, 12] и “… Мы никогда не воспринимаем индивидуумы, но лишь свойства, качества этих индивидуумов, наблюдаем не дерево, но зелень листвы, форму ствола и т.д. и лишь предполагаем существование дерева” [Тондл 1957, 365].

Аналогичный круг возникает и в том случае, если мы от оппозиции объектов и их признаков-качеств обратимя к рассмотрению противопоставления иного уровня – объектов (неважно, вместе с их качествами или в отвлечении от них) и их пространственно-временных характеристик (нахождение в определенном месте и в определенном времени, равно как и изменение пространственно-временных координат (движение), можно также рассматривать как особого рода “признак” предмета). С одной стороны, выделяя объекты, мы делим на части пространственно-временной континуум (см. о принципах индивидуации выше, (1, 2.3); соответственно, пространственно-временное различие является необходимым условием различия индивидов, “вещей”. Искомый принцип индивидуации, пишет Локк, “очевидно есть само существование, определяющее предмету любого вида его время и место, которые не могут быть общими у двух предметов одного и того же рода” [1985, т.1, 381-382]. Без пространственно-временного различия, констатирует Рассел, невозможна индивидуация, поскольку ”сколько бы качеств мы ни добавили, остается возможность, что другой субъект также имеет их; следовательно, качества не могут быть тем, что конституирует различие субъектов” [Russell 1956, 120]. С другой стороны, как задолго до Эйнштейна доказывали Беркли [1978] и Лейбниц [1983], пространство и время сами относительны: они определяются через вещи. Сущность тождества и различия, говорит Лейбниц, “заключается не во времени и месте… … Скорее вещи должны служить нам для отличения одного места или времени от другого, так как сами по себе последние совершенно одинаковы” [1983, 230, см. также 290-291]. “Место” само, вторит через сотни лет Лейбницу Рассел, есть “только фиксированный ряд пространственных отношений к некоторым объектам, чьи пространственные отношения не изменяются заметно в течение рассматриваемого времени” [Russell 1956,118].

Вечность, неустранимость этого круга [20] приводит к мысли, что в нем есть своя закономерность. И как представляется, решение вопроса, что первично – объекты или признаки, заключается в том, что ничто из них не первично. То, что объекты немыслимы без признаков (в том числе места и времени), а признаки (в том числе место и время) без

объектов, говорит о том, что они продукт разложения единого целого. Поэтому они появляются одновременно, и если бы не было одних, то не было бы и других. Это можно (очень приблизительно) сравнить с разложением воды. Невозможно выделить из воды водород без того, чтобы одновременно не выделился из воды кислород, ибо вода – это соединение водорода и кислорода. Чрезвычайная приблизительность этого сравнения заключается в том, что вода это действительно соединение водорода и кислорода, поскольку водород и кислород могут существовать отдельно, тогда как мир – это такое единство, из которого объекты и признаки могут быть выделены только мысленно. Вот что первично: действительность, мир, тот поток (или вихрь), без конца и без начала, в котором мы плывем и которого мы часть. (И даже эти образные характеристики мира, строго говоря, неверны, см. далее). Все предикаты и все понятия, “идеи” мы извлекаем из этого мира (или, как говорит Юм, из “впечатлений”), разлагая мысленно единое целое на противоположные и предполагающие друг друга концепты: объекты и признаки, индивиды и классы, изменение и постоянство, движение и неподвижность, большое и малое, и т.д., и т.п. И пока мы не разложили это единство на концепты, мы ничего не можем о нем сказать и с трудом даже можем его мыслить, ибо у нас нет для этого средств – понятий; те же концепты, которые мы получаем в результате мысленного анализа “единого”, отражают каждый лишь его отдельные аспекты и поэтому не приложимы к “целому” по определению. Спрашивать (и пытаться ответить на вопросы), какой мир – континуальный или дискретный, постоянный или вечно изменяющийся, состоит ли он из объектов, или из признаков, или из фактов и т.д. – это то же самое, что спрашивать, какого цвета мир. Поскольку все эти концепты извлечены из мира (ведь ничего другого просто нет!), то все это “есть” в мире (это аналитическая истина), т.е. мир и белый, и черный, и синий, и желтый, и красный и т.д.; и континуальный, и дискретный; и изменчивый, и постоянный (ибо если даже он постоянно изменяется, то хотя бы в этом он постоянен!) и т.д. Но это, конечно, то же самое, что сказать, что мир н и к а к о й. Ничего нельзя сказать о мире в целом [Витгенштейн 1994а, 5.61; Рассел 1958, 21], кроме тавтологий типа “Мир есть все то, что имеет место” [Витгенштейн 1958, 1]. Точнее (поскольку когда мы говорим, что ничего нельзя сказать о мире в целом, мы тем самым все-таки что-то говорим о мире в целом), о мире в целом ничего нельзя сказать в положительной форме, но только в отрицательной: что это не … , не … , не … . Скажем ли мы, что мир – это “совокупность вещей”, или что это “совокупность качеств”, или что это “совокупность процессов”, или что это “совокупность фактов”, или что это “четырехмерное многообразие событий” [Кацнельсон 1972, 141; Palek 1968, 35; Витгенштейн 1958, 1.1; Рассел 1957, 326] – все эти определения на каком-то уровне верны, ибо каждое отражает какой-то аспект мира, но в конечном итоге, на первичном (или на конечном) уровне непосредственной, “сырой” реальности неверны, ибо каждое отражает лишь какой-то аспект мира. О том, что непосредственная, “сырая” реальность несводима ни к предметам, ни к признакам, ни к событиям и т.п., красноречиво говорит принципиальная и неустранимая неопределенность указательных определений. Если бы значение какого-то слова (или каких-то типов слов) непосредственно отражало реальность, то мы могли бы исчерпывающим и недвусмысленным образом объяснить его, попросту указав на тот “элемент” реальности, который оно обозначает. Но это невозможно ни для какого типа слов. Предположим, говорит Витгенштейн, кто-то хочет дать дефиницию числа два, произнося “Это называется два” и указывая на два ореха. “Но как можно определить таким образом “два” как таковое? Ведь человек, которому дают такую дефиницию, не знает, к чему хотят отнести название “два”; он сочтет, что словом “два” ты называешь эту группу орехов! … Он мог бы впасть и в противоположную ошибку, приняв имя, которым я бы хотел наделить эту группу орехов, за название числа. И с тем же успехом он мог бы понять имя человека, при его указательном определнии, как имя цвета, наименование расы, даже название страны света. Это значит, что в каждом случае указательное определение может быть истолковано и так, и этак” [Витгенштейн 1994б, 28, см. также 73]. Указательное определение, отмечает далее Витгенштейн, только тогда объясняет значение слова, когда уже ясно, какую роль в языке это слово должно играть [1994б, 30], т.е. является ли оно обозначением индивида, или обозначением рода, или цветообозначением, или обозначает процесс и т.д.

Подчеркнем, что все сказанное отнюдь не означает, что “объекты”, “качества”, “процессы”, “пространство”, “время” и т.д. фикции, создания человеческого ума (как сказали бы Беркли и Кант) и ничего не отражают в действительности [21]. Это утверждение было бы столь же прямолинейным, как и противоположное: что “объекты” и / или “качества” и т.д. существуют непосредственно, как таковые в реальности. Все сказанное означает лишь, что все эти концепты в некоторой степени создания ума, ибо являются продуктом мысленного расчленения действительности и отвлечения от нее (“слова … всегда фрагментарны и … частичны по своему содержанию” [Кацнельсон 1986, 154]), но в то же время все они отражают нечто в действительности (хотя и односторонне), обозначают какие-то ее аспекты. И в этом смысле, хотим мы подчеркнуть, все обозначения предметов и признаков “референтны”, “экстенсиональны”. Полнозначные слова “обязательно предполагают денотативную связь с определенными фрагментами действительности” [Кацнельсон 1986, 154]. Мы можем, объясняя их значение, указать на фрагмент действительности, и хотя такое указание будет, как отмечалось выше, неопределенным, тем не менее данный фрагмент будет, наряду с другими, иметь и тот аспект, который обозначен словом.

3. Семантические полюса и переходные классы слов

3.1. Беспризнаковые “сущности” (предметы, “субстанции”) и несубстанциональные признаки – это только полюса разложения действительности, между которыми располагаются переходные (в той или иной степени) концепты и соответствующие им классы слов [см. и ср. Борщев, Кнорина 1990, 130] [22].

3.2. На одном полюсе находятся дейктические обозначения объектов, и прежде всего наиболее общее и отвлеченное из них – это и его эквиваленты. Слово это обозначает “нечто”, не сообщая о нем ничего и не предполагая (в качестве презумпции) никаких его свойств, кроме того, что это некая особая, нетождественная другим часть мира. Именно это имели в виду Рассел, называвший детерминативы this и that “подлинными собственными именами”, “именами в логическом смысле” [Russell 1956, 201], и Куайн, утверждавший, что “местоимения – это базовое средство референции, имена было бы лучше назвать вместо-местоимениями (pro-pronouns)” [Quine 1952б, 200]. Это и его эквиваленты относятся к наиболее бесспорным жестким десигнаторам [Kripke 1980, 10]. Поскольку это абсолютно лишено признакового содержания, оно является “абсолютным субъектом” предложения, т.е.,используя идею и выражения Аристотеля [1978а], о нем может говориться что-то, но оно само не может “сказываться” ни о чем: Это – дерево / Вася; *Вася / Дерево – это.

3.3. Рядом с дейктическими словами на полюсе предметности находятся имена собственные, В некоторых отношениях, однако, они представляют собой маленький “шажок” в сторону признаков. Если это и т.п. выделяют индивид в мире в целом, то имя собственное выделяет объект внутри естественного или артефактного класса (и, соответственно, содержит информацию о принадлежности объекта к этому классу). “Имя собственное не может быть дано предмету вне его отнесенности к естественному роду или классу артефактов” [Арутюнова 1979, 329]. Сообщение о собственном имени объекта предполагает, что адресату известно, к какому классу принадлежит именуемый объект; соответственно, введению имени собственного объекта предшествует в тексте этап таксономии – отнесения к естественному или артефактному классу [Арутюнова 1979, 323; 1980а, 167-168]: Жил-был сказочный великан. Звали его Кухулин; ??Жил-был Кухулин. Он был сказочный великан.

Таким образом, положение Крипке, что имя собственное является жестким десигнатором и обозначает один и тот же объект, как бы ни менялись его признаки, может быть принято с той оговоркой, что это варьирование допускается в пределах естественного или артефактного класса. “Родовые признаки предмета … всегда очень ясно проступают в именах собственных … Сколь бы ни менялись свойства Аристотеля на протяжении его жизни и во всех возможных мирах, предел варьирования задан его принадлежностью к человеческому роду. Перестав быть человеком, он перестал бы быть Аристотелем” [Арутюнова 1979, 331]. Но это, конечно, не затрагивает существа анализа Крипке. То, что имя собственное относится к объекту некоторого известного говорящим класса, составляет презумпцию его употребления. Ведь “сущность” индивида, как он обозначен именем собственным, не в том, что он относится к определенному классу (об этом сообщает имя естественного или артефактного класса), но в том, что он отличается от всех других объектов этого класса, уникален, и единственное, что говорит об этих отличиях имя собственное, – это то, что он как-то отличается от всех других объектов этого класса. Для успешной номинации объекта не требуется, чтобы адресату было известно, чем именно данный объект отличается от других представителей этого же класса, ср. типичный зачин текста: Жил-был один человек. Звали его Франц.

Поскольку имя собственное, в отличие от дейктических показателей, закреплено за определенным объектом и поскольку это собственное имя, в принципе, отличается от собственных имен других объектов, обладание тем или иным именем является признаком объекта. Соответственно, имя собственное, в отличие от дейктических показателей, имплицирует наличие этого признака (обладание таким-то именем) у объекта [ср. Russell 1956, 243; Kripke 1980, 68-70] или сообщает о нем. В последнем случае оно имеет так называемое автонимное употребление, т.е. обозначает не внеязыковой объект, но само себя [Quine 1952а, 78-79; 1953].

Анализ Крипке упрощает положение с именами собственными и еще в одном отношении. А именно: рассматривая имена собственные на наиболее абстрактном, собственно языковом уровне и в чисто референтном аспекте, он игнорирует их текстовые (точнее, внутритекстовые) функции и связанные с ними содержательные особенности. “Милль и его последователи, – отмечает О.Есперсен, – слишком много внимания уделяли тому, что можно назвать словарным значением имени, и очень мало занимались его контекстуальным значением в той конкретной ситуации, в какой оно произносится или пишется” [1958, 71]. Между тем при контекстуальном исследовании собственных имен ситуация с их признаковым содержанием предстает в ином свете. Ведь не случайно, в конце концов, возникла и укрепилась дескриптивная теория значения имен собственных, и было бы ошибкой рассматривать ее просто как ошибку Фреге и Рассела. Очевидно, что у них были очень хорошие основания трактовать значение собственных имен именно так, как они это сделали, так же, как у Есперсена, утверждавшего, что “бóльшим количеством признаков обладают имена собственные, а не нарицательные” [1958, 71].

Очевидно, что по-своему правы и Милль с Крипке, и Есперсен. Как таковое, в системе языка имя пусто. Но оно не случайно пусто. Оно пусто для того, чтобы быть наполненным. Так пуст бокал, когда в него ничего не налито. И именно потому, что оно пусто, имя собственное способно наполняться разнородным и разнообразным содержанием в процессе своего функционирования [ср. Searle 1971, 139-140]. Но это содержание не прикреплено жестко к имени. (Так мы можем выплеснуть из бокала воду и налить туда вино). Информация, ассоциируемая с именем, может варьировать от (почти) нуля до (практически) бесконечности. “Когда вы слышите о каком-нибудь человеке в первый раз или в первый раз встречаете его имя в газетах, – пишет Есперсен, – вы не знаете о нем ничего, кроме имени; но чем больше вам приходится слышать о нем и видеть его, тем больше его имя наполняется для вас содержанием. Подобным же образом, по мере того как вы читаете роман, возрастает и ваше знакомство с персонажем романа” [1958, 72].

Возрастание дескриптивного содержания, ассоциируемого с именем собственным, в ходе его функционирования обусловлено тем, что имена собственные выполняют в тексте анафорическую роль [ср. Арутюнова 1979, 329]. В этом отношении они подобны местоименным анафорическим средствам (с которыми они конкурируют) [23]. Последние

сами по себе так же пусты семантически и так же при употреблении наполняются содержанием, заимствуемым из предтекста. Однако имя собственное, по очевидным причинам, является гораздо более мощным средством анафоры: оно обеспечивает отсылку на протяжении текста неограниченной длины, а также всей совокупности текстов, произведенных (и производимых) языковым коллективом в целом. Соответственно, оно способно накапливать неизмеримо больше информации.

Хотя в общем случае при функционировании имени происходит накопление признаков, этот процесс может не иметь места (обозначения мифических существ типа Пегас) или поворачивать вспять (имена ушедших из мира объектов, напр., Гомер). В обоих случаях может наблюдаться стабилизация некоторого минимального признакового содержания, в результате чего имя действительно начинает напоминать “скрытую дескрипцию” [ср. Арутюнова 1979, 330-331].

Имена собственные, накопившие признаковое содержание, могут употребляться в роли идентифицирующего предиката: Кто это? – Это Вася. Такое употребление невозможно, если имя для адресата еще пусто. В этом случае имя, помещенное в позицию предиката, сообщает о самом себе: Это Вася = Этого человека зовут Вася.

3.4. Особый семантический тип образуют имена естественных классов (родов): человек, тигр, береза, лимон, вода и т.д. Первичной, базовой функцией этих имен является таксономическая (классифицирующая) предикация: Это – золото. Об этом свидетельствует как семантическая элементарность таксономического предиката, в сравнении с значением тех же имен в других синтаксических позициях, так и формальная немаркированность этой синтаксической функции (в русском языке) – имена в роли таксономического предиката не только не нуждаются в актуализаторах, но и не допускают их. Употребление имени естественного класса в позиции субъекта или объекта носит вторичный характер. Имя класса в этих случаях представляет собой “замаскированный” таксономический предикат к субъекту, имплицируемому предикатом предложения: Я встретил единорога = ‘Я встретил X, и Х – единорог’ [Рассел 1982; Фреге 1978; Bach 1968]. Поэтому в дальнейшем мы будем иметь в виду то значение, которое имеют имена естественных классов в позиции таксономического предиката.

Через всю историю философской и лингвистической мысли, начиная с Аристотеля [см. Чанышев 1989], проходят колебания в отнесении классифицирующего значения к предметному или признаковому типу. Как представляется, попытки непременно отнести (или свести) значение родовых имен к значению одного из полярных семантических типов проистекают из почти непреодолимой подсознательной потребности нашего “метафизического” (по словам Гегеля) рассудка максимально дискретизировать и упростить картину мира, в том числе и картину языка как его части. Силы концептуального притяжения противоположных полюсов в конце концов, однако, уравновешивают друг друга, и результат все-таки (фактически) оказывается где-то посередине. Так произошло в теории Аристотеля, который относит “род” и “вид” к “сущностям”, но к сущностям “вторым”, которые являются “сущностями” в меньшей мере, чем “первые сущности” (индивиды) и которые “скорее … означают некоторые качества” [1978а, 59].

В этой ситуации наиболее адекватным решением представляется отбросить навязываемое врожденной привычкой мыслить полярными оппозициями убеждение, что любое знаменательное слово обозначает либо “предмет”, либо “признак”, и принять более богатую семантическую онтологию [ср. Хинтикка 1980, 340-341], включающую, наряду и наравне с “индивидами” и “признаками”, “естественные роды”. Значение естественного рода представляет собой промежуточный, переходный (между “индивидами” и “признаками”) тип [ср. Арутюнова 1980а].

Как показали Крипке и Патнэм, значение имен естественных классов образовано по образу и подобию индивидных концептов [Kripke 1980; Крипке 1982; Putnam 1977; Патнэм 1982; см. также Schwartz 1977; Петров 1979; Арутюнова 1980а]. Объединяя объекты в один естественный класс, человек опирается на их признаки. Однако эти признаки играют вспомогательную роль: они помогают, по выражению Крипке, “фиксировать” референцию имени, но не определяют ее. Выделив “образчик” класса (или их серию) посредством тех или иных признаков и присвоив ему (классу) имя, мы в дальнейшем отвлекаемся от этих (и всех других) признаков и употребляем имя как жесткий десигнатор. Каждый из этих признаков в отдельности не обязателен в том смысле, что наличие его у объекта не необходимо для того, чтобы он мог быть референтом имени. Единственное условие, которому должен отвечать объект для того, чтобы быть референтом имени – это быть того же рода, что и “образец”. Сколько бы признаков золота ни имело вещество, похожее на золото (например, пирит железа), оно не будет золотом, если не относится к тому же роду, что и “настоящее”, “образцовое” золото. Каким образом носитель языка определит, относится или не относится объект к “тому же роду” – это совсем другой вопрос, вопрос другого уровня. Один обратится к внешним признакам, другой проведет эксперимент (например, капнет на вещество кислотой), третий положится на мнение знатоков-экспертов. Так, покупатель в магазине обычно удовлетворяется надписью на этикетке “золото” как достаточным свидетельством, что то, что он покупает, действительно является золотом (а не подделкой). Представления о свойствах какого-либо рода объектов различны у разных людей и меняются с течением времени (так, когда-то не было известно, а кто-то и сейчас не знает, что вода – это H2O). Тем не менее при любом повороте событий, при любом уровне информированности, как бы ни менялись признаки класса объектов в актуальном и возможных мирах (так, мы можем вообразить, что где-то обнаружили синее золото или что ученые установили, что вода на самом деле не H2O и т.д.), сохраняется инвариант в понимании имени естественного класса. А именно: что оно обозначает некоторый класс, все члены которого имеют некую особую сущность, одинаковую у всех членов данного класса и как-то отличающуюся от “сущности” членов других классов. И только! [24]

Все сказанное выше о значении имен естественных классов отражает лишь одну сторону медали. Но есть и другая, сближающая таксономические имена с предикатными, признаковыми словами. Хотя естественные классы обладают, как и индивиды, бесконечным количеством признаков, все-таки одна “бесконечность” бесконечно больше другой. Ведь класс характеризуют только те признаки из бесчисленного множества признаков объекта, которые он имеет общими с другими объектами этого же класса, если не со всеми, то хотя бы большинством или значительной частью. Соответственно, хотя признаки, ассоциируемые с таксономическими именами, как и признаки, ассоциированные с именами индивидов, разнородны, диффузны, недостаточно четко отделены друг от друга и не обязательны [Арутюнова 1976, 335; 1980а, 183-184], они гораздо четче, дискретнее и, так сказать, “обязательнее”, устойчивее, чем признаки, связываемые с именами индивидов. Поскольку представители классов встречаются говорящим неизмеримо чаще, чем какой-либо конкретный индивид, их общие признаки в соответствующей степени сильнее, теснее ассоциируются с именами; поскольку классы гораздо известнее языковому коллективу в целом, чем отдельные их представители, признаки, ассоциируемые с их именами, в той же степени более общезначимы.

Можно сказать, что все это отличия в степени, в количестве. Но это количество очевидно достигает здесь той черты, за которой имеет смысл говорить о новом качестве значения. Этот факт затушевывается тем, что характеризуя это качественно новое значение, мы описываем его посредством той двухчленной понятийной системы (“объект” – “признаки”), которую хотим отвергнуть. Тем самым мы представляем, концептуализируем это значение как “совокупность признаков”. Однако, поскольку другие концептуальные средства просто отсутствуют, у нас нет иного выхода (если не считать выходом справедливое, но малоинформативное определение значения через само себя: таксономическое значение – это таксономическое значение, а не предметное и не признаковое). Поэтому мы описываем его через “признаки”, делая, однако, оговорки, что это признаки такие-то и такие, что подразумевает, что эти “признаки” не совсем признаки. Значение таксономического имени нельзя свести к какой-то сумме признаков,

даже “необязательных”, “диффузных”, “слаборасчлененных” и т.д. Это золото ¹ *Это желтое, дорогое,тяжелое и т.д., хотя бы потому, что перечень признаков принципиально неисчерпаем, сказав же, в ответ на вопрос “Что это?”, “Это золото”, мы сказали все, что нужно и можно было сказать.

3.5. Любопытную, хотя и небольшую, семантически переходную группу слов составляют (разношерстные в морфолологическом отношении) слова с так называемым “событийным” [25] значением: дождь, ветер, снег (=снегопад), буря, рассвет, закат, ночь, пожар, осень, зима, жара, холодно, морозит, светает, смеркается и т.д. Слова эти отражают действительность, не расчленяя ее на “предметы” и “признаки”, и поэтому наиболее близки к ней. “Наиболее конкретно, и в этом смысле непосредственно и прямо, выражают действительность событийные значения, близкие в этом отношении к предложениям” [Кацнельсон 1972, 143]. Слова эти не расчленяют действительность на объекты и признаки потому, что в данном случае нет надобности иметь специальный набор предметных слов, которые бы отражали варьирование объектного аспекта описываемых ситуаций – просто потому, что в действительности нет такого варьирования. Ситуации, обозначаемые событийными словами, таковы, что во всех случаях включают один и тот же “объект”. Это – весь наличный, актуальный и релевантный для говорящих мир [26] (Мороз! Светает; Смеркается; и т.п.). Что касается потенциального расчленения значения слов типа дождь на субстанцию – “капли воды” – и процесс – “падение с неба на землю”, то язык обходится без такового как вследствие стандартности происходящего во всех случаях процесса, так и вследствие малого разнообразия регулярно падающих с неба объектов (капли воды, хлопья снега, кусочки льда).

3.6. Переход к признаковому значению знаменуют собой “имена номинальных классов”, как окрестил их С.Шварц [Schwartz 1977], или “предикатные существительные”, в терминологии Н.Д.Арутюновой [1976], или “нежесткие десигнаторы”[27], по Крипке [1982; Kripke 1980]. Значение имени номинального класса (напр., блондин, нахал, холостяк, юрист и т.д.) состоит из ограниченного числа четких, дискретных, обязательных признаков, о которых имя сообщает в позиции предиката и которые определяют его референцию в роли субъекта или объекта предложения, а именно: имя приложимо к тому и только тому объекту, который имеет признаки, образующие его значение [Крипке 1982; Kripke 1980; Schwartz 1977; Арутюнова 1976]. Номинальные классы не предполагают никакой иной сущности, кроме той, которая создается языковым (номинальным) определением, дескрипцией. Так, “сущностью” нахала является то, что он нахален, “сущность” учителя исчерпывается тем, что он учит детей в школе, а брюнета – цветом его волос [28].

Хотя значение имен номинальных классов имеет признаковый характер (в соответствии с чем их основной и типичной функцией в предложении является предикация), оно менее абстрактно, чем значение “чистых” предикатов – глаголов, прилагательных (качественных) и наречий. Ведь номинальные классы выделяются внутри естественных классов и поэтому включают в качестве презумпции значение естественного рода. Так, учитель – это ‘человек’, а холостяк, кроме того, и ‘мужчина’. В значение многих имен номинальных классов могут проникать (в большей или в меньшей степени) разнородные, диффузные признаки денотативного класса, в результате чего вокруг номинального ядра значения имени образуется как бы ореол значения естественного класса [Арутюнова 1976, 346; Шатуновский 1983; ср. также Katz 1979, 111]. Так, с именем боксер, помимо обязательного признака ‘занимается боксом’, ассоциируются разнородные, диффузные признаки, свойственные боксерам, как-то: сутулость, длинные руки, расплющенный нос и т.п., создавая образ “естественного класса” боксеров.

3.7. Крайнее положение на шкале “объект – признак” занимают монофункциональные предикаты – глаголы, (качественные) прилагательные и наречия.

3.8. Разумеется, шкала эта гораздо более континуальна, чем это представлено в нашем кратком очерке. Так, имена классов артефактов (дом, книга, игла, пила, стол и т.д.), примыкая по характеру функционирования к именам естественных классов, несколько сдвинуты на семантической шкале, вследствие наличия в их значении выделенного функционального компонента, в сторону признакового полюса , к именам номинальных классов [Арутюнова 1980а, 203-210]. По некоторым особенностям своего значения приближаются к именам естественных классов “имена уникальных предметов мироздания”, такие, как солнце, луна, земля [Арутюнова 1979, 329]. Различны по степени абстрактности – конкретности “чистые” предикаты [Арутюнова 1980а, 227; Уфимцева 1974, 98-99; Кацнельсон 1972, 144], ср. также типы прилагательных в [Vendler 1968]. Вместе с тем на этой шкале четко просматриваются 3 “сгущения”, 3 основные концептуальные точки координат. Это “индивиды”, “естественные классы (роды)” и “признаки”.

4. ‘Связка’ как обязательный компонент семантической структуры предложения

(пропозиции)

4.1. Для того чтобы описать фрагмент действительности (вечно новой, ибо если даже ничего не изменилось, то все равно изменился момент времени, он уже новый, а в новый момент времени все могло бы быть иначе; поэтому если даже ничего не изменилось, то новым является то, что ничего не изменилось), мы должны предварительно расчленить его мысленно на “старые” аспекты – такие, которые уже были в этом же фрагменте в прошлом или повторялись в других фрагментах и которые (главное) запечатлены в словах языка – с тем чтобы подвести их, хотя бы приблизительно, под “старые”, известные собеседнику слова. Однако “лексический анализ … чреват синтаксическим синтезом. Все то, что было разорвано, должно быть вновь соединено” [Арутюнова 1980а, 225] – с тем чтобы вернуться к действительности или хотя бы приблизиться к ней. “Чтобы от языка с его односторонними лексическими образованиями приблизиться к живой реальности, необходима речь, минимальными единицами которой являются предложения. Соединяя слова в предложения, речь воссоздает образы целостных событий” [Кацнельсон 1986, 153-154]. “Система языкового типа, – отмечает Карл Бюлер, – строит каждую законченную … репрезентацию в два шага, которые следует разграничивать путем абстракции: выбор слов и построение предложения ( …). Первый класс языковых структур и соответствующих установлений как бы преследует цель разорвать мир на части, расчленить на классы вещей, процессов и т.д., разделить на абстрактные аспекты, каждый из которых коррелирует со знаком, в то время как второй класс стремится заранее предоставить знаковые средства для конструирования того же самого (репрезентируемого) мира на основе отношений”[1993, 70] [29]. Не может быть ни предметов без признаков, ни признаков без предметов; не может быть “пустого” пространства, не “наполненного” объектами, и времени, не заполненного процессами и событиями, происходящими с объектами, равно как и нет объектов вне времени и пространства. Соединяя все это вместе, мы получаем то, что уже может быть[30].

Однако только может быть, что значит: может и не быть. Хотя, по словам Юма [1965, 92], все наши простые идеи – и, соответственно, элементарные значения – происходят из “впечатлений”, т.е. отвлечены от, извлечены из действительности, их комбинации, по словам того же Юма, могут не иметь соответствующих “впечатлений” [1965, 91], т.е. не соответствовать действительности, поскольку эти комбинации создаются мыслью, умом. Поэтому для завершения описания фрагмента действительности необходимо получившуюся в результате соединения объектов, признаков и т.д. концептуальную структуру соединить с миром (от которого и были отвлечены все ее составляющие). “Сочетание имени с предикатом и его результат”, пишет Ю.С.Степанов, “в … естественном языке … лишь первый этап предикации; второй этап заключается в утверждении или отрицании предикации относительно действительности” [1985, 284]. “Законченное утверждение, – отмечает Э.Бенвенист, – в силу того только факта, что это утверждение, подразумевает отношение высказывания к другому ряду явлений – к действительности. К грамматической связи, объединяющей члены высказывания, имплицитно добавляется “это есть!”, которое устанавливает связь между языковым рядом и системой действительности” [1974, 170] [31]. Каждое повествовательное (или, по Остину [1986], констативное) предложение является в некотором смысле предложением существования с областью бытия ‘весь мир’ [см. Арутюнова, Ширяев 1983]. Ср. утверждение Л.Витгенштейна: “Предложение изображает существование и несуществование атомарных фактов” [1958, 4.1], а также традиционное рассмотрение соотнесенности содержания предложения с действительностью в качестве одного из его главных конституирующих признаков [Виноградов 1975, 267; Грамматика 1954, 80; Русская грамматика 1979, § 893; Русская грамматика 1980, т.2, § 1894].

Подчеркнем, что речь здесь идет о мире не как о референте предложения, пропозиции [ср. Frege 1952, 63-64; Льюис 1983, 218], но о ‘мире’, ‘действительности’ как компоненте значения предложения (пропозиции). ‘Мир’ как компонент пропозиции это, разумеется, не сам мир, но его концепт, мысленная, концептуальная “картина мира”. Как заметил Фреге, “комбинацией субъекта и предиката можно достичь только мысли, и никогда не перейти от мысли к референции, от мысли к истинностному значению” [Frege 1952, 64]. Мы не можем, исходя только из значения предложения, если оно не является логически истинным, определить, истинно оно или ложно. Но даже ложное (фактически) предложение говорит своей формой о себе, что оно истинно, точнее, что то, о чем в нем говорится, есть, имеет место в действительности. (Иначе лгать было бы невозможно).

4.2. Сказанное выше объясняет взаимосвязь между структурными и семантическими (референциальными) свойствами пропозиции, отмеченную ранее (1, 1.4). Пропозиция должна быть соединением концептов определенного рода, потому что в противном случае она не будет описанием положения вещей и тем самым пропозицией. Поскольку пропозиция всегда есть соединение концептов, ее обязательным компонентом является “идея” соединения, “совмещения” образующих ее концептов, или, как мы будем называть в соответствии с давней традицией этот компонент – ‘связка’. Собственно говоря, при подобном понимании связки это утверждение является аналитической истиной, тавтологией. Вопрос не в том, есть ли в этом в этом смысле связка в предложении, но в том, насколько полезно это понятие, не является ли оно лишней сущностью, подлежащей удалению с помощью “бритвы Оккама”. Если в традиционной логике и грамматике связка рассматривалась как важный и необходимый компонент суждения и предложения (см., напр.,[Ломоносов 1895, 105-106]), то в более новых направлениях она была удалена из анализа как бесполезный и избыточный конструкт. Ср. выражающее квинтэссенцию последнего подхода рассуждение Пирса: “Предложение должно иметь актуальный Синтаксис … Это наблюдается во всех предложениях. Со времени Абеляра было обычным делать этот Синтаксис третьей частью предложения под именем Связки. [ ... ] Но ясно, что нельзя избежать потребности в Синтаксисе, рассматривая Связку как третью часть предложения; и проще сказать, что она представляет собой только случайную форму, которую может принимать Синтаксис” [1983, 159-160].

В последнее время, однако, наметилась переоценка роли связки ([Арутюнова 1980б; 1988а, 132-152], см. также [Селиверстова 1990, 36-39] и [Зиновьев 1970, 98], где фактически вновь вводится в логический аппарат связка под названием “оператор предикативности”). Не приводя здесь специальных аргументов, отметим, что, по нашему убеждению, понятие связки чрезвычайно важно и даже необходимо в лингвистическом описании. Развернутым доказательством этого является вся данная работа.

Как следует из изложенного выше, в семантической структуре предложения (первичного, синтаксически непроизводного) имеются, в типичном случае, не одно, а два “соединения”, две ‘связки’. Первое – это соединение ‘предмета’ и ‘признака’ – или, по крайней мере, “более предметного”, более конкретного значения с “более признаковым”, более абстрактным, значения “денотативного типа” с значением “сигнификативного типа” [Арутюнова 1976, 37]. Второе – соединение полученного предметно-признакового значения с ‘миром’. Эти ‘связки’ не находятся на одном уровне: связка ‘есть (в действительности, в мире)’ [32] занимает вершинное положение в семантической структуре.

В соответствии с наличием в семантической структуре предложения двух “соединений” разного уровня, термин пропозиция употребляется в двух различных по “объему” смыслах. Пропозиция в полном и собственном смысле этого слова – это семантическая структура (повествовательного, констативного) предложения, взятая в полном объеме, вместе с компонентом ‘есть(в действительности)’. Последний, в духе идей Ш.Балли [1955], может быть назван “модальной связкой”. В более узком смысле пропозиция представляет собой предметно-признаковую концептуальную структуру, “структуру, объединяющую денотативное и сигнификативное значения” [Арутюнова 1976, 37], отвлеченную от модального компонента. Такую структуру, опять-таки в соответствии с идеями Балли, можно назвать “диктальной пропозицией”, а входящую в нее связку – “диктальной связкой”. В последнем случае, правда, часто говорят не о пропозиции как таковой, но – осторожнее – о “пропозитивном значении” [Арутюнова 1976, 70; 1985].

Не всякое предложение, впрочем, содержит две ‘связки’. Предложения некоторых типов лишены диктальной связки и содержат только – в эксплицитном или имплицитном виде – модальную связку ‘есть (в действительности)’[33]. Таковы, например, предложения, образованные “событийными” словами. Такие слова, как было отмечено выше (1, 3.5), отражают действительность, не расчленяя ее на объекты и признаки, и поэтому эквивалентны (не по структуре, но по значению) диктальной пропозиции. Соответственно, эти слова очень легко и просто превратить в предложения [Кацнельсон 1972, 143; Арутюнова 1976, 76]: для этого достаточно эксплицитно или имплицитно соединить их с концептом действительности: Зима (=‘имеет место зима’); Дождь / Идет дождь; Смеркается; Дует; Пожар!  и т.д. (подробнее о преобразовании в предложения “событийных” и “смежных” с ними слов (типа звонок, шум и т.п.) см. [Арутюнова 1976, 75 и далее] ). Только одну – модальную – связку содержат также предложения, говорящие о существовании объектов (Пегас существует), и предложения типа Улица; Фонарь; Аптека, содержащие идею наличия, бытия в имплицитном, “подразумеваемом” виде [Пешковский 1956, 174].

5. Номинализации

Как представляется, не прибегая к понятию связки, невозможно построить стройную и непротиворечивую теорию номинализаций. Не случайно именно на материале анализа номинализаций был сделан решительный поворот к переоценке роли связки в предложении [Арутюнова 1980б].

Предложение может быть “свернуто” (транспонировано) в именную группу (ИГ) – с тем, чтобы затем быть помещено в позицию терма в другом предложении [34]. Семантико-синтаксической вершиной свертки (= ее главным, подчиняющим членом) может стать любой из конституентов предложения [Арутюнова 1988а, 141]. Предложение может быть трансформировано в ИГ так, что в вершине последней будет какой-либо предметный терм, чаще всего – субъект (“свертка” к субъекту, атрибутивная конструкция): Женщина поет ® женщина, которая поет / поющая женщина [см.: Vendler 1968; Babby 1975; Падучева 1980а]. Предложение может быть трансформировано в ИГ, вершину которой образует его “бывший” предикат (свертка к предикату, так наз. полная номинализация): Женщина поет ®  пение женщины. Однако какой компонент в семантико-синтаксической вершине так наз. неполной номинализации, осуществляемой без превращения предиката в имя простым присоединением номинализирующего союза – (то), что женщина поет? Ясно, что это не предикат: ведь в этом случае полная и неполная номинализации были бы всегда эквивалентны; фактически же такая эквивалентность имеет место только в особых условиях (об этом далее): Мне нравится ее пение ¹ …(то), что она поет; Зелень листвы радует глаз ¹ ? То, что листва зеленая, радует глаз; Весь город говорил об убийстве ¹ … о том, что убили, … о том, как убили  и т.д. [ср. Кубрякова 1981, 189]. То, что вершиной неполной номинализации не может быть предикат, следует также и из того, что далеко не каждое предложение содержит в себе собственно предикат – слово с признаковым значением, и, соответственно, не каждое предложение может быть свернуто в полную номинализацию (Это – Петя ® ?), однако каждое констативное предложение может быть превращено в неполную номинализацию: … ® (то), что это Петя. Следовательно, делает вывод Н.Д.Арутюнова, в вершине неполной номинализации находится компонент, который есть любом предложении – “предикативное отношение”, связка [1980б, 357; 1988, 141].

Рассмотрение связки как одного из конститутивных элементов предложения позволяет увидеть и объяснить соответствие между формальной и семантической стороной номинализаций. Атрибутивная свертка выносит в вершину предметный терм и, соответственно, имеет (в типичном случае) общее предметное значение; полная (словообразовательная) номинализация выносит в вершину признаковое слово – предикат и, сответственно, имеет (в общем случае) значение признака (качества, процесса, действия, состояния и т.д.); и, наконец, неполная номинализация, имеющая в вершине ‘связку’, получает значение “пропозиции” (“суждения”) или “факта”.

Эта гармония нарушается в результате экспансии семантической структуры с вершинной связкой в область атрибутивных конструкций и полных номинализаций. Это происходит в контексте предикатов, управляющих связкой [Арутюнова 1988а, 135-137], создающих “контекст для факта или суждения” [Падучева 1980а, 25]. В контексте этих предикатов (поскольку они не допускают иного понимания подчиненной им предикации, кроме как с вершинной связкой) имеет место своего рода нейтрализация противопоставления “сверток” разного вида: любая свертка понимается в значении “пропозиции” или “факта”. Напр.: … На судессылались на удлиненные конечности некоторых из них и на нераскаянные их лица (К. Петров-Водкин) = … на удлиненность их конечностей и нераскаянность их лиц = … на то, что конечности их удлинены и лица нераскаяны (пример из [Арутюнова 1976, 134] ); В пропущенном мяче его вины нет = … в том, что мяч был пропущен; Его план провалился из-за опоздавшего поезда = … из-за опоздания поезда = … из-за того, что поезд опоздал.

6. Выражение связки. Связочные слова

6.1. Идея связи концептов в предложении может быть выражена разными средствами.

(1). Наиболее экономным и распространенным способом выражения ‘связки’ является простое соположение, соединение слов в предложении, подкрепляемое во многих случаях и во многих языках формальными внутрисловными показателями синтаксической связи [Балли 1955, 120; Russell 1956, 316]. Соединение слов служит в этом случае иконическим знаком соединенности выражаемых ими концептов [ср.: Jacobson 1966; Haiman 1980].

(2). Идея соединения концептов может также выражаться специальным словом [ср. Russell 1956, 316]. В этом случае мы имеем дело с собственно связками, связками в “чистом виде”.

(3). Наконец, идея связи может совмещаться в слове с другими компонентами значения.

Разумеется, между (2) и (3) нет резкой границы, но имеется постепенный переход, в соответствии с возрастанием в значении слов веса номинативных, “вещественных” компонентов.

Наиболее очевидно наличие связки как особого компонента предложения в случае (2); в случаях (1) и (3) она, говоря словами Ломоносова, “потаена” [1895, 105]: в одном случае – в синтаксисе, в другом – в лексическом значении слова.

Как было отмечено в (1, 4.2), предложение в типичном случае содержит две связки – модальную и диктальную. Эти связки могут выражаться раздельно, может быть также эксплицирована только модальная связка (в тех случаях, когда она в коммуникативном фокусе). Однако в большинстве предложений связка ‘есть (в действительности)’ не получает отдельного выражения, но выражается совместно с диктальной связкой глаголом-связкой того или иного типа, или личной формой “полнозначного” глагола (вместе с значениями времени и лица) [35], или (чисто синтаксическим способом) просто соединением субъекта и предиката (темы и ремы). Тенденция к слиянию двух в принципе разных связок объясняется закономерностями построения предложения в связном тексте. Как отмечалось выше (1, 4.1), для того, чтобы отразить фрагмент действительности, необходимо соединение концептов объектов, естественных родов, признаков, места, времени и мира. Однако далеко не всякое предложение представляет собой акт соединения всех этих компонентов. Таким образом обычно строятся только интродуктивные (открывающие текст) предложения [ср. Арутюнова 1976, 359; 1980а, 167]. Ср. типичные зачины сказок: Давным-давно был в Англии король; Жила-была в деревне бедная старушка; Жил на опушке дремучего леса бедный дровосек; В давние времена на берегу моря жил бедный рыбак по имени Кендзо Синобу и т.п. Подчеркнем, что в интродуктивном предложении все эти компоненты должны присутствовать (хотя бы в имплицитном виде). Так, значение естественного рода (таксономический предикат) в примерах выше скрывается в номинальных обозначениях (король – тоже ‘человек’), указание на время – в аффиксах глагола, о признаках объекта сообщают имена номинальных классов и определения к ним; модальная связка выражается совместно с локативной связкой словами жил и был. Пропуск хотя бы одного компонента (например, признакового) делает предложение аномальным, ср.: Есть у меня один знакомый и *Есть у меня один человек; **Есть один человек; ***Есть человек; Был в Риме знаменитый историк Тацит (М.Гефтер. В предчувствии прошлого) и ?Был знаменитый историк Тацит; *Был в Риме Тацит; Жил старик со своею старухой у самого синего моря и ?Жил старик со своею старухой; *Жил старик. Заметим при этом, что номинация (указание на собственное имя объекта) не является необходимым этапом интродукции ( как отмечалось выше, текст может обойтись вообще без собственных имен). Поскольку, однако, обладание определенным именем является признаком объекта, указание на имя делает приемлемым интродуктивное предложение в тех случаях, когда не сообщается ни о каких других признаках объекта, ср.: *Жил-был человек и Жил-был человек по имени Кендзо Синобу.

В дальнейшем, когда фрагмент действительности в общих чертах обрисован – “сущности” соединены с “признаками”, “местом”, “временем” и “миром”, каждое последующее предложение не рисует “картину” заново, но лишь добавляет к ней какой-то новый “мазок” [ср. Мартемьянов 1964, 139].Тема предложения в этом случае анафорически, в сжатом виде представляет всю уже обрисованную картину, рема добавляет к ней новый “штрих”. Поскольку тема предложения репрезентирует “кусочек действительности”, то соединяя с ней концепт, выраженный ремой, мы тем самым соединяем последний с ‘миром’[36].

6.2. Среди лексических средств наиболее чистыми показателями “соединения” являются быть (есть, был, будет и т.д.), являться, иметь  и т.п. (и их эквиваленты в других языках). Слова этого (и только этого) типа относятся традиционно к связкам и рассматриваются как грамматические, “формальные” элементы, лишенные “реального”, “вещественного” значения [Пешковский 1956, 217, 220, 257]. Однако даже эти “чистые” связки неодинаковы в степени своей “чистоты”, и из них “только один глагол быть является идеальной связкой, т.е. связкой, абсолютно лишенной словарной индивидуальности” [Там же, 253].

Глагол быть (как и его эквиваленты в других языках) традиционно считается многозначным, и только в одном из своих значений он рассматривается как связка [Пешковский 1956,220; Chvany 1975; САН]. Б.Рассел, вслед за Г.Фреге, выделяет 3 основных значения слова есть (is) в английском языке: 1) смысл, в котором оно утверждает бытие; 2) смысл тождества; 3) смысл предикации [Russell 1903, 64]. К этим значениям иногда добавляется есть “включения” [Кириченко 1971] и локативное есть [Лайонз 1978, 412; САН]. Эти значения – по крайней мере, основные из них, к которым, по общему мнению, относятся значение связки и значение бытия, существования – обычно рассматриваются как совершенно разные и не связанные друг с другом. Так, по мнению Э.Бенвениста, “нет никакой естественной или необходимой связи между глагольным понятием “существовать, быть, иметься в действительности” и функцией “связки” [Бенвенист 1974, 205]. “Беда рода человеческого, – утверждает Б.Рассел, – в том, что он выбрал одно и то же слово is для выражения … столь различных идей, – беда, от которой язык символической логики его, разумеется, избавляет” [Рассел 1982, 46] [37].

Против традиционного взгляда “восстал” Я.Хинтикка. “Есть” тождества, предикации, существования и включения классов, утверждает Хинтикка, – синонимы. Поэтому Фреге и Рассел, Куайн и Дэвидсон, Хомский и Лакофф – все они ошибались [1980, 323]. Не отрицая, что имеются различия между разными использованиями слова есть, Хинтикка полагает, что они не дают оснований говорить о разных значениях этого слова. “В английском языке не существует предложения, которое допускало бы различные истолкования только благодаря многозначности связки “есть”. … Следовательно, сколько бы смыслов ни приписывала связке “есть” некоторая теория, различия между разными использованиями этой связки всегда можно объяснить с помощью контекста” [Там же, 345]. “… Различное использование слова “есть” отличается одно от другого благодаря контексту. Поэтому нет необходимости постулировать существование различных смыслов связки “есть” [Там же, 330].

Возможно, позицию Хинтикки нельзя принять безоговорочно. Очевидно, что он “заостряет” ситуацию. В частности, бытийное и связочное значения быть различаются в русском языке не только контекстом, но и – в некоторой степени – формой самого глагола (противопоставление Æ и есть в форме наст. врем. [см. Chvany 1975] ) и формой синтаксической конструкции (последнее различие есть и в английском языке). Что, однако, надо принять и подчеркнуть – это то, что во всех “значениях” или “использованиях” глагола быть (не так уж важно, как их назвать) имеется, по крайней мере, общий “семантический корень”, некий инвариант. Функционально-семантическое единство всех вариантов быть подтверждается и тем – вряд ли случайным, как считал Э.Бенвенист [1974, 205] – фактом, что в большинстве индоевропейских языков одно и то же слово употребляется как в функции связки, так и в качестве глагола существования. Показательным в этой связи является также отсутствие четких границ между предложениями тождества, существования, предикации и включения [ср. Хинтикка 1980, 322]. Разве не сообщают по сути предложения характеризующей предикации о бытии, наличии у предмета признака? Разве не может это значение быть выражено в форме бытийной конструкции (У предмета есть признак)? Ср. размытость области бытийных предложений, ярко показанную в [Арутюнова, Ширяев 1983].

Функционально-семантическая общность всех значений / употреблений глагола быть  заключается в том, что во всех своих “значениях” быть (есть, Æ ) является показателем или, точнее, “оператором” соединения, “совмещения” некоторых концептов. И в этом смысле быть во всех своих значениях является связкой. Глубинная суть этого оператора остается неизменной во всех употреблениях; различия обуславливается тем, какого рода термы, с какого типа значением он соединяет. В предложениях характеризующей предикации соединяются ‘объект’ и ‘признак’; в предложениях таксономической предикации “совмещаются” концепты объекта и естественного рода; если совмещаются концепты равного “объема” (в физическом и/или логическом смысле), то предложение понимается как выражающее тождество (концепты, накладываясь друг на друга, “совпадают”). Наконец, если соединяется представление об объекте (“фрагменте”, классе) большего объема с представлением об объекте (“фрагменте”, классе) меньшего объема, то предложение понимается как бытийное, а глагол быть – как имеющий значение существования [ср. Арутюнова, Ширяев 1983, 8] [38]. Когда мы слышим, например, У Пети есть усы, то на более “объемное” представление – ‘образ определенного человека’ – Пети – накладывается менее “объемное” представление – ‘усы’, в результате чего получается новое, более конкретное представление – ‘Петя с усами’. Если концептом большего “объема” является ‘(весь) мир’, то его обозначение по правилам, принятым в “языковой игре”, может опускаться: Есть мушкетеры! Есть!  Однако и в этом случае глагол сохраняет связочную функцию, поскольку значение ‘мир’ входит в семантическую структуру предложения, подразумевается [Арутюнова 1976, 205, 210; Арутюнова, Ширяев 1983, 216; Селиверстова 1983, 144] [39].

6.3. Второй после быть по широте употребления и, соответственно, по “пустоте” значения является в русском языке связка иметь [40]. Будучи своего рода конверсивами [Падучева 1974, 240], быть и иметь образуют эквивалентные конструкции, вступающие в конкуренцию друг с другом. Эта конкуренция в русском языке складывается не в пользу иметь, имеющего гораздо более узкую сферу употребления, чем его конкурент (и эквиваленты иметь в английском, французском, немецком и в некоторых других индоевропейских языках, см. [Бенвенист 1974, гл. 17; Бендикс 1983, 93-101; Bach 1967; Гак 1977, 245-252]. В основном своем “значении” иметь соответствует быть, соединяющему концепт объекта (фрагмента мира) большего объема с концептом объекта (фрагмента мира) меньшего объема (быть “существования”). Это иметь  вместе с соответствующим быть будет рассмотрено далее (5, 6). Как важную его разновидность отметим здесь только иметь, соединяющее обозначение субъекта, понимаемого как “ум”, “mind”, а не как “тело”, “body” [Wierzbicka 1976; Vendler 1972], и “мысленный объект”, некоторую ментальную сущность (типа намерение, желание, мнение и т.п.): Он имеет намерение уехать.

В “мехи” конструкции с иметь может быть также налито вино характеризующей предикации. Это, разумеется, не может быть сделано непосредственно, поскольку иметь, с формальной стороны, соединяет имя и имя (существительное). Характеризующий предикат поэтому должен быть помещен в позицию определения при семантически пустом (или “полупустом”) имени, играющем роль “стыковочного узла” между иметь и (находящимся в коммуникативном фокусе) предикатным словом (своего рода составная, аналитическая номинализация): Значение этого слова является признаковым ® Значение этого слова имеет признаковый характер; Эти слова одинаковы по значению ® Эти слова имеют одинаковое значение и т.д. [ср. Lakoff 1976, 53]. (О некоторых других, сравнительно периферийных, “контекстах” употребления иметь см. [Падучева 1974, гл. 11] [41].

6.4. Важным интуитивным и теоретическим основанием для разделения всей совокупности употреблений быть на отдельные “значения” является то, что контекстуальные различия, которые в предложениях с быть практически не отражались в форме самой связки, в других случаях – в большей или меньшей степени – фиксируются лексически, “запечатлеваются” в форме самой связки. Так, связка является является показателем особого вида характеризующей предикации. Она соединяет обозначение конкретного объекта (или группы, класса таких объектов) с признаковой ИГ, вершина которой образована именем номиналного класса: Он является моим лучшим другом; Начальником отдела является Иванов и *Это дерево является березой; *Иванов является Джоном Смитом; *Он является старым человеком [42]; *Он является умным и т.д. (Сочетание с прилагательным, однако, возможно при “хорошо” подразумеваемом номинальном имени: Показательным [фактом, обстоятельством] является отсутствие номинализаций у слов этого типа; Значение этого слова является признаковым [значением] ).

Слова тождествен, идентичен, эквивалентен, равен, равняется, одинаков и т.п. (связки “тождества”), с одной стороны, употребляются в контексте термов, обозначающих фрагменты равного “объема”, а с другой – сигнализируют самой своей формой об этом “равенстве” (в том или ином аспекте).

Слова существует, имеется, водится, обитает и т.п. (экзистенциальные, или бытийные, связки) соединяют “фрагмент”, “область” большего объема ( для существует  это ‘мир’) с “фрагментом” меньшего объема. К экзистенциальным связкам примыкают локативные связки (находиться, располагаться), в контексте которыхбольший фрагмент понимается как место.

Связки “включения” относится (к), входит (в), состоит (в), принадлежит (к), член и т.д. соединяют ‘элемент’ и ‘множество’ (разумеется, элемент множества может быть сам множеством).

Перечисленные разряды слов “объективируют” (используя выражение Е.Л.Гинзбурга [1979]) различные “контексты” / “значения” связки  быть. Соответственно, те значения, которые в предложениях с быть ( Æ ) выражались только контекстом, в предложениях с более “конкретными” связками выражаются и контекстом, и формой самой связки. Различные конкретные связки являются различными “поверхностными” воплощениями единого глубинного функционально-семантического элемента – оператора соединения, ‘связки’. (Поэтому в некотором смысле все они необязательны, и в принципе, теореттически можно было бы обойтись одной связкой). Однако помимо выражения этой общей (и главной) для них идеи, каждая конкретная связка сигнализирует о своем окружении, и эти сведения также в определенном смысле входят в ее значение. Хотя эти сведения и избыточны (поскольку все равно выражаются контекстом), они, несомненно, очень полезны. Посредством различных связок осуществляется своего рода “семантическое согласование” [Гак 1972, 380; 1977, 25] компонентов предложения, многократно повышающее надежность передачи семантической информации.

Чем ýже фиксируемый связкой контекст, тем в большей степени он ассоциируется с этой связкой, тем “гуще” отбрасываемая им на связку лексическая “тень”, затемняющая ее связующую, соединительную сущность. Такими, в высокой степени лексикализованными связками являются, в частности, конверсивы называться / зваться / звать – значить / означать / обозначать, а также символизировать. Помимо ‘связки’, в их значение входит информация о том, что то, что они соединяют, есть ‘объект, явление’ и ‘имя’ (‘знак’, ‘символ’). Ср. толкования в [САН]: называться  - “иметь, носить какое-л. название, имя”; значить - “иметь тот или иной смысл …”. В функции связки могут также употребляться их именные корреляты знак, символ, имя и т.д.[43]

Чрезвычайно высокую степень лексикализации имеют связки весить = ‘иметь вес …’, стоить = ‘иметь стоимость, цену …’ (ср. с аналитическими выражениями иметь длину, иметь рост и др., где связка эксплицирована) и некоторые другие (о многих из них речь будет идти далее).

6.5. Как отмечалось выше, наряду со словами, значение которых в целом (или в основном, + информация о контексте) сводится к ‘связке’, имеется огромное количество слов, в значении которых ‘связка’ комбинируется с другими, предметными и / или признаковыми, компонентами. Например: женат - ‘имеет жену’, аналогично рогат, горбат, усат, бородат  и т.п.; грязен - ‘имеет грязь в себе или на себе’; белеет – ‘имеется (в поле зрения) предмет белого цвета’ и т.п.

Чрезвычайно важную роль в языке играют каузативные связки и базирующиеся на них каузативные глаголы [Балли 1955, 125] [44]. Каузативные связки соединяют ‘положения вещей’ (‘ситуации’, ‘события’) [Talmy 1976, 52; Shibatany 1976, 1; Davidson 1967; Vendler 1967, 164; Вендлер 1986; Арутюнова 1976, 172-173; Корди 1988]. Основой значения каузации является идея соединения двух событий / ситуаций, A и B, с которой сливается идея: ‘Если бы не было А, то не было бы и В’ [Вежбицка 1983, 238; см. также Shibatany 1976, 1-2; Talmy 1976; Wright 1966, 124; ср. Юм 1965, 173; Корди 1988, 21]. Разумеется, для того, чтобы было, что соединять, эти ситуации должны быть предварительно отвлечены, “извлечены” из мирового континуума человеческой мыслью, расчленяющей непрерывный поток действительности на отдельные фрагменты [Энгельс 1987, 199; Шалютин 1985, 41]. “На первичной фазе формирования рече-мыслительного процесса поток активированных элементов сознания членится на отдельные кадры, каждый из которых отражает отдельные события или состояния” [Кацнельсон 1984, 5]. Соединение этих “кадров” в предложении возвращает нас к исходному движению, позволяет изобразить отрезок “истории” мира.

Каузативная связка всегда лексикализована, т.е. всегда маркируется специальными словами, не способными выражать другие виды связей (= не способными употребляться в некаузативных контекстах, ср. с широтой связок быть  и  иметь). Это, очевидно, связано с тем, что каузативные связки являются связками второго порядка: они соединяют значения пропозитивного типа, т.е. значения, сами включающие (первичную) связку. Каузативные связки в русском языке в сильной степени фразеологизованы, сочетаемость их причудлива и идиоматична (ср. способы выражения параметра Caus [Мельчук 1974, 95; Апресян 1974, 47] ). Наиболее употребительными “чистыми” каузативными связками в русском языке являются вызывать / вызвать, причинять / причинить, приносить / принести, приводить / привести, обуславливать / обусловить.

Наряду с чисто связочными каузативными глаголами в любом языке имеется огромное количество каузативных глаголов, включающих в свое значение указание на одну из / или обе соединяемых связкой ситуаций [45] [Балли 1955, 125; Арутюнова 1976, 167-178; McCawley 1968; Talmy 1976]: вращать, радовать, чистить, строить, стирать, пилить, кормить  и т.д., и т.д. При этом важным является не только то, содержит ли глагол в своем значении каузативную связку, но и то, какое место она занимает в его семантической структуре – находится ли связка в вершине семантической структуры или “прикрыта” другими ее компонентами (ведь именно вершинный компонент конструкции определяет ее общие свойства).

Можно предположить, что любой многоместный глагол включает в свое значение ‘связку’. Ср. утверждение Балли: “… Всякий глагол сам по себе выражает или содержит в себе нечто от грамматики, потому что он является связкой или содержит в себе связку” [1955, 120]. Разумеется, эта связка не всегда является каузативной.

Завершая краткий предварительный обзор некоторых (далеко не всех!) типов слов, включающих в свое значение ‘связку’, определимся с дальнейшим употреблением терминов. “Связками” (в широком смысле), “связочными словами” мы будем далее называть слова, значение которых в целом или основном сводится к ‘связке’ (в последнем случае слово сигнализирует также о характере своего окружения и, шире, о коммуникативно-семантическом устройстве предложения). Связками в этом смысле являются не только “чистые” связки, но и слова типа существовать, тождествен  и т.д. Эти слова и будут основным объектом нашего исследования. Кроме этого, будут рассмотрены некоторые важные типы слов с “вершинной” связкой.

7. Функционально-семантическая специфика связочных слов

Важнейшей семантической особенностью связочных слов является то, что они нереферентны в полном смысле этого слова [46], лишены, говоря словами Пешковского, “реального”, “вещественного” значения [1956, 220]. “Связка, – пишет Ч.С.Пирс, – отличается от субъектов и предиката тем, что она чисто формальна и не имеет никакого специального содержания…” [1983,171] [47]. Это очевидно и общепризнано для “чистых” связок. Но то же самое верно, как мы хотим показать, для  тождествен, существует и многих других слов, о которых речь пойдет далее. Как представляется, наиболее принципиальная ошибка, допускаемая при семантическом анализе связочных слов, заключается в их отождествлении с собственно предикатными словами и в проистекающих отсюда попытках объяснить их значение через их референцию (каковой они фактически не имеют).

Заметим, что здесь речь не идет о референции, денотации в наиболее распространенном (узком) понимании этих слов, в соответствии с которым референцию имеют только слова и ИГ, обозначающие предметы (те же самые слова, обозначающие признаки, рассматриваются как нереферентные). Под референцией здесь имеется в виду вообще соотнесенность с действительностью (ср. широкое понимание референции в работах [Гак 1977а, 254; Крылов 1984, 147; Падучева 1986] и др., согласно которому референцию имеют и обозначения признаковых сущностей). Говоря о референции предикатных слов, мы имеем в виду тот бесспорный факт, что они имеют экстенсионал – класс объектов (действительности), обладающих признаком, отраженным в значении предиката.

Мы, разумеется, не собираемся опровергать здесь то, что ранее пытались доказать, а именно: что значение слов (как предметных, так и признаковых) не отражает непосредственно действительность, отвлечено от нее. Мы хотим сказать только то, что как предметные, так и признаковые слова тем не менее отражают какие-то аспекты действительности(пусть и в отвлеченном, обобщенном виде). Значение (собственно) предикатных слов, как и значение имен, может быть объяснено (или хотя бы пояснено) посредством указания на “фрагмент действительности”, и хотя “фрагмент действительности”, на который мы указываем, имеет множество различных “сторон”, “аспектов” (и поэтому наше указание всегда страдает неопределенностью), среди них есть и тот, который отражен в значении предикатного слова.

Не так обстоит дело со “связками”. Это полное “ничто” с точки зрения соотнесенности с объективной действительностью. Но это такое “ничто”, которое определяет все, без которого не было бы ничего описано в действительности.

Проблема значения и роли связки теснейшим образом связана с вопросом об изоморфизме между семантической структурой предложения (пропозицией) и описываемой им ситуацией. Традиционная “образная” теория значения предложения (в наиболее эксплицитной форме представленная в “Логико-философском трактате” Витгенштейна) рассматривает такой изоморфизм как нечто само собой разумеющееся. Ср. тезисы Витгенштейна [1958]: “Предложение – образ действительности” [4.01]; “Чтобы быть образом, факт должен иметь нечто общее с тем, что он отображает” [2.16]; “То, что элементы образа соединяются друг с другом определенным способом, показывает, что так же соединяются друг с другом и вещи” [2.15] и т.д.; аналогичных взглядов (под влиянием Витгенштейна) придерживался и Рассел [1958, 12; Russel 1956, 192, 195, 197, 285]. Подобные представления широко распространены и в лингвистике. “В конечном счете все лингвисты, – утверждает И.П.Распопов, – … исходят из признания того, что семантическая структура предложения … изоморфна отражаемой им реальной ситуации” [1981, 26]. А.Е.Кибрик, резюмируя взгляды Ю.Д.Апресяна, Н.Д.Арутюновой, Т.Винограда, Ч.Филлмора, У.Чейфа, Р.Шенка и др., отмечает следующее: “Естественно допустить, что структура семантического уровня не должна иметь свойств, принципиально отличных от мыслительных структур, а те в свою очередь являются отражением структуры внеязыковой действительности. Поэтому можно полагать, что структура высказывания на семантическом уровне отражает (повторяет до известной степени) структуру той внеязыковой ситуации, информация о которой в данном высказывании содержится. Внеязыковая ситуация состоит из некоторого события (процесса, действия, состояния, свойства) и его партиципантов (участников). В семантическом представлении такую внеязыковую ситуацию отражает пропозиция, состоящая из предиката (Û событие) и его аргументов (Û партиципанты)” [1980, 324].

Но если объективная ситуация представляет собой соединение предмета и признака и т.п., если “атомарный факт”, описываемый атомарным предложением, “есть соединение объектов (вещей, предметов)” [Витгенштейн 1958, 2.01], то “связки” не лишены объективной референции: они обозначают это (объективное) соединение, это (объективное) отношение между объективными “частями” (“сторонами”) ситуации (факта).

Однако, как следует из сказанного ранее, представление о том, что в действительности предмет соединен с признаком, что ситуация состоит из предметов и признаков и т.д., является иллюзией, навеянной формальной и семантической структурой предложения, “тенью”, проекцией, которую язык отбрасывает на окружающий мир [48]. Как пишет Г.А.Золотова, об изоморфности семантической структуры предложения и внеязыковой ситуации “можно говорить без боязни ошибиться постольку, поскольку структуру ситуации, ее членение мы представляем лишь так, как она отражена в нашем языковом сознании” [1982, 17]. Ср. также знаменательную оговорку Витгенштейна: “Предложение – модель действительности, как мы ее мыслим” [1958](подчеркнуто нами – И.Ш.).

Неизоморфность, несоотносительность”структуры мира” и “структуры пропозиции” особенно ярко проявляется в предложениях тождества. В предложениях тождества соединяются два предметных терма и, соответственно, два объектных концепта, но этому соединению не соответствует какое-либо отношение двух различных объектов действительности. “Очевидно, что тождество не есть отношение между объектами” [Витгенштейн 1958, 5.5301]. Предложения тождества относятся к “фиктивному миру” терминов и понятий [Пирс 1983, 168]. Только в несовершенном зеркале человеческого ума может быть два “отражения” там, где в действительности объект один. Это только мысль человека (и человечества) “раздваивает” объект, поэтому только в мысли имеется соединение, исправляющее допущенную умом ошибку, и сколько бы мы ни исследовали сам объект, мы не найдем такого “пункта”, где он соединяется сам с собой или отделяется сам от себя.

Аналогично, связки существования получают функциональное наполнение лишь вследствие способности человеческого ума, фантазировать, предполагать, лгать и ошибаться. Только в нашем воображении может не существовать существующий объект и существовать несуществующий. Мы говорим, что нечто есть, только потому, что (и только тогда, когда) мы можем представить (подумать), что его нет (ср. *У меня есть голова). Вопрос о существовании и несуществовании не мог бы и стоять, если бы человеческая мысль не имела этой способности (или дефекта). Ведь существующие объекты ничему не противопоставлены в действительности, поскольку несуществующие объекты – не существуют.

Аналогичным образом обстоит дело и в предложениях других типов (где это, быть может, не так очевидно). Так, в предложении Лист зелен представление о предмете соединено с представлением о цвете; но разве с а м лист представляет собой соединение бесцветной материи с нематериальным зеленым цветом? То, что соединено, должно быть в каком-то смысле отдельным, но не может быть (в действительности) предметов без признаков, равно как и признаков без предмета. Признак и предмет, мир и его часть(например, слоны), класс и его члены, различные “ипостаси”, “аспекты” одного объекта и т.д. представляют собой т а к о е единство, что слово “единство” для него не подходит, поскольку предполагает разделенность; вернее, подходит лишь постольку, поскольку они разделены в м ы с л и. Ведь это только мысль человека, вместе с неотделимым от нее языком, отделяет (абстрагирует) свойство от “сущности”, признак от предмета, форму от содержания, субстанции [Гегель 1974, 293; Кондаков 1967, 11; и др.], предмет – от мира, часть – от целого, а целое – от частей и т.д., чтобы затем, соединив их в предложении (в пропозиции) построить “картину”, возможно, отражающую нечто в мире. Связка – это знак для соединения в мысли того, что ранее было мыслью же отделено; она принадлежит не миру, но способу отражения мира в мышлении и языке. Предложение (истинное) в целом отражает действительность, но это не значит, что каждый элемент предложения непосредственно отражает какой-то “кусочек”, элемент действительности и что явление действительности имеет тем самым ту же структуру, что и предложение (пропозиция). “…Для выполнимости целостного отражения реальности в мыслительно-языковых формах вовсе не обязательно, чтобы каждый элемент целостной мысли (языковой структуры) непременно находился к действительности в отношении отображения или репрезентации” Козлова 1972,196]; см. также [Звегинцев 1973,15]. “Предложения, – пишет Хинтикка, возражая Витгенштейну, – сами по себе не являются образами положений дел…” [1980, 289]. Они, скорее, играют роль инструкций, предписания для построения этих образов [1980, 53,289]. Эту инструкцию, например, для предложений У Пети есть усы или Пегас существует, можно изложить в таком (конечно, чрезвычайно огрубленном) виде: “Представь Пегаса (усы); представь мир (Петю); совмести в уме образы Пегаса и мира (усов и Пети)” – и в результате получается картина мира, в котором есть Пегас (или Пети, и м е ю щ е г о усы). Но слова есть, существовать,  иметь в этой картине ничего не отражают! Они только с р е д с т в о для ее построения. (Для сравнения: мы можем нарисовать картину посредством красочных мазков или точек. Но это не значит, что сам нарисованный объект состоит из точек. Фотография зерниста, из чего вовсе не следует, что мир состоит из “зерен”).

Фундаментальный факт, относящийся к любому отражению, будь то фотография, зрительный образ или значение предложения, заключается в том, что характер и структура отражения определяются не только природой отражаемого, но и свойствами отражающей системы. “Если в первом приближении подчеркивается только зависимость продукта отражения от отображаемого объекта, то при более глубоком рассмотрении отражательного процесса становится необходимым учитывать зависимость содержания указанного продукта от природы отображающей системы и ее особенностей… Лишь при этом условии можно с большой степенью точности выделить такое содержание, которое действительно независимо от субъекта. Прямолинейное выведение всех свойств отображения только из внешнего объекта как раз и приводит зачастую к субъективизму и грубым заблуждениям” [Дубровский 1971, 179]. Как неоднократно подчеркивал Я.Хинтикка, “в сообщениях …, которые мы посылаем, принимаем или храним, информация о реальном мире и информация о наших собственных понятиях неразрывным образом слилась в общий клубок” [1980, 221]. В этой связи чрезвычайно важно знать, что в этих сообщениях и вообще наших представлениях о мире отражает объективную реальность, а что – только способ функционирования нашего концептуального и языкового аппарата [ср. Хинтикка 1980, 173]. Связка и “связки” как раз и представляют с наибольшей яркостью и наглядностью субъективный, человеческий аспект в структуре языкового отражения.

8. Связочные слова и образование номинализаций

Характернейшей словообразовательно-синтаксической особенностью связочных слов (подтверждающей, что это особый разряд слов, отличный от собственно предикатов) является то, что от них не могут быть образованы полные (словообразовательные) номинализации с типичным для них значением признака (процесса, качества, действия). Это значит, что они или (1) вообще не образуют полных номинализаций, или (2) если такие номинализации и образуются, они имеют значение факта или пропозиции (и, следовательно, эквивалентны неполным номинализациям, через которые и могут быть перефразированы) [49].

Так, не образуют полных номинализаций собственно связки – быть, являться, оказаться, иметь, носить, свойственно, присуще и т.д.: Он является учеником Шахматова ® *его явление учеником Шахматова.

Номинализации слов со значением тождества всегда имеют значение пропозиции или факта: Тождество А и В доказано = Доказано, что А и В тождественны; Тождество объектов я выражаю тождеством знаков (Л.Витгенштейн) = То, что объекты тождественны, я выражаю тем, что знаки, которые я употребляю, тождественны; Тождественность копии с оригиналом удостоверена тем самым лицом, которому письмо это писано (Гл.Успенский) = То, что копия тождественна оригиналу … [50].

Очень плохо образуют полные номинализации слова, выражающие включение (вхождение элемента в множество или класс): Он относится к числу тех людей, которые … ® *его отношение к числу людей …; аналогично входит (в), состоит (из), состоит (в)  и т.д. Если номинализации все-таки образуются, они имеют значение пропозиции или факта: ?Он гордится своим членством в этом обществе = … тем, что он член этого общества; Предложение обозначает принадлежность предмета А классу В = … то, что предмет А принадлежит классу В; и т.д.

То же самое с локативными, посессивными и бытийными глаголами: Он находится в саду ® *его нахождение в саду; Он имеет яхту ® *Имение им яхты удивило меня. Если полная номинализация образуется, она имеет значение факта или пропозиции: Фекла крепко верила в существование бога и нечистой силы (Г.Боровиков) = в то, что бог и нечистая сила существуют; Японское правительство не могло не принимать во внимание наличие у противника такого мощного оружия (= то, что у противника есть такое мощное оружие) и должно было учитывать этот факт в планах своих действий (История второй мировой войны 1939-1945. М., 1980); и т.д.

Сказанное относится и к глаголам, значение которых, имея в целом бытийный характер (вообще или в данном конексте), включает и небытийные компоненты (делексикализованные и лексикализованные бытийные глаголы [Арутюнова, Ширяев 1983]) – жить, водиться, сидеть, стоять и т.д., а также к словам, обозначающим “бытие” событий, процессов, положений вещей – имеет место, происходит, идет, случилось  и т.д.: Здесь живет Иван ® *жизнь здесь Ивана; В лесу водятся волки ® *вождение в лесу волков; В синем небе висел жаворонок ® *висение в небе жаворонка; Произошло столкновение автомобилей ® *происшествие столкновения автомобилей (происшествие, случай и т.п. метонимически обозначают само событие, которое произошло).

Аналогичное положение с номинативными связками: Это называется карандаш ® *называние этого карандашом.

Чрезвычайно плохо образуются словообразовательные номинализации от “чистых” (или почти “чистых”) каузативных связок: *вызывание приливов притяжением Луны; *заставление / вынуждение его уйти; если такие номинализации окказионально и образуются, они имеют значение пропозиции или факта: Мы ей очень благодарны за несение людям такой радости = за то, что она несет людям радость.

В значении большинства “полнозначных” каузативных глаголов каузативная связка “прикрыта” представлением о конкретном каузирующем действии (см. 1, 6.5). От таких глаголов активно образуются полные номинализации, обозначающие это действие (пилить® пилка, варить® варка, рубить® рубка, строить® строительство). Если, однако, представление о конкретном каузирующем действии отсутствует в семантике глагола, то образование полных номинализаций невозможно. Таковы, напр., глаголы каузации эмоционального состояния: радовать, веселить, печалить, огорчать и т.д., а также мучить, вращать и т.д. (= ‘каузировать каким- либо образом радоваться, … , вращаться’, ср. отсутствие *радование, *его огорчение Пети и т.д. (радость, печаль, мучение, вращение и т.д. соотносительно с некаузативными предикатами рад / радоваться, печален, мучиться, вращаться и т.д.)

Вообще, отсутствие полной номинализации с признаковым значением – верный признак того, что перед нами слово с замаскированной ‘связкой’ в семантической вершине. Так, в отличие от других предикатных существительных, регулярно образующих полные номинализации с признаковым значением (Он президент ® его президентство (продолжалось…), стажер ® стажерство, донор ® донорство и т.д.) [51], слова отец и автор дают только номинализации со значением пропозиции или факта: Авторство Свифта установлено = установлено, что Свифт автор (данного произведения); Ссылаясь на свое отцовство, Бальтазар требовал, чтобы опекунские права предоставили ему (А.Беляев. Человек-амфибия) = ссылаясь на то, что он отец (Ихтиандра) … Подобный характер значения номинализаций находится в полном соответствии с тем, что слова автор и отец в позиции предиката (точнее, в позиции связки) имеют в своей вершине каузативную ‘связку’ [52] ( кроме ‘связки’, в их значение входит представление о роде каузируемого объекта: ‘ребенок’, ‘произведение искусства’): Гончаров автор романа “Обломов” = ‘Гончаров каузировал быть роман…’.

Поведение связочных слов в области деривации номинализаций абсолютно понятно и закономерно в свете их (описанных выше) семантических особенностей. Поскольку они не обозначают никакого объективного признака, нет стимула для образования полных номинализаций (предназначенных для вынесения в вершину ИГ представления о признаке). Поскольку, далее, их семантика сводится к ‘связке’, полным номинализациям от них, если они и образуются, нечего иметь в вершине, кроме ‘связки’. Но ‘связка’ сама по себе в действительности ничего не отражает, поэтому (поскольку нельзя говорить “ни о чем”) она должна “прихватить” с собой всю пропозицию. Отсюда – эквивалентность полных и неполных номинализаций.

В заключение раздела и всей главы коротко коснемся неизбежно возникающего вопроса: почему от одних связочных слов полные номинализации все-таки образуются (хотя и с неспецифическим для полных номинализаций значением), а другие их вообще не имеют? Как представляется, это зависит от того, может ли быть данное связочное слово в коммуникативном фокусе предложения: полной номинализации в общем случае может быть подвергнута “связка”, находящаяся (в одиночестве или вместе с другими компонентами предложения) в коммуникативном фокусе, ср. (подчеркнуты слова, находящиеся в коммуникативном фокусе и акцентно выделенные): Троя существовала ® существование Трои …; но *Троя находилась в Малой Азии ® *нахождение Трои в Малой Азии; *Меня зовут Коля ® *звание меня Колей и т.д.

Глава 2

КОММУНИКАТИВНАЯ ПЕРСПЕКТИВА ПРЕДЛОЖЕНИЯ И ОТРИЦАНИЕ

Настоящая глава, в рамках данной работы, носит вспомогательный характер. Ее назначение – прояснить, хотя бы в некоторой степени, важные для дальнейшего изложения понятия и термины. В то же время рассматриваемые в ней проблемы представляют огромный интерес и сами по себе.

1.Коммуникативная перспектива предложения

Как было отмечено выше, предложение есть в общем случае соединение элементов. Эти элементы (и соответствующие им аспекты ситуации), как правило, не находятся на одном коммуникативном (информативном) уровне: одни из них имеют альтернативы, другие – нет. Передают информацию те элементы, которые в данной коммуникативной ситуации имеют альтернативу, иными словами, обозначают то, что – с точки зрения говорящего – могло бы быть иначе ( с точки зрения адресата – то, что может быть так или иначе). Иметь альтернативу в данной ситуации – означает (для семантического элемента) быть в коммуникативном фокусе высказывания, относиться к утверждению, ассерции[53];элементы, не имеющие альтернативы, составляют его презумпцию.

Виртуальный набор потенциальных альтернатив (в том или ином аспекте, в том или ином параметре) закреплен в лексических и грамматических парадигмах языка. Разумеется, не все альтернативы являются актуальными альтернативами в конкретной коммуникативной ситуации. Ситуация и предшествующий текст в чрезвычайной степени сужают поле альтернатив. Наибольшее количество альтернатив имеют предложения, находящиеся в начале текста; чем дальше “в текст”, тем меньше альтернатив.

Приведенные выше термины будем относить к семантической стороне высказывания. Параллельно с ними мы будем употреблять термины тема и рема (данное и новое) для обозначения компонентов актуального членения на уровне формальной линейно-интонационной структуры предложения [Падучева 1985, 112]. Темой (данным) является компонент предложения, актуализованный, введенный в рассмотрение в предшествующем тексте или в предшествующей высказыванию данного предложения ситуации; ремой (новым) является компонент, присоединяемый к теме и актуализуемый в данном предложении (высказывании) [54]. Хотя понятия коммуникативного фокуса и ремы являются соотносительными, между ними нет полного соответствия.В коммуникативном фокусе находится семантический элемент, который может быть любого “размера” [Арутюнова 1980а, 163], в частности, он может быть равен минимальному семантическому признаку; “между тем рема не может быть меньше, чем слово” [Падучева 1985, 114]. Элемент, находящийся в коммуникативном фокусе, безусловно, входит в рему (если таковая в предложении имеется), однако не все элементы, входящие в рему и актуализованные в данном высказывании, находятся в коммуникативном фокусе.

Подчеркнем, что компонент, относящийся к реме, является “новым” только в том смысле, что он вводится в “универсум дискурса”, актуализуется в данном предложении. Но он, разумеется, не является и не может являться“новым” в абсолютном смысле, т.е. обозначать что-то совершенно неизвестное адресату. Не только в предложениях идентификации [Вайс 1985; Падучева 1987, 156], но в предложениях любых типов рема является в некотором смысле известным, и даже более известным, чем тема. Если бы субъект (тема) не был бы “недоопределенным” [Падучева 1987, 158], недостаточно известным, то что можно было бы о нем сказать в предикате? С другой стороны, если бы предикат обозначал нечто, совершенно неизвестное адресату, то с его помощью ничего не было бы сообщено о субъекте. Поэтому любое (констативное) предложение (а не только предложение тождества) представляет собой, используя выражение Д.Вайса [1985, 458], “возведение неизвестного к известному”. Новым в предложении, отмечает П.Адамец (употребляющий термины ядро и основа), является не само по себе ядро как таковое, а соотнесение его с основой [1966, 22]. Так, в предложениях идентификации (напр., Это – Вася) новым для адресата является не сам объект, обозначенный рематическим компонентом, но то, что из ряда знакомых ему индивидов (Петя, Вася, Коля …) недостаточно известный ему субъект (может быть, плохо видимый в данной ситуации) идентичен именно Васе (а не Пете, Коле …). Совершенно так же в предложениях таксономической предикации (Это – вода) неизвестным является то, какого рода (= к какому из известных нам родов относится) данное сомнительное вещество, а в предложениях характеризующего типа – какой именно из ряда возможных (и известных адресату) признаков имеет данный объект.

Тематико-рематическое деление, как известно, маркируется в русском языке порядком слов и интонацией, причем интонационный фактор является решающим [Ковтунова 1976, 50; Кодзасов 1988, 24]. Тематические компоненты характеризуются восходящим тоном (далее символически ’), рематические компоненты (находящиеся в коммуникативном фокусе) выделяются фразовым ударением, основными фонетическими показателями которого является нисходящий тон ( ` ) или “положительный акцент) ( ‘ ) [Кодзасов 1988, 24]. Для последнего “перцептуально важно … врéменное смещение с базового тона на более высокий уровень (восходяще-нисходящая фигура)” [Там же] [55]. Для целей настоящего исследования не существенны те тонкие содержательные отличия, которые могут связываться с противопоставлением нисходящего и положительного акцентов, поэтому в дальнейшем оба акцента будут в большинстве случаев обозначаться недифференцированно знаком фразового ударения ( ’ ). Следует также иметь в виду, что в тех примерах, где используется противопоставление ` и ’ , нисходящий тон практически всегда может быть заменен положительным акцентом без каких-либо существенных (для уровня абстракции, принятого в данной работе) семантических и коммуникативных последствий.

2. Отрицание

И утверждение, и отрицание требуют, чтобы предварительно были заданы (имелись) альтернативы в области, подлежащей описанию [56]. Констативное (повествовательное) предложение снимает (= отрицает) одни (или одну) из альтернатив и утверждает другие (или другую). Это касается как утвердительных, так и отрицательных предложений. Всякое утверждение (одной из альтернатив) есть в некотором смысле отрицание (других альтернатив), и наоборот. “Отрицание и утверждение – явления взаимосвязанные. По смыслу всякое отрицание есть утверждение противоположного” [Русская грамматика 1980, § 2641], ср. также у Гегеля: “…Положительное, взятое для себя, лишено смысла, оно непременно соотнесено с отрицательным. Точно так же обстоит дело с отрицательным” [1974, 263]; “Обыкновенно думают, что в различии между положительным и отрицательным мы имеем абсолютное различие. Они оба, однако, в себе одно и то же, и можно было бы поэтому назвать положительное также и отрицательным и, наоборот, отрицательное – положительным” [Там же, 278].

Сказанное не следует понимать, как отрицание того (очевидного) факта, что существует формальная, семантическая и коммуникативная асимметрия между утвердительными и отрицательными предложениями естественного языка. Если можно так выразиться, отрицание в некоторых отношениях в большей степени предполагает утверждение, чем наоборот. Прежде всего, отрицательное предложение формально производно от утвердительного, что значит, что оно более сложно формально. “Всякое отрицание происходит из утверждения. Отрицание выражается точно так же, как и утверждение, с одной лишь разницей: в отрицательном предложении имеется маркер отрицания” [Теньер 1988, 231]. Отрицательное предложение производно от утвердительного и семантически: оно утверждает (обозначает) некоторую альтернативу (альтернативы) не непосредственно (как утвердительные), а косвенно, “отбрасывая” ту альтернативу, которая обозначается соответствующим утвердительным предложением [57]. Отсюда бóльшая неопределенность отрицательных предложений: утвердительное предложение сужает поле альтернатив до одной, “отбрасывая” все остальные; отрицательное уменьшает неопределенность всего лишь на одну альтернативу, сохраняя все остальные в качестве возможных, ср. Это зеленое и Это не красное [Бродский 1973, 50-55; Ayer 1952] [58].

Производностью отрицательных предложений обусловлены их особые отношения с актуальным членением. Отрицание (как и утверждение) относится к тому, что находится в коммуникативном фокусе, имеет альтернативу [ср. Жолковский 1964, 15] [59]. Однако сфера действия отрицания часто является гораздо более узкой и определенной, чем сфера действия утверждения в соотносительных утвердительных предложениях, в то же время обратное не может иметь места [Givon 1978, 81-86]. Ср. “утяжеленную”, удвоенную рему в утвердительных бытийных предложениях типа На столе лежат спички, где в фокусе и лежат (= ‘есть, имеются’), и спички (что именно лежит?) [Арутюнова, Ширяев 1983, 55], и невозможность этого в отрицательных предложениях: *На столе не лежат спички; *В комнате не стоял стул [Там же, 125]. В отрицательных предложениях фокус должен быть сужен, т.е. к реме может относиться или ‘имеется’ (На столе нéт спичек) или обозначение объекта (Чего нет на столе? – На столе нет спúчек) [60]. Это связано с особой ролью отрицания как деривационного семантического оператора (своего рода синтаксического форманта). Оператор отрицания относится к элементу, находящемуся в коммуникативном фокусе; однако он не только подчеркивает его коммуникативную релевантность (как интонационные, позиционные и иные показатели ремы в утвердительных предложениях), но одновременно образует новый элемент, с иным значением (и, часто, референцией). В утвердительном предложении различия (или неопределенность) в актуальном членении – это различия (или неопределенность) только в актуальном членении. Но в отрицательных предложениях сама описываемая ситуация меняется в зависимости от того, какой элемент находится в коммуникативном фокусе. Ведь именно этот элемент подвергается воздействию отрицания, меняющего его значение на “противоположное” (говоря точнее – на “альтернативное”). Так, различия в актуальном членении в высказываниях (1) Джóн / пошел в б`ар и (2) Джон пошел / в б`ар отражают различия в информированности участников коммуникации, но не затрагивают самой ситуации, которая остается одной и той же при любом актуальном членении. В то же время отрицание (1) и (2) даст разный семантический и референциальный результат: одну ситуацию описывает Неверно, что Джон / пошел в бар = Джон не пош`ел в бар = ‘Джон остался там, где находился’ и Неверно, что Джон пошел / в б`ар = Джон пошел не в б`ар. Именно поэтому отрицание требует узости и определенности коммуникативного выделения, ремы. Приложение отрицания к “длинной” реме сужает ее, “высвечивая” один компонент (так, отрицание “длинной” ремы в (1) сужает ее до одного слова пошел [61] ); предложение с отрицанием длиной ремы аномально, если такое сужение невозможно: Жил старик со своею старухой у самого синего моря ® *Не жил старик …

3. Основные коммуникативные типы вопросительных, утвердительных

и отрицательных предложений

3.1. Отправным пунктом в описании коммуникативных типов предложений нам будет служить классификация вопросов, предложенная Ш.Балли [1955, 47- 48]. Как показал Балли, содержание предложения делится на 2 части, которые Балли назвал модусом и диктумом [1955, 44]. В повествовательных (констативных) предложениях модальной частью, модусом является компонент (связка) ‘есть, имеет место (в действительности)’. В соответствии с тем, к какой части содержания предложения относится вопрос, Балли выделяет: (1) полный диктальный вопрос – вопрос к диктуму в целом: В чем дело? Что произошло? Что случилось? (2) частичный диктальный вопрос – вопрос к части диктума: Кто вышел? Куда пошел Павел?  (3) полный модальный вопрос – вопрос к модусу: Павел здесь? Он пошел в школу? (4) частичный модальный вопрос – вопрос о “реальности части диктума”: В школу ли пошел Павел?

В своей классификации Балли не использует коммуникативных терминов. Очевидно тем не менее, что это прежде всего коммуникативная и только потом формальная классификация. Выделенные Балли типы вопросов отличаются друг от друга тем, какая часть семантики предложения находится в “фокусе интереса” – в коммуникативном фокусе; формальные различия – средство выразить эту коммуникативную дифференциацию. Именно поэтому классификация Бали легко может быть распространена на невопросительные предложения [Адамец 1966; Кодзасов 1988, 25] – последние, резко отличаясь от вопросов по коммуникативному назначению и формально, могут тем не менее в принципе иметь в коммуникативном фокусе те же элементы.

3.2. Обобщенная классификация предложений “по типу актуальной информации”, в соответствии с образцом Ш.Балли, была разработана П.Адамцом [1966, 26-29]. Согласно этой классификации выделяются предожения: общеинформативные (соответствующие полным диктальным вопросам Ш.Балли), частноинформативные (соответствующие частичным диктальным вопросам), общеверификативные (соответствуют полным модальным вопросам) и частноверификативные  (соответствуют частичным модальным вопросам Балли).

Общеинформативные предложения имеют в фокусе диктальное содержание в целом: Хлопнула дверь; Повеяло теплой сыростью; По небу несутся легкие облака; Буду пéть! Буду пéть! Буду пéть! (С.Есенин) и т.д. [62].

Частноинформативные предложения выносят в коммуникативный фокус какой-то частный аспект диктума (и служат ответом на частный диктальный вопрос): Павел пошел в шкóлу.

Общеверификативные предложения имеют в коммуникативном фокусе модальный компонент ‘есть, имеет место (в действительности)’. Диктальное содержание в этом случае известно, вопрос в том, имеет ли оно место [63]: Павел пошéл в школу; Он уже выехал / éдет сюда; Он бýдет петь; Все это было, было, было (А.Блок); И все это, увы, уже было (Э.Лимонов. Дневник неудачника) [64]; Рядом, как тяжелый вздох, слова маршала:”Это же все было. Как же исключить такие важные данные” (Изв. 1989. 23.10); Эта игрушка бýдет производиться у нас в стране? – Да, бýдет; <Вы интересовались приездом Ивана?> Иван|приéхал (пример из [Падучева 1985,114]).

Определение места коммуникативного фокуса представляет определенную проблему в тех случаях, когда компонент ‘имеет место (в действительности)’ не имеет эксплицитного выражения, но заключен в предикатном слове. Акцентирование последнего, показывая, что в коммуникативном фокусе “что-то” в значении предиката, оставляет открытым вопрос, что именно: модальный компонент (связка ‘имеет место’) или “вещественное” значение, составляющее часть диктальной пропозиции. Так, Он пошéл в школу может быть понято или как (1) ‘то, что он пошел в школу, истинно, имеет место’, или как (2) ‘Он отправился в школу пешком, не поехал’. Как представляется, именно снятие подобного рода коммуникативной неоднозначности является главным raison d’être аналитических предикатных выражений, состоящих из номинализованного предиката и “полувспомогательного” [Апресян 1974, 46] слова, семантически эквивалентных первичному предикату. Раздельное выражение связки и “вещественного” значения позволяет однозначно указать место коммуникативного фокуса посредством порядка слов и фразового ударения. Ср.: А влияет на В  и Влияние А на В имéет место; А и В связаны  и Связь между А и В, безусловно,существует; Квартиру проверили и Проверка квартиры была произведена (Булгаков. Мастер и Маргарита); и т.д.

Вопросительные и невопросительные предложения различаются в отношении возможностей актуального членения, соответственно, между коммуникативными типами вопросительных, утвердительных и отрицательных предложений нет полного соответствия. Так, в области утвердительных предложений частноверификативные предложения фактически сливаются с частноинформативными [Адамец 1966, 28]. Зато в этой сфере широко распространен тип предложений с “длинной ремой”, отсутствующий в области вопросительных предложений. В коммуникативном фокусе таких предложений одновременно модальный (‘есть, имеет место’) и диктальный компоненты: Произведена проверка квартиры; Имеет место влияние А на В; Настанет царство истины и справедливости (М.Булгаков. Мастер и Маргарита); На свете не было, нет и не будет никогда более великой и прекрасной для людей власти, чем власть императора Тиверия! ( Там же); и т.д. Наиболее типична такая коммуникативная структура для предложений бытийного типа [Арутюнова 1976а, 53]. Отметим, что однозначная маркировка подобной сложной коммуникативной структуры требует раздельного (аналитического) выражения модального и диктального компонентов (см. примеры выше). Другим отсутствующим в вопросах типом являются (собственно) констатации, в которых все содержание в целом, и модус, и диктум, относится к данному: Как известно, Земля вращается вокруг солнца; [Вы знаете, что] Советский Союз больше не существует; [Как ты сам видишь]  Все небо покрыто тучами; и т.п. (подробнее см. [Шатуновский 1995] ). Понятно, почему последние два типа отсутствуют в вопросах. В констатациях все относится к известному, данному, а для того, чтобы задать вопрос, надо чего-то не знать. Не может быть также вопросов, в которых бы все относилось к новому. Утверждения можно делать “на пустом месте”, но для того, чтобы задать вопрос, надо уже что-то знать.

3.3. Возможности различного актуального членения резко сужены в отрицательных предложениях. Поскольку отрицание требует узости и определенности сферы своего приложения, в коммуникативном фокусе в отрицательных предложениях не может быть диктальное содержание в целом и, соответственно, не может быть отрицательных общеинформативных предложений (отвечающих на полный диктальный вопрос): Что имеет место? Что происходит? Что случилось? – *Не хлопнула дверь; *По небу не несутся легкие облака; и т.д. [65]. Основными коммуникативными типами отрицательных предложений являются (а) полное модальное отрицание (которое мы далее будем называть просто модальным отрицанием), при котором в фокусе и, соответственно, отрицается модальный компонент ‘есть, имеет место (в действительности)’, и (б) частичное диктальное отрицание (которое, поскольку другого нет, будем называть просто диктальным), подвергающее своему воздействию элемент диктума. Это деление очевидно соответствует традиционному различению общего и частного отрицания [см., напр., Пешковский 1956, 388; Русская грамматика 1980, § 2655]. К общеотрицательным предложениям, согласно “Русской грамматике” [1980], относятся такие предложения, в которых отрицание относится к сказуемому или главному члену, выражающему предикативный признак. Такое отрицание “придает отрицательное значение всему предложению” [§ 2655]. В общеотрицательных предложениях “отрицается предикативный признак, а через него и вся та ситуация, о которой сообщается” [Там же]. В частноотрицательных предложениях отрицание “относится не к ситуации в целом, а лишь к какой-то ее части” [Там же].

В традиционных определениях общего и частного отрицания имеется, однако, некоторая недосказанность. Не совсем ясно, что значит утверждение, что предложение (ситуация) отрицается в целом. Как это может быть согласовано с требованиями узости и определенности коммуникативного фокуса, предъявляемыми отрицанием к предложению? И почему тогда не имеют естественного (общего, “в целом”) отрицания предложения с “широкой” или “двойной” ремой, равно как и предложения, включающие несколько равноправных рематических частей [см. Падучева 1974, 156; Богуславский 1985, 60]?

Предложенный выше подход позволяет ответить на эти вопросы. Общее отрицание отрицает “все предложение”, “ситуацию в целом” в том и только том смысле, что оно относится к компоненту ‘есть, имеет место’, который, в свою очередь, относится к диктальной пропозиции (= к описываемой ей ситуации) в целом. Сфера действия общего отрицания как такового предельно узка: это один-единственный семантический элемент. Если в коммуникативном фокусе диктальная ситуация в целом, то отрицание невозможно (примеры см. выше (2.2)). Но стоит перенести акцент на модальный компонент, как положениесразу меняется: Но нет, нет! Лгут обольстители-мистики, никаких Караибских морей нет на свете, и не плывут в них отчаянные флибустьеры, и не гонится за ними корвет, не стелется над водой пушечный дым. Нет ничего, и ничего и не было! (М.Булгаков. Мастер и Маргарита); ср. также: “Трамвай не остановился, чтобы высадить пассажиров = ‘остановки для высадки пассажиров – не было’” [Богуславский 1985, 60].

Что касается связи между позицией оператора отрицания (“при сказуемом или главном члене, выражающем предикативный признак”) и характером отрицания (общее), то она, конечно, объясняется не тем, что в этом случае “отрицается предикативный признак, а через него и вся та ситуация, о которой сообщается” [Русская грамматика 1980, § 2655]. Как отмечено в той же “Русской грамматике”, отрицание, относящееся к сказуемому, может формировать и частное (= диктальное) отрицание, при котором отрицается именно (и только) предикативный признак, а не вся ситуация: Он не ходил в библиотеку, а ездил [§ 2655], ср. также Старик Державин нас не заметил, не благословил (Д.Самойлов) (модальное отрицание) и Слона-то я и не приметил (диктальное). То, что именно отрицание, относящееся к сказуемому (чаще всего глаголу), образует общее (модальное) отрицание, равно как и возможность двоякого – модального и диктального – понимания отрицания в этом случае, объясняется тем, что именно в сказуемом (личной форме глагола) заключен, “прячется”, наряду с предикативным признаком, модальный компонент значения, связка ‘есть (в действительности)’ [ср. Адамец 1966, 28; Пешковский 1956, 388]. При модальном (общем) понимании отрицания в фокусе модальный компонент, который и принимает на себя отрицание; в случае частного (диктального) отрицания в фокусе и отрицается диктальный признак. Это различие можно наблюдать в явном виде там, где модальный и диктальный компоненты сказуемого разведены по разным словам, а именно там, где модальность “вынесена” во вспомогательный глагол-связку. Ср.: Бýду петь! – Не бýду петь! – модальное (= общее) отрицание; Я буду не пéть, а танцевáть – диктальное (частное) отрицание.

Отметим, что отрицание существования в предложениях существования: Пегас не существует; Аварии не произошло и т.д. – является модальным (общим) отрицанием (отрицается компонент ‘есть, имеет место в действительности’), ср. расположение в одном ряду предложений с экзистенциальным и модальным отрицанием в отрывке из Булгакова выше. В этом случае, однако, нет противопоставления модального и диктального отрицания: диктальное понимание отрицания невозможно, поскольку существовать и т.п. являются связками и не включают в свое значение представление о диктальном признаке.

4. Отрицание и аномалия. Перенесение и “смещение” отрицания

4.1.Аномалия грозит отрицанию с двух сторон. С одной стороны, аномалия возникает тогда, когда отрицание прилагается к тому, что отрицаться не может, поскольку не имеет альтернатив. С другой стороны, аномальны высказывания, в которых отрицание приложено к тому, что имеет слишком много альтернатив. Чем больше альтернатив остается за пределами отрицаемой области, тем ближе к нулю информативность высказывания и тем оно аномальнее. Ср.: ? Он не громадный (а какой? Просто большой? Средний? Маленький?); Который час? – *Сейчас не 15 ч.30мин. (в качестве диктального отрицания; как модальное оно в порядке: Ты лжешь / заблуждаешься! Сейчас не 15ч. 30 мин.!). Причины аномальности в этом случае не собственно семантические, а коммуникативные. С логической точки зрения множественность утверждаемых альтернатив не составляет препятствий для отрицания. Поэтому в логике отрицание применяется к конъюнкции, дизъюнкции и другим выражениям, характеризующимся множественностью альтернатив. В результате приложения отрицания мы получаем выражение (дизъюнкцию), представляющее собой (фактически) перечисление всех альтернатив – кроме, разумеется, “отвергнутой”. Так (“переводя” символы формальной логики примерно соответствующими им словами естественного языка), Неверно, что (P и Q) = (не P и Q) или (P и не Q) или (не P и не Q) [см.,напр., Зегет 1985, 51]. Однако в естественном языке, где коммуникативные факторы играют чрезвычайную роль, такое отрицание неприемлемо. Отрицание губит неопределенность скрытого в нем утверждения. Именно по этой причине в естественном языке не имеют естественного отрицания выражения, в которых имеется несколько утверждений (предложения с сочинительной связью частей), вообще предложения, имеющие в коммуникативном фокусе несколько элементов (о контекстах неприменимости трансформации отрицания см. [Падучева 1974, 156-159]). Оптимальный контекст для отрицания образуют предложения, в которых в коммуникативном фокусе один элемент, имеющий лишь одну альтернативу (Он не спит = ‘бодрствует’). Если альтернатив более одной (а всего в области, подлежащей описанию – более, чем две), то поле альтернатив должно быть тем или иным способом сужено. Это “сужение” может быть, в частности, достигнуто с помощью конструкций с противопоставлением: Пришел не Петя, а Вася; Петя не приехал, а пришел и т.д. Первая часть такой конструкции “отбрасывает” одну из альтернатив, вторая – выбирает одну из оставшихся. Существует также стандартизованные (и тем самым в большей или меньшей мере лексикализованные) модели выбора одной из альтернатив при отрицании; при этом само закрепление одной из альтернатив как утверждаемой при отрицании обусловлено коммуникативно-прагматическими соображениями. Так обстоит дело, в частности, с отрицанием параметрических прилагательных типа большой – маленький (тип “больше / меньше нормы” [Апресян 1974, 295]). Область приложения этих прилагательных разбита на 3 альтернативы: ‘больше нормы’, ‘норма, средняя точка’, ‘меньше нормы’; сами прилагательные обозначают отклоняющиеся от нормы участки признаковой шкалы. Отрицание такого прилагательного (Он не глуп / не высок) утверждает не дизъюнкцию альтернатив (¹ ‘низкого или среднего роста’), не “средний случай”, но (1) относит утверждение именно и только к противоположной части шкалы [Арутюнова 1987, 10], (2) сужая при этом ее диапазон до участка, прилегающего к средней точке, к норме: » ‘умен (но не слишком)’, ‘низок (но не чрезмерно)’. Подобное направление лексикализации отрицания можно объяснить тем, что сообщения об отклонениях от нормы (= от ожидаемого) являются в общем случае более информативными, чем сообщения о соответствии стандарту [Арутюнова 1987]; что же касается сужения значения, то оно, видимо, объясняется конкуренцией с соответствующим позитивным обозначением с последующим семантическим размежеванием. Сдвиг в сторону нормы (а не в сторону удаленного от нее конца шкалы) обусловлен, как представляется, коммуникативно-прагматическими импликациями, связанными с производностью отрицательных предложений от соответствующих утвердительных (см. 2.2). Раз отрицается то, что он глуп, то, следовательно, кто-то утверждал, или думал, или мог подумать это; следовательно, не очень-то выдающийся у него ум, раз его можно смешать с глупостью.

Для того, чтобы указать на середину шкалы, необходимо отрицать обе “крайние” альтернативы: Он не низок, не высок (С.Маршак); В бричке сидел господин, не красавец, но и не дурной наружности … (Гоголь); Если друг оказался вдруг и не друг, и не враг, а так (В.Высоцкий).

Отметим важное различие в отношении количества возможных альтернатив между диктальным и модальным отрицанием (отрицанием существования, бытия чего-либо – объекта, класса объектов, события, положения вещей). У компонента ‘есть (в действительности, в мире)’ (и у его разновидности – ‘есть (в каком-либо фрагменте мира)’, см. [Арутюнова, Ширяев 1983] и далее (2, 5)) есть только одна альтернатива – ‘не есть’. Иное дело – диктальные компоненты, каждый из которых может иметь и, как правило, имеет множество альтернатив. Если это не красное, то это или желтое, или зеленое, или голубое и т.д. Если пришел не Петя, то это или Вася, или Коля и т.д. Поэтому именно диктальное отрицание может страдать от избыточности альтернатив. В то же время ет никаких проблем в этом плане с модальнымотрицанием. Именно этим объясняется то, что предложение может быть аномальным при диктальном прочтении отрицания, но понимание его в модальном смысле в корне меняет дело. Ср. пример И.М.Богуславского [1985, 32]: *За этот год добыча угля не возросла на 10 млн. тонн. Это предложение аномально при диктальном понимании отрицания вследствие грандиозного количества диктальных альтернатив: уменьшилась, осталась на прежнем уровне, возросла на 11 млн. тонн и т.д. Имеется, однако, и другое осмысление, при котором предложение делается нормальным: “За этот год добыча угля не возросла на 10 млн. тонн, как это было предусмотрено по плану= ‘план предусматривал, что добыча угля в этом году должна возрасти на 10 млн. тонн, но этого не произошло’” [Богуславский 1985, 160]. В качестве фактора, снимающего аномальность, И.М.Богуславский рассматривает наличие сравнительного оборота с как. Остается, однако, вопрос, почему оборот с как оказывает такое действие. Дело, разумеется, не в предложении с как как таковом, но в том, что оно сигнализирует. А сигнализирует оно о том, что диктальное содержание является известным (оно было “установлено планом”), и вопрос в том, имеет оно или не имеет место, и, следовательно, отрицание следует понимать как относящееся именно к этому компоненту (= в модальном смысле). Наличие предложения с как вовсе не обязательно для модального прочтения отрицания. Предположим, кто-то утверждает, что добыча угля возросла на 10 млн. тонн. И ему возражают: Вы лжете / ошибаетесь. За этот год добыча угля не возрослá на 10 млн. тонн! Можно добавить: … как вы утверждаете, а можно и не добавлять. Важно, однако, чтобы эмфатическое фразовое ударение падало на глагол, показывая, что именно в нем “зарыта собака”, то бишь компонент, находящийся в коммуникативном фокусе и подвергаемый отрицанию (‘имеет место’).

По аналогичным причинам “глаголы несовершенного вида, при котором имеется непротивопоставительное отрицание, осмысляются в первую очередь в общефактическом значении; осмысление в актуально-длительном значении затруднено” [Богуславский 1985, 67; см. также Гловинская 1982, 141]: Я не обедал – ?Когда он вошел, я не обедал. Предложения с глаголом в общефактическом значении выносят в коммуникативный фокус модальный компонент ‘имеет место’, скрытый в личной форме глагола (в этом и состоит “сущность” общефактического значения) [66], который и подвергается отрицанию (= ‘не имело места, что я обедал’). При понимании глагола в актуально-длительном значении в фокусе сам диктальный признак, имеющий множество альтернатив, отсюда трудности с отрицанием без сужающего поле альтернатив противопоставления: ?В этот момент я не обедал  (а что делал?).

4.2. Как было отмечено выше, аномальны и предложения, в которых отрицание относится к тому, что отрицаться (как, впрочем, и утверждаться) не может, поскольку не имеет альтернатив. Напр.: *Манагуа не находится в Уругвáе – всякий предмет где-нибудь да находится; *Я не знаю, что он приехал - говорящий не может не знать того, что он говорит; *Я не приказываю вам взять крепость; *Не извините меня; *Не желаю тебе доброй ночи и т.д., где отрицание подчиняет показатель иллокутивной силы – перформатив (о последних см. [Остин 1986]) – поскольку высказывание произнесено, соответствующее речевое действие осуществлено, и этому нет альтернативы [67]. (При этом отсутствие альтернатив гораздо более губительно для отрицания, чем их обилие: в последнем случае предложение малоинформативно, в первом – вообще не несет информации). Такие предложения, однако, могут получать не аномальную интерпретаци посредством “перенесения отрицания” (ПО). Феномен ПО заключается в том, что отрицание понимается как воздействующее не на тот компонент, с которым оно непосредственно синтаксически связано, а на тот из подчиненных этому компоненту компонентов, который находится в коммуникативном фокусе: Манагуа не нахóдится в Уругвае » Манагуа находится не в Уругвае; Я не думаю, что будет дождь » Я думаю, что дождя не будет; Я не советую вам ехать на юг = Я советую вам не ехать на юг.

Заметим, что ПО понимается обычно в более узком смысле, ср.: “Конструкцией с подъемом отрицания (ПО) принято называть такую структуру, в которой показатель отрицания стоит при подчиняющем предикате, а по смыслу отрицание относится к подчиненной пропозиции” [Зализняк, Падучева 1987, 29; см. также Теньер 1988, 235; Богуславский 1985, 33] [68]. Нельзя не увидеть, однако, глубокого родства (и даже единства) тех случаев, в которых отрицание “переносится” от подчиняющего предиката к придаточному предложению (и, шире, к подчиненной пропозиции, предикации), и тех случаев, в которых отрицание “переносится” к элементу, не образующему отдельную пропозицию (и, в частности, конструкций с так называемым “смещенным отрицанием” [Падучева 1974, 154-155; Богуславский 1985, 40-41]). Как представляется, глубинный механизм этого явления во всех случаях один и тот же: отрицание синтаксически относится к элементу, который отрицаться не может, поскольку относится к презумпции, не имеет альтернатив; отрицание “проходит” сквозь этот элемент (“прозрачный” для него) и воздействует на тот элемент (входящий в сферу действия “прозрачного” элемента и тем самым – в потенциальную сферу действия отрицания), который находится в коммуникативном фокусе [69]. Это выглядит как объяснение феномена ПО, достаточно, впрочем, тривиальное. Вопрос как раз и заключается в том, почему некоторые слова не могут находиться в коммуникативном фокусе, почему то, что они обозначают (выражают), не имеет альтернатив [ср. Зализняк, Падучева 1987]. Ответ на этот вопрос мы постараемся дать в разделах, посвященных соответствующим группам слов. Разряды слов, допускающих или требующих ПО, описаны в работах [Кобозева 1976; Зализняк, Падучева 1987; Теньер 1988, 235-236; Horn 1978]. Заметим только, что ПО, понимаемое в широком смысле, распрсостраняется далеко за пределы слов, отмеченных в данных работах. В частности, ПО (или “смещение” отрицаия) имеет место в предложениях, в которых отрицание относится к вспомогательному глаголу-связке: Если что-то не будет понятно, задавайте вопросы прямо “по ходу” (В.Аграновский. Профессия: иностранец) » Если что-то будет не понятно …; В отечественной лингвистике термин “словообразовательная категория” не является новым » … является не новым; Я исходил из того, что они уже не были способны к выполнению своей задачи – взять Москву (Г.К.Жуков. Из неопубликованных воспоминаний) » … были не способны; Говорят, что решение, которое принял Советский Союз, заключив с Германией пакт о ненападении, не было лучшим » … было не лучшим; и т.д.

Еще несколько примеров ПО со словами, не входящими в выделяемые (можно сказать уже – традиционно) классы ПО-предикатов: Увы, стихи его не пришлись по вкусу нашей периодике (А.Вознесенский) = … пришлись не по вкусу; О партийном, советском работнике сегодня … говорится не иначе, как о законченном бюрократе или каком-то полуумке Правда. 1989. 27.4) = … не говорится иначе, как …; В партии не принято избирать по должностному принципу » … принято избирать не по должностному принципу; и т.д.

Помимо ПО, обусловленного семантическими особенностями слова, так сказать, закрепленного в словарном порядке, существуют многочисленные и разнообразные конструкции, в которых “прозрачность” слова для отрицания обусловлена коммуникативно-синтаксическими факторами. Слово, пропускающее сквозь себя отрицание, в этих случаях в принципе может и отрицаться, однако в данном контексте, в данной конструкции то, что оно обозначает, не имеет альтернативы. Таковы, например, предложения с обстоятельственными оборотами типа Он не спал долго (» Он спал не долго); Он не бежал быстро; Ганнибал не жил постоянно в своей псковской вотчине; Установка не работала 3 года; Систематически такие исследования не проводились; и т.д. (здесь и далее в этом разделе в числе прочих обсуждаются примеры из [Падучева 1974; Богуславский 1985]). Наличие обстоятельства блокирует возможность применения отрицания к предикату [70], поскольку в этом случае предложение противоречило бы одному из основных принципов речевого общения, сформулированному Грайсом [1985] – принципу экономии (“Не говори лишнего”). Действительно, если он вообще не бежал, то достаточно сказать Он не бежал; добавление наречия делает предложение абсурдно избыточным [Givon 1978, 83]; единственный способ избавиться от этой абсурдности – интерпретировать отрицание как относящееся к наречию и оставляющее глагол вне сферы своего действия.

Приведенный выше анализ требует некоторого уточнения в связи со своего рода “синтаксической загадкой”, которую представляет перенос (смещение) отрицания в предложениях с кванторными словами. В этих предложениях отрицание, синтаксически относящееся к глаголу, может, при некоторых условиях, пониматься как относящееся к кванторному слову: Он не решил всех задач »Он решил не все задачи’; Он не прочел всех своих книг »Он прочел не все свои книги’ и т.д. Это, как кажется, противоречит общему правилу ПО, согласно которому отрицание “опускается” от подчиняющего элемента к подчиненному, находящемуся в сфере действия элемента, к которому относится отрицание, и тем самым опосредованно в сфере действия отрицания. Между тем кванторы – это глубинные “вершинные” предикаты предложения [McCawley 1968; Lakoff 1971; Jackendoff 1971, 282] и, следовательно, находятся вне сферы действия глагола и тем самым вне потенциальной сферы действия отрицания, которое в этом случае (как кажется) идет “против синтаксического течения”, не опускаясь, но поднимаясь от подчиненного элемента к подчиняющему. На это можно возразить, что с точки зрения поверхностно-синтаксической кванторные слова в примерах выше подчинены (в конечном счете) глаголу. Положение, однако, не изменится, если мы и на поверхностно-синтаксическом уровне выведем квантор из подчинения глаголу, ср. фразу: Все не прочитали эту книгу, предпочтительное осмысление которой ‘Не все прочитали эту книгу’. Парадокс усугубляется тем, что для ПО требуется, чтобы фразовое ударение падало именно на глагол, а не на квантор: Все не прочит`али эту книгу [71].

Мы разрешим этот парадокс, если вспомним, что глагол не просто обозначает предикативный признак, но и включает в себя модальный компонент ‘есть, имеет место (в действительности)’. Диктальный признак и модальный компонент совмещены формально в глаголе, но в мысли (= в глубинной структуре) они раздельны. Модальный компонент относится не только к предикативному признаку, но ко всему диктальному содержанию высказывания, к диктальной пропозиции в целом. Интонационная маркировка глагола показывает, что отрицание относится к “чему-то” в глаголе, но это не предикативный признак, а связка ‘есть, имеет место (в действительности)’. Итак, синтаксически отрицание относится к ‘имеет место’, а это вершинный компонент предложения. Как ни “высок” квантор, но и он подчиняется связке ‘имеет место’, следовательно, глубинно-синтаксическая структура предложений типа Все не прочит`али эту книгу будет что-то вроде ‘Не [имеет место (все прочитали эту книгу)]’. Поэтому общее правило ПО здесь не нарушено: приложенное к вершинному элементу предложения отрицание “опускается” к ближайшему из подчиненных элементов, имеющих альтернативы.

Если фразовое ударение получает квантор, то отрицание оказывается спрятанным в глубине предложения (в глубине его трансформационной истории) и не может воздействовать на квантор, находящийся вне сферы действия подчиненных отрицанию элементов: Вс`е не прочитали эту книгу = ‘Имеет место [все (не прочитали эту книгу)]’.

Абсолютно аномальными (никак не интерпретируемыми) оказываются предложения типа *Он не прочитал всéх своих книг / всех своих кнúг, с фразовым ударением на объектной ИГ, стоящей в род. падеже. Предложения подобого вида поражены глубиным грамматическим противоречием. Маркировка родительным падежом сигнализирует о том, что ИГ находится в сфере действия отрицания [Babby 1980; Бэбби 1985]; в то же время квантор оказывается “выше” отрицания и не может попасть в сферу его действия.

Возвратившись теперь к предложениям без кванторов, типа Он не спал долго, Систематически такие исследования не проводились,  Он не бежал / не ходит быстро, отметим, что здесь имеет место то же самое явление. Отрицание и здесь относится не непосредственно к диктальному прзнаку в глаголе, но к заключенному в нем модальному компоненту; для “успеха” ПО необходима маркировка этого обстоятельства фразовым ударением на глаголе (Он не сп`ал долго; Дóлго он не сп`ал; Он не беж`ал / не х`одит быстро; Манагуа не нах`одится в Уругвае; и т.д.); если фразовое ударение падает на обстоятельство, предложение делается аномальным: *Он не бежал / не ходит б`ыстро [72]; *Манагуа не находится в Уругв`ае; и т.д. или осмысляется без ПО: (Он спал ® Он не спал ® ) Он не спал долго = ‘Имело место [он не спал (долго)]’.

Во всех этих случаях (как с кванторами, так и с обстоятельствами) первично, на поверхностно-синтаксическом уровне, имеет место модальное (общее) отрицание [ср. Падучева 1974, 151]. Предложения рассматриваемого типа явным образом являются опровержениями истиности предшествующего суждения: < Вы ошибаетесь / заблуждаетесь / лжете!> Манагуа не нах`одится в Уругвае! Он не х`одит быстро < как вы утверждаете /полагаете >[73]. Они немыслимы в начале текста: *Все не знают, что … (Предложения с диктальным отрицанием в зачине текста выглядят нормально: Не вс`е знают, что …; Иванов спал не д`олго; и т.д.). Отрицанию в этих предложениях подвергается компонент ‘имеет место’. Отрицание, однако, не задерживается на этом компоненте, поскольку ситуация, описываемая этими предложениями такова, что она, по тем или иным причинам, не может вообще не иметь места. В частности, предложения с обстоятельствами, как было отмечено выше, содержат коммуникативную импликацию, что положение вещей, характеризуемое обстоятельством, имело место (если бы вся ситуация в целом не имела места, обстоятельство, несущее дополнительную информацию, было бы совершенно излишним). Поэтому отрицание, последовательно пройдя сквозь ‘имеет место’ и диктальный признак, “поражает” находящееся в глубинном фокусе обстоятельство [74].

4.3. В заключение главы коснемся коротко случаев, в которых предложению последовательно угрожает отсутствие альтернатив и их обилие, но в результате обе опасности счастливо преодолеваются и предложение получает неаномальную интерпретацию. Это примеры типа Мешок не в`есит 50 кг.; Это пальто не ст`оит 100 руб.; Зал не вмещ`ает 800 человек; Бутылка не вмещ`ает 5 литров [Богуславский 1985, 27; Апресян 1974, 81-82]. Отрицание в этих предложениях синтаксически относится к глаголу [75], который, однако, не может отрицаться, поскольку то, что он обозначает, не имеет альтернативы (всякий предмет сколько-нибудь да весит; любой зал вмещает какое-то количество людей, а сосуд – жидкости и т.д.). Поэтому отрицание воздействует на показатель количества: ‘Мешок весит не 50 кг.’; ‘Зал вмещает не 800 человек’ и т.д. Подобное отрицание, однако, сохраняет неотвергнутыми слишком много альтернатив. Коммуникативно-прагматические соображения [Грайс 1985] ведут к суженному пониманию: ‘около А; меньше, чем А’ (А – величина, обозначенная количественной группой), которое и конвенционализируется. Соображения эти следующие. Раз отрицается, что вес мешка 50 кг., то, следовательно, кто-то утверждал, или думал, или мог подумать так; следовательно, для этого были основания; следовательно, вес мешка близок к этой величине (трудно представить, чтобы нормальный человек утверждал о мешке, который весит, скажем, 10 кг., что он весит 50 кг.). Далее. Прагматические факторы ведут к сближению на ценностной шкале альтернатив ‘А’ и ‘больше, чем А’ и совместному их противопоставлению альтернативе ‘меньше, чем А’, в соответствии с общим прагматическим принципом “чем больше, тем лучше” [ср. Арутюнова 1985, 169] и его более слабым вариантом, ярко выраженным в пословице “Каши маслом не испортишь”. Действительно, если нам нужно поместить в зал 800 человек, то нам подойдет и зал, вмещающий ровно 800 человек, и зал, который вмещает, скажем, 900 человек, но не зал, вместимость которого 700 человек. Соответственно, в качестве утверждаемой конвенционализируется наиболее информативная (в смысле практически важной информации) альтернатива: ‘меньше, чем А’ [76].

Глава З

ТОЖДЕСТВО И СХОДСТВО

Как было отмечено выше (1, 6.2), различия между связками отражают прежде всего семантические и референциальные различия между соединяемыми ими термами. В некотором смысле первичными, наиболее элементарными являются предложения (и отношения) характеризующей предикации, существования и тождества [см. Арутюнова 1976] и соответствующие им связки. Предикативные связки соединяют фрагменты [77] разного рода (предмет и признак) и разного объема (логический объем, экстенсионал предиката всегда шире объема субъекта [ср. Падучева, Успенский 1979]. Связки существования и “имения” соединяют фрагменты одного рода (разумеется, в самом широком смысле этого слова), но разного объема (в физическом, пространственном или логическом смысле). Наконец, связки тождества соединяют фрагменты одинакового рода и объема [см. Арутюнова 1983, 3-4].

1. Тождество индивидов: внешний и внутренний вопросы

1.1. Два аспекта тождества.

Понятие тождества относится к числу фундаментальнейших концептов мысли и языка. Именно тождество и различие определяет саму “картину мира”, делит его на “сущности”. Различным “сущностям”, выделяемым в мире человеком, соответствуют различные виды тождества: тождество индивидов, тождество рода (таксономическое тождество), тождество признаков, тождество ситуаций и событий и т.д.[78] В данном разделе речь пойдет о тождестве индивидов – единичных, отдельных материальных объектов.

Проблема тождества имеет 2 аспекта, обыкновенно не различаемых. Эти 2 аспекта можно назвать “внешним” (или “каркасным”, “рамочным”) и “внутренним”, по аналогии с двумя видами вопросов о существовании у Р.Карнапа [1959б, 300]. Внешний вопрос применительно к тождеству – это вопрос расчленения мира на фрагменты разного вида и уровня, это вопрос о критериях тождества на уровне концептуального “каркаса” нашей мысли и нашего языка: почему и до каких пор мы считаем фрагмент действительности “одним и тем же”, почему в какой-то момент и в каком-то месте он превращается в “иное”. Это, например, вопрос, почему Петя вчера и Петя сегодня – это один и тот же человек, или почему этот оттенок и этот оттенок – один и тот же цвет. Внутренний вопрос о тождестве – это вопрос о тождестве внутри данного концептуального “каркаса”, когда принципы расчленения мира на индивиды и их отождествления не обсуждаются и не осознаются, но принимаются как непосредственное данное. То, что Петя вчера и Петя сегодня – это один человек, в этом случае дано; но вопрос в том, Петя ли это был вчера.

1.2. Внешнее тождество

Именно внешнее, “каркасное” тождество является предметом рассмотрения в большинстве философских трудов [см., напр., Аристотель 1976; Локк 1985; Лейбниц 1983; Беркли 1978; Юм 1965; Энгельс 1987;Рассел 1957; Russell 1956, 273] [79]. Попробуем хотя бы вкратце, вчерне охарактеризовать те принципы отождествления (и тем самым различения), посредством которых человек делит мир на индивиды [80]. Заметим сразу, что в этом нам мало чем может помочь принцип тождества, сформулированный Лейбницем (закон Лейбница): А и В тождественны, если и только если А обладает каждым свойством, которым обладает В, и наоборот [Тарский 1948, 91]. Ведь тождество (любое – и внешнее, и внутреннее) немыслимо без различия [Юм 1965, 312; Гегель 1974, 271; Энгельс 1987, 183; Butchvarov 1979, 169], отождествить – значит увидеть одно и то же в различном [81]. (Иначе – это бесполезное формальное, абстрактное тождество. Именно и только к последнему относится скептический афоризм Витгенштейна: “… Сказать о двух предметах, что они тождественны, – бессмыслица, сказать же об одном предмете, что он тождественен самому себе, – это вообще ничего не сказать” [1994а, 5.5303]). В случае внешнего, “каркасного” тождества мы объединяем в один объект, отождествляем объективно различающиеся временным и пространственным положением “участки” действительности. Основной принцип отождествления при этом “есть не что иное, как неизменяемость и непрерывность какого-нибудь объекта при предположении изменения во времени” [Юм 1965, 312] и в пространстве [82]. Ср. Аристотель: единое само по себе “называется так благодаря непрерывности, например: пучок – благодаря связанности, куски дерева – благодаря клею; так же и линия, хотя бы и изогнутая, но непрерывная, называется единой” [1976, 152-153]. Иными словами, отождествляется, объединяется в один индивид однородная, “устойчивая”, постоянная в качественном (признаковом) отношении пространственно-временная область [ср. Рассел 1957, 118, 490]. И конец этой однородности, этого постоянства кладет конец индивиду – как в пространстве, так и во времени.

Важно подчеркнуть, что индивид в концептуальном отношении ¹ пространственно-временному фрагменту во всей его целостности и конкретности. Концепт индивида (его “сущность”) есть результат абстракции, абстракции отождествления [83]. Понятие индивида отвлечено от всех различий, имеющихся внутри данного фрагмента действительности. Оно отвлечено от конкретных (и поэтому различных) пунктов пространства и времени – тем самым единая пространственно-временная область действительности разлагается на “индивид” и его “траекторию” в пространстве и времени. Оно отвлечено также от всех других переменных признаков, т.е. признаков, принадлежащих “фрагменту” не на всем его протяжении в пространстве-времени (см. 1, 2.3).

Разумеется, картина здесь обрисована в чрезвычайно общих чертах. Для некоторых индивидов положение в пространстве является неизменным и поэтому “существенным” признаком. Таковы, например, города и другие населенные пункты. Вообще для разных видов объектов применяются разные критерии отождествления. “… Единое не одно и то же для всех родов” [Аристотель 1976, 155; ср. также Локк 1985, т.1, 384; Лейбниц 1983, 232-235; Соссюр 1977, 141]. Ведь в одних фрагментах постоянное одно, в других – другое. Ср. вино (как конкретную “порцию” вещества) и дерево, город и ураган, волну и камень. Для сложных объектов учитывается целый комплекс признаков, обычно постоянных в данного рода объектах.

Внешнее тождество (наряду с тождеством внутренним) определяет работу множества глубинных механизмов языка. В частности, употребление имен собственных, да и знаменательных слов вообще, можно описать одним простым правилом: слово в различных употреблениях обозначает “одно и то же” (вопрос “только” в том, что же такое “одно и то же” для разных классов объектов).

При всей неизмеримой важности внешнего тождества, оно не выражается предложениями тождества в естественном, обыденном языке. Механизмы “каркасного” отждествления настолько вросли в наш ум, что действуют в обычных условиях автоматически. Только тогда, когда привычные критерии отождествления начинают противоречить друг другу, мы задумываемся над проблемами внешнего тождества. Можно ли сказать о полностью перестроенном доме, что это тот же самый дом [ср. Беркли 1978, 343] ? Если разобрать церковь в Кижах, а затем снова собрать, то будет ли это та же самая церковь? А если бревна будут наполовину другие? А как быть с головой профессора Доуэля – это только мыслящая голова или это сам профессор? При этом обычный говорящий и в этих случаях не нуждается в предложениях (суждениях) тождества, он колеблется в вопросах номинации [84]. Можно ли сказать применительно к голове профессора Доуэля “Профессор сказал …”? Хорошо ли будет сказать о полностью перестроенном доме “Этот дом был построен в …”? Насколько правомерно говорить о городе, что он был основан в таком-то году, если через некоторое время после основания он был полностью разрушен, а затем в другом месте неподалеку был построен город с тем же названием? (Имя объекта во многих случаях – весьма существенный его признак!).

Как видно уже из этих примеров, каркасное отождествление в известной степени субъективно, произвольно, продукт соглашения [ср. Лейбниц 1970; Энгельс 1987, 181]. Ведь факты остаются одними и теми же при любой трактовке и речь идет только о словах [Беркли 1978, 343-344]. В некоторых случаях эта произвольность и условность просто бросается в глаза, как, например, при решении вопроса, какая из двух сливающихся рек является “той же самой” рекой, что и река, образующаяся при слиянии, а какая – “другой” (Волга и Кама), или при проведении границы между городом и пригородом или между различными районами одного города. Относятся ли пункт А и пункт Б к одному и тому же району, зависит здесь просто от решения городских властей. Это, однако, не должно затемнять объективность оснований каркасного отождествления и различения. При относительной произвольности проведения границ, наши деления в целом отражают объективную однородность / неоднородность действительности. И те различия, от которых мы отвлекаемся, равно как и те различия, которые мы учитываем, – это объективные различия между какими-то “участками” действительности.

1.3. Внутреннее тождество

Предложения тождества в обычном, повседневном, нефилософском языке отвечают на “внутренний” вопрос о тождестве. Соответственно, именно внутреннее тождество рассматривают лингвисты (и те из логиков, которые при решении логических вопросов в значительной мере опираются на естественный язык, как, например, Фреге в [1977]).

Внутреннее тождество противоположно внешнему в плане объективности / субъективности: в том отношении, в каком первое субъективно, второе объективно, и наоборот. Внутреннее тождество ни в коей мере не является продуктом соглашения. Те, кто расходится в ответе на вопрос, являются ли Утренняя звезда и Вечерняя звезда одним и тем же небесным телом, расходятся не в концептуализации, не в словах, но во взгляде на фактическое положение вещей [ср. Фреге 1977]. С другой стороны, различие между отождествляемыми “сущностями” является здесь не объективным, а сугубо субъективным. Различными в случае внутреннего тождества являются “отражения” объекта в уме человека. В общем случае источником этих предложений является противоречие между бесконечным разнообразием сторон и свойств объекта и односторонностью, ограниченностью его субъективного, чувственного и мысленного, отражения. Ум человека (тем более, его восприятие) не может отразить фрагмент действительности полностью, во всем многообразии его бесчисленных, меняющихся во времени черт. Отсюда – возможность различия в “отражениях”, которое может приводить к ошибочному мнению или предположению, что они относятся к разным объектам действительности, что референты этих отражений также различны. Если бы не было мыслящих существ, отражающих в своем сознании мир, или если бы они обладали всеведением и никогда не заблуждались, то не было бы никаких различий и нечего было бы отождествлять (различия, от которых абстрагируются в случае внешнего тождества, сохранились бы и в этом варианте). Только в несовершенном зеркале человеческого ума может быть два объекта там, где в действительности объект один. Различными в предложениях внутреннего тождества являются субъективные образы, концепты объекта, одним и тем же – сам объект. Как и предложения существования (и их разновидность – общеотрицательные предложения), предложения внутреннего тождества служат для устранения или предотвращения заблуждения [ср. Кант 1964, 169], говорят о соответствии / несоответствии субъективной “картины мира” действительному положению дел [85]. Общая схема этих предложений: то, что кажется различным (или, шире: может показаться различным), на самом деле одно и то же [ср. Арутюнова 1976, 302; Butchvarov 1979, 164] [86].

Концептуальное различие, присущее термам предложений внутреннего тождества, может быть никак не связано с пространственно-временными и качественными различиями в объекте. Оба концепта могут относиться к объекту в одном и том же пункте его пространственно-временной “траектории” (к одной и той же его “стадии”, говоря словами Куайна [Quine 1953], к одному “пространственно-временнóму срезу” объекта), характеризовать объект с одной и той же признаковой стороны. В этом случае различие концептов обусловлено различием информационных каналов, по которым мы получаем сведения об объекте. Так, мы можем услышать об одном и том же объекте (не подозревая об этом) от человека X и от человека Y, или прочитать об объекте в газете, а затем увидеть его и т.д. Различие отражений, однако, может обуславливаться и тем, что мы воспринимаем объект в объективно различные моменты времени, в объективно различных “стадиях” его существования, с объективно различных его сторон. Но это не должно нас привести к смешению внутреннего и внешнего тождества. Никакая объективная разность пунктов пространственно-временной траектори, никакое объективное различие признаков объекта в разных ее пунктах не заставят нас высказать утверждение тождества, если ни у кого нет сомнений, что это один и тот же объект. Сообщения онтологического тождества, отмечает Н.Д.Арутюнова, “уместны тогда, когда возникают сомнения относительно идентичности объектов, участвующих в разных положениях дел” [1976, 302]. Различие объективных признаков здесь лишь потенциальное основание (ошибочно) “расщепить” единый объект действительности на 2 (или более) различных объекта в мысли, и если такого “расщепления” нет, то утверждение тождества аномально: *Вася очень сильно изменился, но это все-таки тот же самый человек, что и раньше. Резкое изменение признаков во времени разрушает, “прекращает” внешнее тождество. Но никакое признаковое различие само по себе не затрагивает внутреннего тождества. Никакое различие в признаках не приведет к разрушению, отрицанию тождества объекта, если это один и тот же объект [Крипке 1982; Kripke 1980]. Аналогично, тождество признаков, которое в определенном смысле является сущностью внешнего тождества, определяет его, для внутреннего тождества является лишь эвристическим средством, дающим основание предположить: а не один ли это объект?

Но что же тогда определяет в этом случае, один и тот же это объект или нет? Это определяет сам мир, то, как обстоит дело в нем – один и тот же это объект или нет. При этом “одни и те же “ объекты, с которыми как с данным имеет дело внутреннее тождество, “поставляются” ему процедурами и критериями внешнего тождества. Таким образом, внутреннее тожлдество действует в тех рамках, которые ставит ему внешнее тождество, и предполагает их [87].

2. От тождества к идентификации

2.1. В многообразной и неоднородной области предложений тождества выделяются два коммуникативно-семантических полюса. На одном – предложения, в коммуникативном фокусе которых идея (и, соответственно, показатель) тождества, связка тождества. Эти предложения употребляются в ситуации, когда заданы, известны объекты (точнее, объектные концепты); вопрос в том, тождественны они или нет. Схематически: ‘X есть Y’; ‘X = Y (а не ¹)’. Назовем эти предложения предложениями собственнотождества.

Показатель тождества в этих предложениях акцентно и линейно выделяется. А для этого он, естественно, должен быть эксплицирован. Важной чертой предложений собственно трождества является семантическая и коммуникативная эквивалентность (равноправность, “равновесность”) входящих в него объектных компонентов (термов X и Y).

На другом полюсе – предложения, в которых в коммуникативном фокусе один из объектных компонентов: ‘X есть Y (а не Z)’. В ситуации, в которой употребляются эти предложения, дано, известно, что данный объект тождествен какому-то из ряда объектов, но неизвестно, какому именно. Поскольку идея тождества не в фокусе, связка тождества выступает здесь в общем случае в нулевой форме. Предложения этого типа отвечают на вопрос: кто это? что это? Будем называть эти предложения, в соответствии с существующей традицией [Арутюнова 1976, 318; Вайс 1985, 438; Падучева 1987, 159], предложениями идентификации.

Между этими полюсами располагается ряд переходных моделей.

2.2. Собственно тождество выражается моделью X и Y (это)одно и то же [Арутюнова 1976, 318; Вайс 1985, 438; Падучева 1987, 159]. Показатель тождества, составляющий рему, акцентно и линейно выделен; термы отношения, совмещенные в одной позиции субъекта и образующие тему, в коммуникативном, семантическом и референциальном отношении равноправны. Они в равной мере актуализированы в предшествующем контексте и имеют одинаковый семантический (референциальный) объем [ср. Арутюнова 1983, 5]. В противном случае предложение делается аномальным: *Человек, которого ты видишь, и Андрей Вознесенский – это одно и то же лицо, где 1-й компонент обозначает пространственно-временной “срез” индивида, а 2-й – индивида в его целостности.

Поскольку о тождестве более всего говорят в сфере науки, именно научный язык развил наиболее разветвленную систему средств выражения собственно тождества. В русском языке это первичный предикат (связка) тождествен(ен) (X и Y тождественны) и средства свертки предложений собственно тождества в ИГ: полное прилагательное тождественный и номинализации тождество, тождественность.

2.3. В некоторой степени отклоняются от образца собственно тождества в сторону идентификации предложения с местоименным показателем тождества тот самый: Это тот самый Х, который … Термы, заполняющие валентности показателя тождества в этой модели, неравноправны в коммуникативном отношении. 1-й компонент выражает концепт, актуализованный в предшествующем предложении, и образует тему; 2-й компонент актуализуется в самом предложении отождества и составляет вместе с показателем тождества рему: [Автор повести - Б.Меттер]. Это тот самый Меттер, который аплодировал Зощенко. В то же время эти термы совершенно равноправны с точки зрения семантического объема и степени референтности. Более того: они даже частично тождественны в концептуальном и номинативном отношении. А именно: они имеют одну и ту же “вершинную”, “родовую” часть в описывающих их дескрипциях. Так, в примере выше речь идет о тождестве или различии людей, носящих одну и ту же фамилию – Меттер (Меттер1, который является автором повести = Меттеру2, который аплодировал Зощенко); в предложении Это тот самый сорванец, который … отождествляются сорванец1 и сорванец2; в примере ниже отождествляемые объекты описываются дескрипциями, имеющими одинаковую вершинную часть – горбоносый начальник: Горбоносый начальник … на пустой лестнице стоит ухмыляется… …Силин замер… Это же тот самый горбоносый начальник, который кричал в предыдущем сне: “Айда ребята! По домам!” (А.Злобин. Демонтаж). Если в данном примере выражение горбоносый начальник, к которому анафорически отсылает это, заменить другим выражением, например маленький толстяк, то текст станет аномальным: Маленький толстяк стоит ухмыляется. Силин замер. *Это же тот самый горбоносый начальник… [88].

Хотя, как было отмечено выше, тот самый и 2-й компонент вместе относятся к реме, в коммуникативном отношении они все же неравноценны. В абсолютной коммуникативной вершине, в фокусе предложения – тождество. Это подтверждается следующими соображениями. В предложениях идентификации идентифицирующий концепт выбирается из ряда альтернативных (любая информация предполагает возможность иного, т.е. альтернативы). Как очевидно, в данном случае Меттер, аплодирующий Зощенко, не противопоставлен никакому другому Меттеру, скажем, аплодирующему Ахматовой. То, что альтернативами в предложениях данного типа являются ‘тождествен’ / ‘не тождествен’, ярко видно при отрицании: Неверно, что это тот самый Меттер, который…= Это не тот самый Меттер, который…= Это другой Меттер. При этом отрицание тождества представляет здесь финальный коммуникативный акт: узнав, что это не тот Меттер, который…, мы успокаиваемся; положительной идентификации – какой это именно из Меттеров – не требуется. Не то в предложениях идентификации, где мы просто не можем двинуться дальше в выбранном коммуникативном направлении, не произведя положительной идентификации. Так, если мы хотим узнать, кто это, то вряд ли мы удовлетворимся сообщением, что это не Вознесенский. То же самое еще более ярко показывают вопросы. Альтернативы, которые “снимает” утвердительное предложение, в вопросительном формулируются эксплицитно. Предложения с тот самый не могут служить ответами на типичные вопросы идентификации: Кто это? Кто из них Меттер? Они могут быть произнесены только в ответ на вопрос типа Это тот самый Меттер, который… (или не тот самый)? Наконец, в эллиптических предложениях, где могут опускаться все элементы, кроме тех, что составляют коммуникативное “ядро” сообщения, в остатке – тот самый: Вы тот самый Меттер…?! – Тот самый. (Ср.: – *Меттер.).

Предложение с тот самый может быть свернуто в ИГ особого рода: Это написал тот самый Меттер, который на собрании, где клеймили позором Зощенко, решился аплодировать уничтожаемому (Т.Иванова. У кого что болит). Оба компонента тождества совмещаются здесь не просто в одной синтаксической позиции (как в случае с одно и то же), но в одном языковом выражении, в одном слове, замещающем обе валентности тождества; одна идентифицирующая (концептуализирующая) дескрипция “извлекается” из предикатной группы главного предложения, другая – из придаточного. Тождество в данном предложении – в абсолютном коммуникативном фокусе. В других случаях  тот самый …  образует дополнительную, второстепенную в коммуникативном отношении предикацию, связанную по смыслу с главной: Тот самый Х, который раньше клеймил позором Пастернака, теперь публично восхищается его творчеством = ‘Х раньше клеймил позором Пастернака; Х сейчас публично восхищается его творчеством; Х, который раньше…, и Х, который сейчас…, один и тот же человек’.

2.4. Еще ближе к предложениям идентификации конструкции вида Х и есть Y. С предложениями (собственно) тождества их роднят следующие признаки. В коммуникативном фокусе в этих предложениях – показатель тождества есть, сильнейшим образом формально выделенный (акцентно и частицей). Предложения этого типа, как и предыдущего, очень плохо выглядят в качестве ответа на вопросы идентификации: Кто это? – ?Это и есть твой брат Николай; Скажи, которая Татьяна? – ?Та, которая села у окна, и есть Татьяна. В ситуациях, в которых употребляются эти предложения, нет важнейшего условия формирования идентифицирующих высказываний: возможости выбора из ряда потенциально идентифицирующих альтернатив. Ср.: Как ты думаешь / Отгадай, кто из этих девушек моя сестра – Маша, Вера или Оля? – Твоя сестра – Оля / *Оля и есть твоя сестра; *Твоя сестра и есть Оля. Выбора нет потому, что оба индивидных концепта, выражаемых термами и-есть-предложений, уже актуализованы (выделены, “выбраны”) в предшествующем тексте или ситуации. Так, предложение Екатерина Андреевна Карамзина и есть эта “утаенная любовь” Пушкина (пример из [Падучева 1987]) просто не может быть употреблено, если в предшествующем тексте не шла уже речь о Е.А.Карамзиной и некоей женщине, которую тайно любил Пушкин. Вместе с тем имеется ряд черт, сближающих эти предложения с идентифицирующими. Хотя оба объекта введены в рассмотрение, актуализованы в предшествующем тексте, актуализация их относится к разным моментам коммуникативной “истории”. Объект, обозначенный 2-м компонентом, введен в универсум дискурса в хронологически более ранний момент; объект, обозначенный 1-м компонентом, актуализован в тексте (или ситуации), непосредственно предшествующем высказываемому предложению тождества. Соответственно, компонент, введенный в рассмотрение “только что” (1-й), образует тему, компонент, извлеченный из коммуникативной “старины”(2-й), является для данного предложения более новым и входит в рему (см. 2,1). Коммуникативной неравноправности компонентов соответствует их семантическая неоднородность. 2-й компонент обозначает объект, известный адресату лишь по описанию, 1-й компонент – объект, чувственно воспринимаемый (или вспоминаемый) адресатом, или объект, известный адресату в его целостности, за исключением аспекта , отраженного 2-м компонентом. Коммуникативная “сверхзадача” – не предложения с и есть, но всего текста, его включающего – идентифицировать объект, известный по описанию (что значит создать, получить целостный, а не односторонний образ этого объекта). Этот текст относится к ситуации “задержанной”, “отложенной” идентификации, наиболее распространенный случай которой можно описать следующим образом. Объект, введенный в текст дескрипцией, оказывается “недоопределенным” [Падучева 1987, 158] для адресата. В связи с этим возникает задача “доопределить”, идентифицировать его. Эта задача, однако, не может быть выполнена немедленно, ибо в “модели мира” адресата отсутствует соответствующий концепт. Поэтому говорящему приходится ввести туда необходимый концепт посредством экзистенциального утверждения и (затем) достаточно подробного описания. Другой вариант ввода нужного концепта в “мир” адресата – дождаться удобного случая и непосредственно указать на искомый объект: Видишь, девушка сидит у окна? Это и есть Татьяна [89]. Если в собственно идентифицирующих предложениях выбор идентифицирующего объекта из ряда альтернативных и отождествление его с идентифицируемым производится “в один прием”, то в “идентифицирующих текстах” рассматриваемого типа идентификация делается в два этапа. На первом производится выбор и актуализация в тексте идентифицирующего объекта, на втором – производится операция отождествления. Предложение с и есть само по себе отражает лишь второй этап, но предполагает, что был и первый.

2.5. При употреблении предложений идентификации имеется презумпция, что объект, актуализованный в предшествующем тексте или наличный в ситуации, тождествен одному из множества объектов, входящих в общую “модель мира” говорящего и адресата, но адресат не знает, какому именно. Указание на этот объект и составляет коммуникативную цель предложений идентификации, а его обозначение (2-й термовый компонент) находится в коммуникативном фокусе, относится к новому. Разумеется, новым оно является не в том смысле, что обозначает что-то неизвестное адресату, не входящее в фонд его знаний, но в том простом смысле, что в данном тексте оно появляется в поле зрения впервые, актуализуется в данном предложении (см. 2,1).

С точки зрения содержательной структуры, конституирующим признаком предложений идентификации (отличающим их от предложений тождества и сближающий их с предложениями таксономической и характеризующей предикации) является семантическая неравноправность, неоднородность составляющих их термовых компонентов. Общее соотношение между ними таково: 1-й компонент (тема) обозначает какой-то частный аспект объекта – какой-то его пространственно-временной [Quine 1953; Падучева 1987] или атрибутивный “срез”, 2-й компонент (рема) – объект в его целостности, глобальный объект (или, по крайней мере, нечто более глобальное, чем то, что обозначено 1-м компонентом). Почти то же самое другими словами : 1-й компонент обозначает нечто мимолетное, мгновенное или, по крайней мере, временное, непостоянное, преходящее или “приходящее”. 2-й компонент относится к постоянному, устойчивому, неизменному. Но постоянным, неизменным в нашем постоянно меняющемся мире может быть только абстрактная сущность, отвлеченная от изменений. Предложения идентификации “сводят” нечто мимолетное, временное, непостоянное к чему-то постоянному, устойчивому, надежно “закрепленному” в мире, конкретное – к общему (или, по крайней мере, к более общему) [90]. Другими словами, идентифицировать – значит свести “явление” – к сущности (или, по крайней мере, к чему-то более существенному), узнать в “проявлении” – сущность [91].

Семантический контраст между идентифицирующим и идентифицируемым наиболее резко выражен в предложениях, где 1-й компонент – дейктическое местоимение, отсылающее к “проявлению” объекта в данный момент времени и в данном месте, а 2-й – имя собственное, обозначающее объект в его целостности, в отвлечении от места и времени и других изменчивых признаков, объект “вообще”(см. 1,2.3): Это Швабрин (Пушкин); У стены – маленький столик, за которым сидел какой-то человек. В первый момент я не понял, что это Андропов. … Но нет, это был Андропов (Е.Лигачев. Из воспоминаний); … Взглянув на третьего, я сильно был поражен и не мог удержаться от жалобного восклицания: это был Ванька, бедный мой Ванька, по глупости своей приставший к Пугачеву (Пушкин). Дейктическое указание может быть поддержано ситуативной дескрипцией: Тот, кто стоит у окна…; Та, что в малиновом берете…; Женщина в малиновом берете – Татьяна. В последнем примере дейктический элемент не эксплицирован, но все выражение, несомненно, употребляется дейктически: = ‘та жещина из тех, которых ты видишь / видел / увидишь, которая …’.

1-й компонент может быть выражен атрибутивной дескрипцией [Доннелан 1982, 139]: Автор “Маскарада” – Лермонтов. Общее соотношение между компонентами здесь то же, что и в предыдущем случае: имя собственное обозначает объект в его целостности, объект во все периоды его существования, объект “вообще”, атрибутивная дескрипция – частный и непостоянный аспект объекта (ведь Лермонтов не родился автором “Маскарада”).

Атрибутивная дескрипция может быть и идентифицирующим членом – в том случае, если в теме обозначен дейктически пространственно-временной срез объекта: Это – автор (данной)статьи; Это / Мужчина у окна / Человек с красной папкой – директор (данного) музея и т.п. Служба в качестве директора музея – это явно что-то более существенное и постоянное, чем нахождение у окна или наличие в руках красной папки.

Как видно уже из приведенных примеров, именно семантическое соотношение между именными компонентами является тем фактором, который обуславливает идентифицирующее (предметное) или характеризующее, признаковое прочтение единичной атрибутивной дескрипции. Атрибутивная дескрипция в предложении Лермонтов – автор “Маскарада” не в меньшей степени предполагает наличие и единственность референта, чем она же в предложениях Автор “Маскарада” – Лермонтов и Это – автор “Маскарада”. Но она просто не может выполнять идентифицирующую роль по отношению к объекту, обозначенному именем собственным. Это все равно что цеплять судно якорем за соломинку. Ведь Лермонтов мог бы и не быть автором “Маскарада”. Но и в этом случае он все равно остался бы Лермонтовым [Kripke 1980].

2-й компонент имеет признаковое прочтение в том случае, когда термы предложения “равновесны” в семантическом и референциальном отношении: Отец Пети – наш начальник; Директор музея – наш сосед и т.д.; если признаковое прочтение невозможно, предложение делается аномальным: *Директор музея – это наш сосед; *Отец Пети – это наш начальник; *Утренняя звезда – Вечерняя звезда; *Это – человек, стоящий у окна; *Этот блондин – молодой человек с бородой; и т.д. [92]

Что касается личных местоимений, то они могут отсылать и к пространственно-временному срезу индивида, и к индивиду в его целостности [ср. Арутюнова 1976, 324]. В последнем случае они могут быть ремой предложения идентификации: Автор статьи – `я; В`ы автор статьи, не отпирайтесь! От более широкого или более узкого понимания личного местоимения в позиции субъекта (в роли темы) зависит идентифицирующее или характеризующее понимание атрибутивной дескрипции в позиции предиката, в соответствии с тем, оказывается ли ее значение шире или уже значения местоимения. Так, предложение Я – директор (этого) музея  понимается по-разному смотря по тому, слышим ли мы его от подошедшего к нам незнакомого человека или оно сказано нашим хорошим знакомым. В первом случае я отсылает к “моментальному” срезу индивида (= тот, кто подошел к нам), поэтому директор (этого) музея имеет (относительно) более широкую область референции, обозначает нечто более устойчивое и постоянное и понимается в идентифицирующем смысле. Во втором случае я обозначает индивида во всей его целостности, в его многочисленных аспектах, в различные периоды его существования, директор (этого) музея оказывается более узким по сфере референции; в соответствии с этим директор осмысляется как имеющее признаковое значение.

При любом понимании личного местоимения обозначаемая им “область” шире и устойчивее, чем то, что обозначается дейктическим местоимением, поэтому при сочетании этой пары местоимений в качестве идентифицирующего члена (ремы) всегда выступает личное местоимение: Это ты? – Да, это я.

Предложения идентификации могут выступать в коммуникативно инвертированной (по отношению к рассмотренной выше) форме [ср. Падучева 1987, 158, 161]: Маяковский – это я; Татьяна – это та, что села у окна и т.п. Инвертированные предложения выполняют ту же глубинную задачу, что и предложения прямой идентификации: соединяют “сущность” и “проявление”, пространственно-временной срез индивида. Однако известным, данным, актуализованным в ситуациях, в которых употребляются эти предложения, является “сущность”; известно также, что она тождественна одному из наличных в ситуации, наблюдаемых (или вспоминаемых) “проявлений”, пространственно-временных срезов различных объектов; сообщается, какому именно. Подчеркнем важное отличие этих предложений от предложений прямой идентификации. Идентифицирующий объект выбирается здесь из ограниченного ряда наличных в ситуации и воспринимаемых (вариант: воспринимавшихся и вспоминаемых) адресатом объектов. Соответственно, в предложениях рассматриваемого типа имеется семантическая валентность на обозначение этого ряда. Этот ряд обычно лишь подразумевается в утвердительных предложениях, но, как правило, эксплицируется в вопросах: Кто из вас Евтушенко? Кто здесь директор музея? Скажи, которая (из них)Татьяна? В собственно идентифицирующих предложениях множество сущностей – потенциальных идентификаторов представляет собой практически неограниченный, необозримый ряд, находящийся в “уме”, в мысленных “моделях мира” коммуникантов. Последнее еще раз показывает, что объект в его “целостности”, в его “сущности” – это абстракция особого рода. Абстракция не может быть “налицо”, она может быть только в уме. То, что мы видим, – это объект в такое-то время, в таком-то месте, с такими-то конкретными, непостоянными признаками. Индивида вообще, как и человека вообще, можно увидеть только очами разума.

3. Признаковое тождество

3.1. Формальная и семантическая структура предложений признакового тождества

Основными компонентами семантической структуры предложений признакового тождества являются следующие: (1) ‘фрагменты’ действительности (имеющие некоторые признаки тождественными; (2) ‘признаки’ (которые имеют тождественными эти фрагменты); (3) идея тождества (признаков этих фрагментов); (4) ‘параметр’ – область, или аспект, к которому относятся тождественные признаки: Х такого же цвета, как Y – параметр – ‘цвет’; признак , тождественный у Х и Y – какой-то конретный цвет; Х такой же красный, как Y – параметр – ‘красный (цвет)’; тождественный признак – какой-то оттенок красного цвета.

Перечисленным компонентам семантической (“глубинной”) структуры предложений признакового тождества соответствуют (выражающие их) компоненты формальной (“поверхностной”) структуры; однако это соответствие, как мы увидим далее, не является полным.

3.11. К основным средствам выражения признакового тождества в русском языке относятся прежде всего (а) лексические (неместоименные) показатели признакового тождества: одинаков, идентичен, эквивалентен,  равен, равняется, соответствует [93] и т.д.; местоименные показатели, среди которых специфический показатель признакового тождества такой же (так же) и неспецифические, обобщенные показатели любого вида тождества: один и тот же / тот же (самый) размер / цвет / признак и т.д.: Можно вновь обнаружить тот же самый цвет, которым обладало пальто, на другом предмете. Но возможно ли, чтобы это был в точности такой же цвет? (А.И.Уемов. Вещи, свойства и отношения).

На периферии признакового тождества (не столько по собственно семантическим, сколько по коммуникативным причинам) находятся конструкции, в которых признаковое тождество не имеет специального (отдельного) показателя. Это прежде всего так называемые сравнительные конструкции [см. Черемисина 1976] (без такой же): Вася неуклюжий, как медведь; метафорические конструкции: Вы – грубое животное; именные и глагольные группы с родительным и творительным сравнения: летит стрелой, ткань цвета морской волны и т.д. Все эти случаи переходные от тождества к характеризации, и в некотором смысле это более характеристика (см. далее).

Заметим, что существуют серьезные различия в членении поля признакового тождества в разных языках. Так, в английском языке отсутствует точный эквивалент слова одинаковый – главного, доминирующего слова поля признакового тождества в русском языке (русская “одинаковость” делится в английском в основном между словами identical и (the)same); нет в нем и специализированного местоименного показателя признакового тождества (одно и то же слово – (the)same – употребляется и как показатель тождества индивидов, и как показатель тождества признаков); в английском языке, в отличие от русского, не дифференцированы четко “одинаковость”, подобие и сходство [см. Webster 1989; Hornby 1984; Longman 1989].

3.12. Высказывания признакового тождества сообщают не просто о тождестве неких отвлеченных признаков [94], но о тождестве признаков, принадлежащим выделенным из мира “областям”, “фрагментам”. Они говорят не непосредственно о признаках, но о “фрагментах” мира, что эти фрагменты имеют какие-то признаки тождественными. Такими фрагментами могут быть самые различные сущности: прежде всего (и чаще всего) это индивидные объекты, затем естественные и артефактные классы (роды), различного рода множества, комплексы и ряды, а также ситуации [95].

Высказывания о тождестве признаков, как и высказывания о тождестве индивидов, предполагают различие. В данном случае это различие фрагментов – носителей признака. В отличие от ситуации установления тождества индивидов (внутреннего), это различие объективно и не зависит от наличия и компетенции отражающего мир наблюдателя.

Характер возможных различий между отождествляемыми в признаковом отношении фрагментами связан с видом показателя тождества. Так, специализированные местоименные показатели признакового тождества такой же, так же могут относиться как к различным индивидам: Я такой же как вы, пропащий (С.Есенин), так и к различным пространственно-временным “срезам”, “стадиям” одного и того же индивида: Я все такой же! Сердцем я все такой же! (С.Есенин); Я по-прежнему такой же нежный (С.Есенин). Местоименные показатели тождества индивижов, употребляемые в переносном смысле для выражения признакового тождества [Арутюнова 1983, 15], относятся к различным пространственно-временным “срезам” одного и того же объекта: Все тот же я; И я давно уже не тот (К.Левин. Чему и выучит Толстой…); Все та же озерная гладь (А.Блок). Наконец, выражающие признаковое тождество знаменательные слова (одинаковый, идентичный, эквивалентный, равный, соответствовать  и т.д.) требуют различия индивидов: Они все одинаковы – *Я всё одинаков.

3.13. Высказывания признакового тождества хотя и не предполагают, но допускают еще одно (парадоксальное) различие – различие – до некоторой степени – самих отождествляемых признаков. Признак “тот же” в некотором диапазоне объективно и чувственно различающихся “проявлений”, и это определяет осмысленность выражений, градуирующих признаковое тождество: почти такой же, почти одинаковы, полностью эквивалентен, точно такой же, совершенно / абсолютно одинаковые: Он, как вы и я, совсем такой же (В.Маяковский).

3.14. Не всегда отмеченные выше компоненты семантической структуры предложений признакового тождества выражены в предложении эксплицитно (ср. [Черемисина 1976, 83], примеры см. выше и далее). Однако один из них, всегда присутствуя в том или ином виде в “структуре понимания”, никогда не получает отдельного формального выражения внутри конструкции признакового тождества. Это, как ни парадоксально, ‘признак’, являющийся общим у объектов. Ср.: В некоторых отношениях и судьба их была одинакова: оба женились по любви, оба скоро овдовели, у обоих осталось по ребенку (Пушкин. Дубровский) [96]. Предложения после двоеточия описывают признаки, общие для судьбы1 и судьбы2; очевидно, однако, что и в этом случае позиции для выражения тождественного признака внутри предложения признакового тождества нет.

Заметим, что то, что Б.В.Томашевский [1959, 209] и вслед за ним Х.Д.Леэметс [1971], говоря о сравнительных и метафорических конструкциях называют (несколько неопределенно) “признаком сравнения” [97], является, если говорить точнее, его “параметром”, т.е. обозначением признаковой области, в которой лежит искомый тождественный признак. Ср.: Вася такой же смелый / так же смел, как Петя; Вася смелый, как лев. Тождественным у Васи и Пети является не просто признак смелости – они обладают одним и тем же “видом” смелости. Если бы это было не так, то сравнительные конструкции просто потеряли бы смысл, поскольку то же самое можно было бы выразить, сказав просто Вася смел; Вася и Петя смелы [98]. Косвенным свидетельством этого является также то, что только такие прилагательные, значение которых допускает “разновидности” (хотя бы по степени проявления признака) могут употребляться в сравнительных конструкциях: Вася такой же умный / прохвост / красивый, как Петя; но: *Вася такой же холостой / шофер / сын Ивана, как Петя.

3.2. Лексические показатели признакового тождества

Как было отмечено (1, 6.2), формальные различия между связками отражают прежде всего различия соединяемых ими концептов. В значение лексических показателей (связок) признакового тождества входит, помимо ‘связки’, указание на то, что то, что они соединяют, есть ‘признак’ и ‘признак’ (презумпция: объекты (“фрагменты”), “носители” признака – различны, нетождественны). В свою очередь, связки признакового тождества отличаются друг от друга информацией о характере, роде отождествляемых признаков.

3.21. Семантически наиболее широкой и пустой, немаркированной в этом отношении является местоименная связка признакового тождества такой же. Разумеется, еще более обобщенное значение имеет универсальный показатель тождества один и тот же и его вариант один (одного цвета, размера  и т.д.).

В области неместоименных слов наиболее нейтральным, “пустым” (и поэтому наиболее частотным, доминантным) показателем признакового тождества является в русском языке слово одинаковый. Оно практически не имеет семантических ограничений на сочетаемость. Одинаковыми могут быть любые сущности, в любых отношениях и аспектах (ср. одинаковый рост, вес, цвет, размер, возраст, одинаковые костюмы, судьбы, структуры, автомобили и т.д.).

Предложения с одинаков(ый) выступают в двух формально-семантических разновидностях. Если показатель тождества относится к эксплицитно выраженному (непосредственно или анафорически) или хотя бы подразумеваемому,ясному из контекста параметру, то признак, тождественный у фрагментов, лежит , естественно, внутри этого параметра, относится к этому аспекту: У них одинаковый рост (Они одинакового роста); Костюмы имеют одинаковый цвет / одинаковы по цвету® костюмы одинакового цвета; Они одинаковы в этом отношении (параметр указан анафорически) и т.д. В том случае, когда одинаков выступает в форме наречия, параметр выражен глаголом, к которому оно относится: У близнецов даже родинки расположены одинаково (М.Тартаковский. Все хотят быть красивыми); Когда мыслят все одинаково, значит, никто не мыслит (Гегель).

Если параметр не выражен (и не подразумевается) и одинаковый относится непосредственно к обозначению фрагментов, то предложение сообщает о том, что эти фрагменты имеют все признаки тождественными [99]: У нас с вами одинаковые костюмы / мысли / взгляды на жизнь / судьбы  и т.д.

Следует уточнить, что кванторы в естественном языке, и в особенности те, что включены в значение слов наряду с другими компонентами (как в одинаков в данном случае), не имеют того строгого значения, которое им придается в логике; соответственно, все должно здесь пониматься всего лишь как приближение к безупречному логическому квантору общности: » ‘все или практически все’, ‘все воспринимаемые или все существенные’ признаки объектов [100]. Отсюда отмеченная выше возможность градуирования “одинаковости”: Посмотрите в таком кафе на девушек – каждая такая яркая, а все они такие одинаковые (М.Тартаковский. Все хотят быть красивыми); Они были близнецами – и я это превосходно знал, но все-таки пугался, когда видел их вместе: они были совершенно одинаковыми (В.Каверин. Два капитана).

Отрицание “тотальной” одинаковости подтверждает наличие скрытого признакового квантора: Люди не одинаковы (В.Селюнин) » ‘Люди имеют не все признаки тождественными’ » ‘Существуют, по крайней мере, некоторые признаки, которыми люди отличаются друг от друга’.

Аналогичным образом употребляется такой же. При наличии указания на параметр (последний может быть выражен как параметрическим существительным – такой же ширины, так и прилагательным – такой же широкий) предложение выражает тождество объектов в этом параметре; при отсутствии такого указания предложение выражает полное (с теми же оговорками) признаковое тождество объектов, ср. костюм такого же цвета – (точно) такой же костюм.

Что касается универсального показателя тождества и его усеченного варианта, то они неспособны выражать тотальное признаковое тождество объектов. Понятно, почему. Без указания на признаковый параметр предложение будет понято как выражающее тождество объектов, ср. ягоды одного (и того же) цвета и  одного поля ягоды.

3.22. На выражении тотального признакового тождества объектов специализировано книжное слово идентичный. Оно сочетается непосредственно с обозначениями объектов и не допускает указания на параметр: *люди идентичного роста / идентичные по росту. Соответственно, Х и Y идентичны (Х идентичен Y) » Х и Y одинаковы, с тем отличием, что идентичен предполагает бóльшую степень тождества признаков (ср. САН: “полностью сопадающий или точно соответствующий чему-л.”). Однако и здесь совпадение может быть не абсолютным: хотя плохо сказать ?почти идентичны, абсолютно идентичны звучит нормально.

Еще одно тонкое отличие идентичный от одинаковый в соответствующем употреблении заключается в том, что идентичный относится “материальным”, первичным, непосредственно наблюдаемым признакам (цвет, форма, структура, состав и т.п.), в то время как одинаковый не знает этого ограничения и может относиться к любым признакам, в том числе и “второго порядка”: функциональным характеристикам, душевным и интеллектуальным свойствам, особенностям поведения и т.д.: Она из той среды, к которой принадлежат все американки, приезжающие в Европу с некоторым запасом денег. Они все одинаковы (Э.Хемингуэй. Пятая колонна. Пер. с англ.).

3.23. Эквивалентность в поле признакового тождества в некотором смысле противопоставлена идентичности [101]. Эквивалентные объекты тождественны друг другу в одном и при этом вторичном, отвлеченном, “удаленном” от непосредственно воспринимаемых свойств аспекте. С эквивалентностью мы вторгаемся в область утилитарного добра, пользы [см. Wright 1963; Ивин 1970, 63-64; Арутюнова 1984, 13; 1988а, 66]. Эквивалентные объекты (в полном соответствии с внутренней формой этого слова) имеют одинаковую (одну и ту же) ценность для человека (САН: эквивалентный – “равноценный, равнозначный, равносильный …”). Но ценность – это синоним пользы, которую может привести использование (NB: использование от польза) объекта. Эквивалентный приравнивает объекты по количеству и / или качеству полезного эффекта, возникающего как результат применения, “употребления” этих объектов. Поэтому эквивалентными не могут быть бесполезные, функционально не нагруженные объекты (*Ягуар и пантера эквивалентны по своей силе; *Плутон и Марс эквивалентны по весу); эквивалентный не может быть употреблено и в том случае, если объекты потенциально полифункциональны, а аспект, в котором они “равноценны”, не выделен, ср.: *Береза и тополь эквивалентны; но Одно яйцо эквивалентно по своей питательной ценности 30 г. масла, где параметр, аспект эксплицирован.

Подчеркнем, что, опять-таки в соответствии с внутренней формой, эквивалентный не может отождествлять объекты по количеству их отрицательного эффекта; “равновредные” объекты не называются эквивалентными. И если говорится, что атомная бомба, испепелившая Хиросиму, эквивалентна по своей мощности 20 тыс. тонн тротила, то это значит только то, что с точки зрения создателей и использователей бомбы ее разрушительная сила рассматривается, как это ни прискорбно, как “полезный” эффект. Вообще сплошь и рядом то, что для одних польза, то для других вред; употребляющий слово эквивалентный становится на позицию тех, для кого функционирование объекта каузирует благо, принимает презумпцию полезности этого объекта. Чем труднее принять такую презумпцию, тем хуже звучит эквивалентны, ср.: В большой армии советских идеологов Суслов не знает эквивалентной замены (А.Авторханов. Суслов: гроссмейстер партийной борьбы).

Еще одна (очевидная) презумпция, связанная с употреблением слова  эквивалентный, заключается в том, что объекты, одинаковые в отношении эффекта их применения, должны существенно отличаться в иных отношениях. Не могут быть названы эквивалентными по питательной ценности одно яблоко и другое яблоко, не являются “эквивалентными” и совершенно одинаковые монеты, хотя, среди прочего, они одинаковы и по своей покупательной способности (ценности).

С эквивалентностью объектов тесно связано представление об их взаимозаменимости. Ср. толкование в САН: эквивалентный - “равноценный, равнозначный, равносильный, полностью заменяющий что-л. в каком-л. отношении”. В монографии Ю.А.Шрейдера [1971] взаимозаменимость трактуется как содержательная основа, суть понятия эквивалентности и, шире, понятия “одинаковости” (поскольку Ю.А.Шрейдер рассматривает научное понятие эквивалентности как коррелят, эквивалент понятия “одинаковости” в обыденном языке). Одинаковость, по Ю.А.Шрейдеру, есть взаимозаменимость [1971, 51]; одинаковость объясняется через взаимозаменимость: “… Одинаковость белых пешек или других одноименных и одноцветных фигур состоит в том, что любая из них может заменить другую”[1971, 50].

Заметим в связи с этим, что понятие признакового тождества гораздо шире понятия взаимозаменимости. Последнее – очень “человеческое” понятие, относящееся к области практической, целесообразной деятельности. Взаимозаменимы те и только те объекты, которые используются человеком для достижения какой-то цели, какого-то эффекта, и только в отношении достижения этой цели. Х и Y взаимозаменимы в отношении (цели) Z = Х можно заменить на Y, и наоборот, потому что мы достигаем Z как в том случае, когда мы используем Х, так и в том случае, когда мы используем Y. То, что не имеет назначения, не может быть “заменимым”. Один винтик может заменить в механизме другой, но камешки на берегу, сколь ни были бы они одинаковы, не являются “взаимозаменимыми”. И в каком смысле могут заменить друг друга одинаковые выражения лица, одинаковые фигуры, одинаковые судьбы и т.п.?

Таким образом, взаимозаменимость не может быть рассмотрена ни как сущность одинаковости, ни как (даже) ее критерий. Взаимозаменимыми являются только те из одинаковых объектов, которые одинаковы в функциональном отношении, а также (возможно) в отношении тех материальных, непосредственных, первичных свойств, которые обеспечивают соответствующее функционирование. Но и в этих случаях взаимозаменимость естественно рассматривать как следствие функционального тождества объектов, но не как его сущность. Не потому винтики одинаковы, что заменяют друг друга – они заменяют друг друга потому, что одинаковы; при этом достаточно одинаковости в функционально существенных отношениях.

В свете сказанного понятно, почему именно с эквивалентностью устойчиво ассоциируется представление о взаимозаменимости объектов (ср. толкование в САН, где оно даже включено в значение): ведь в конечном итоге эквивалентность есть тождество в функциоанльном отношении; пользу человеку приносит не сам по себе объект как таковой, но его использование, функционирование. Однако и в этом случае “заменимость” нельзя понимать слишком буквально, как безусловную фактическую, практическую заменимость. Существенные различия в иных отношениях, имеющиеся в эквивалентных объектах, могут препятствовать такой замене. Хотя одно яйцо по калорийности эквивалентно 50 яблокам, слишком велико различие их объемов, чтобы осуществить такую замену фактически. Языковые выражения, эквивалентные (одинаковые) по значению, могут отличаться стилистически, грамматически и т.д. и даже принадлежностью к различным языкам, что, безусловно, не позволит им заменять друг друга на практике.

3.24. Слово равный, в своем основном значении, выражает “одинаковость” объектов в количественном аспекте; ср.: “… Равно то, количество чего одно” [Аристотель 1976, 167]; «“Равный” можно определить как квантитативное использование квалитатива “такой же”» [Сэпир 1985, 62]. При этом как количество рассматривается и степень проявления одного и того же признака (равны по силе, по уму; двигаться с равной скоростью  и т.д.).

3.3. Коммуникативная структура предложений признакового тождества

Прежде чем обрисовать (весьма кратко, пунктиром) коммуникативные особенности разных типов предложений признакового тождества, отметим еще раз, что коммуникативные свойства единицы теснейшим образом связаны с ее семантикой, так что коммуникативные различия оборачиваются семантическими, и наоборот.

3.31. Предложение с одинаков выносит в коммуникативный фокус идею признакового тождества; соответственно, к реме предложения относится его показатель – одинаков. (В этом отношении они подобны предложениям собственно тождества в сфере тождества индивидов). Из этого основополагающего факта вытекают другие грамматические и семантические особенности этих предложений. Это, в частности, отсутствие в их семантической структуре представления о конкретном признаке, тождественном у объектов. Когда мы слышим: Петя и Вася имеют одинаковый рост / одинаковы по росту, остается неизвестным, какой именно рост они имеют (напомним, что ‘рост’ здесь параметр); предложение Даже родинки у них расположены одинаково ничего не сообщает о конкретном расположении родинок (» ‘неважно, как расположены у них родинки; но как бы ни были они расположены, они расположены одинаково’). Это также семантическая, референциальная и коммуникативная однородность, равноправность фрагментов, соединяемых отношением признакового тождества. Последнее определяет специфику их выражения на поверхностно-синтаксическом уровне, а именно: совмещение ИГ, обозначающих эти фрагменты в одной синтаксической позиции – субъекта, а также возможность их объединения в рамках одной словоформы и связывания кванторами разного рода: Они одинакового роста; Все они одинаковы; Когда все мыслят одинаково, то никто не мыслит; Всех призывников подгоняют под один внешний стандарт: прическа, форма, сапоги, пища …, все для всех одинаковое (А.Шустов. “Делай раз!”).

Одинаковый, как и другие показатели признакового тождества, может употребляться (и очень часто употребляется) не в качестве самостоятельного конституента предложения, но как часть ИГ. Однако и в этих случаях одинаковый, являясь формально определением существительного(часто с параметрическим значением), является семантическим предикатом, находится в коммуникативном фокусе предложения (в одиночестве или наряду и наравне с другими компонентами): Они одинакового роста; Они одеты в одинаковые гимнастерки (Л.Графова. Живу я в мире только раз); Я смотрела на лица этих женщин в одинаковых халатах, в одинаковых накрахмаленных колпачках (Там же); Нигде в мире не сыщешь двух человек с одинаковым рисунком капиллярных линий на пальцах (В.Дудинцев. Белые одежды) = ‘Нет в мире двух человек таких, чтобы рисунки капиллярных линий у них на пальцах были одинаковы’.

3.32. Идентичный, равный и (реже и хуже) эквивалентный также могут выносить в коммуникативный фокус связку признакового тождества, с теми же синтаксическими последствиями: Отпечатки пальцев на стекле и ручке двери абсолютно идентичны; Все участники соревнований примерно равны по силе; Корабли двигались с равной скоростью; эквивалентный обмен = ‘обмен эквивалентными по стоимости изделиями’ ?Эти изделия эквивалентны по стоимости. Для них, однако, возможно и другое коммуникативно-синтаксическое употребление (невозможное для одинаковый). В коммуникативном фокусе при таком употреблении – один из фрагментов, отождествляемых в признаковом отношении, представление о другом (вместе со ‘связкой’ признакового тождества) относится к данному. В соответствии с коммуникативной неравноправностью отождествляемых фрагментов находится морфолого-синтаксическая неравноправность выражающих их ИГ (им. пад. – подлежащее vs дат. пад. – дополнение): Отпечаток на стекле идентичен отпечатку на ручке двери; Самолет движется со скоростью, равной скорости звука = Скорость самолета равна скорости звука; Одно яйцо по калорийности эквивалентно 20 г. масла; и т.д.

Как видно уже из этих примеров, конструкции с эквивалентен и равен с подобным актуальным членением развивают значение, которое можно назвать значением “признаковой идентификации”. Предложения этого типа подобны предложениям идентификации из сферы тождества индивидов. Как и предложения субстанциональной идентификации, предложения признаковой идентификации “возводят неизвестное к известному” [Вайс 1985, 458]. Неизвестным, однако, в этом случае является не сам объект, но некоторый его признак. Эта неизвестность ликвидируется указанием на то, что интересующий нас признак тождествен известному нам признаку известного нам объекта. Поскольку такое признаковое совпадение вещь слишком редкая, практикуется искусственное приравнивание объектов в том или ином отношении посредством кванторов: Эйфелева башня равна по высоте трем колокольням Ивана Великого; Новая бомба эквивалентна по своей мощности 100 бомбам, сброшенным на Хиросиму; и т.д.

Чем регулярнее объект употребляется в качестве средства признаковой идентификации, тем в большей степени его обозначение (2-й термовый компонент в предложении) теряет предметность и приобретает признаковый характер, ср. употребление в качестве “меры” слов палец, локоть, foot (фут) и т.д., а также обозначений искусственно созданных эталонов (метр, километр, тонна  и т.д.): Масса Луны равна 7,35´1019 тонн. Поскольку параметр в этих случаях выражается и вне показателя тождества, специфическая связка может быть заменена нейтральной: Вес Луны составляет … ; поскольку, далее, связка в этих предложениях не в фокусе, она может быть опущена и чаще всего опускается (в наст. врем.): Масса Луны – 7,35´1019 т.

Для выражения признакового тождества в некоторых параметрах имеются специальные связки, в семантике которых связка “склеена” [Мельчук 1974,81] с представлением об определенном параметре: весит = ‘имеет вес, равный …’; стоит = ‘имеет цену …’.

3.33. Местоименный показатель тождества такой же (так же), будучи семантическим двойником слова одинаковый, с коммуникативной точки зрения резко от него отличается. Если в предложениях с одинаковый отождествляемые фрагменты в коммуникативном отношении равноправны и оба или сколько бы их ни было относятся к теме, то в основном коммуникативном варианте предложений с такой же отождествляемые в признаковом отношении фрагменты коммуникативно неравноправны, вследствие чего разведены по разным коммуникативно-синтаксическим позициям: обозначение одного из них относится к теме (и занимает в предложении позицию субъекта), обозначение другого вместе с показателем тождества и (если оно есть) обозначением параметра образует “длинную”, составную рему: Ты / такая ж простая, как все, как сто тысяч других в России (С.Есенин); Ты … поедешь на работу / такой же незаметный, как тысяча других, как тысяча других (А.Ткаченко).

Вариант актуального членения, при котором к реме относится только показатель признакового тождества, не характерен для предложений с такой же, ср. некоторую “сдвинутость” относительно нормы предложения Он, как вы и я, совсем такой же (В.Маяковский). Такое членение, однако, является нормой в тех случаях, когда отождествляются в признаковом отношении различные временные “стадии”, “срезы” одного и того же объекта: Я все такой же (С.Есенин). Причины этого очевидны.

В отличие от слова одинаковый, такой же активно и даже преимущественно употребляется в роли анафорического определения в ИГ [Моделирование...1987, 122] (собственно, это употребление и придает ему “местоименность”). Возможность такого употребления очевидно связана с коммуникативной неравнозначностью соединяемых им компонентов, равным образом невозможность анафорического употребления для одинаковый обусловлена тем,что соединяемые им компоненты должны быть равноправны и, следовательно, не могут быть введены в текст один в данном предложении,а другой – в предшествующем тексте: У Васи есть костюм. Я хочу купить себе *одинаковый / такой же (костюм);  Такие же / *Одинаковые результаты можно было получить и путем разгона облаков палками с колоколен Кремля; и т.д.

3.34. Возможности актуального членения коренным образом меняются в случае отсутствия показателя признакового тождества: Вера хитрая, как лиса; Петя топает, как слон; Вы грубое животное / настоящий осел; костюм цвета морской волны; и т.д. То, что отсутствует, не может относиться к реме; соответственно, идея признакового тождества в таких конструкциях не может быть в коммуникативном фокусе предложения (или, в случае свертки предложения в ИГ, в вершине ИГ). Это ставит предложения данного типа особняком и в известном смысле выводит их за пределы предложений собственно признакового тождества. Указание на (признаковое) тождество является здесь не целью сообщения, но всего лишь средством. По своему глубинному назначению предложения этого вида являются сообщениями о наличии у объекта признака. Сообщение это, однако, делается косвенным образом: пссредством указания на то, что искомый (неизвестный адресату) признак фрагмента Х (“предмета” сравнения, по Б.В.Томашевскому) тождествен (известному ему) признаку фрагмента Y (“образа” сравнения, по нему же). С коммуникативно-семантическими особенностями предложений этого типа связаны референциальные особенности фигурирующих в них обозначений отождествляемых фрагментов, а именно: “образ” сравнения имеет, как правило, родовой референциальный статус [102] независимо от того, какой тип референции имеет его “предмет” (в других видах предложений признакового тождества отождествляемые фрагменты однотипны по референции). Это, конечно, объясняется просто тем, что “образ” сравнения должен быть хорошо известен адресату, а всего известнее, конечно, не индивидные объекты ( и тем более, индивидуальные ситуации), а стереотипы, “образчики” классов, ср.: ?Петя смелый, как Вася и Петя смелый, как лев.

4. Тождество ситуаций

Поскольку (элементарная) ситуация концептуализируется языковым мышлением (= описывается предложением) как соединение индивидных объектов и признаков (или отношений между объектами) [103], тождество ситуаций является производным от тождества индивидов и тождества признаков (отношений), образующих ситуацию. Ситуации тождественны, если (а) тождественны индивиды, которые в них входят, и (б) тождественны признаки, которые эти индивиды имеют. Соответственно, ситуации различны, если (а) различны индивиды и / или признаки, которые имеют индивиды. Так, разными ситуациями являются ‘Вася спит’ и ‘Петя спит’, с одной стороны, и ‘Вася спит’ и ‘Вася бодрствует’ – с другой (ну, и конечно, разные ситуации ‘Петя спит’ и ‘Вася бодрствует’).

Дополнительным условием, необходимым для того, чтобы расценить ситуацию в момент времени t1 и ситуацию в момент времени t2 (t2 ¹ t1) как одну и ту же ситуацию, является “непрерывность” признаков во времени (= признаки одни и те же в каждый из моментов, расположенных между t1 и t2 = … на всем протяжении времени от t1 до t2). Индивиды, разумеется, тоже должны быть “непрерывны”, однако в случае индивидов “непрерывность” в пространстве и времени является “каркасным” условием тождества индивидов, в то же время признак как таковой “тот же” и в тех случаях, когда он прерывается во времени и / или пространстве.

“Каркасное” отождествление и “разделение” ситуаций на оси времени (так сказать, “индивидуация”, выделение ситуаций), как и “каркасное” отождествление индивидов (3, 1.2), есть до некоторой степени продукт абстракции. Действительность непрерывно изменяется, и даже если нет (или, точнее, не видно) никаких других изменений в ситуации, то, по крайней мере, в каждый следующий момент времени момент времени другой, и тем самым и ситуация – в каком-то смысле – другая. Когда мы говорим (или чаще – мыслим), что ситуация “та же”, мы отвлекаемся от каких-то изменений, которые априори имеют место. Таким образом, членение “потока действительности” на ситуации сильнейшим образом зависит от интерпретации этого “потока” человеком [ср. Кацнельсон 1984, 5; Барвайс, Перри 1988, 264-265; Ситуационная семантика 1988, 5], а последняя обусловлена его практическими потребностями и интересами. Человек фиксирует (выделяет) из обладающего бесконечным числом свойств фрагмента действительности только те признаки и объекты, которые являются для него – в данном случае – существенными, и пренебрегает другими. В одних случаях важным для человека является вкус объекта, в других – его цвет, в третьих – форма, в четвертых – температура, в пятых – отношение того или иного рода к другим объектам, в шестых – цвет и вкус вместе и т.д. Соответственно, в одних случаях изменение температуры не является существенным и ситуация рассматривается как “та же”, в других (напр., проведение научного экспериента) изменение на сотую долю градуса конституирует принципиально новую ситуацию. Чаще всего пренебрегают движением времени, но в тех случаях, когда рассматривается само движение времени, его изменение, разумеется, является существенным для формирования нового “положения вещей”. Разумеется, и здесь фиксируется не любое изменение, но существенное для данного случая: Прошла минута / неделя / целая вечность и т.д.

Отметим, что ситуации, в соответствии с описанными выше принципами их разграничения и отждествления, являются, в сравнении с индивидными объектами, гораздо более конкретными и близкими к действительности и, соответственно, гораздо более “хрупкими” и недолговечными сущностями. Именно этим объясняется то, что тождество и различие ситуаций, играя огромную роль в функционировании механизмов и единиц языка, чрезвычайно редко, в отличие от тождества индивидов, выражается предложениями тождества в естественном языке. Индивид отвлечен от всех изменений. Если индивид изменился, то это все-таки тот же индивид. Но если ситуация изменилась, то это уже другая ситуация. Индивид отвлечен от пространства и времени, он движется в пространстве и времени, появляясь и исчезая в различных его пунктах, “отражаяс” неоднократно в таких же двигающихся “мыслящих объектах”, порождая в них множество потенциальных вопросов относительно тождества. Но эти вопросы не имеют достаточной почвы в случае ситуаций. Воспринимаемые в последовательные моменты различные признаки могут принадлежать тем не менее одному индивиду. Но если признаки разные, то тем самым и ситуации, к которым они относятся, разные, и вопроса о тождестве не возникает. Один индивид может быть (конечно, последовательно) в различных пунктах пространства. Ситуации, однако, привязаны к одному определнному пункту пространства (и к определенному, сравнительно краткому периоду или моменту времени). Поэтому если место другое, то тем самым и ситуация другая, и вопроса о тождестве не возникает.

5. Сходство и подобие

5.1. Сходство

Обзор признакового тождества будет неполным, еслми не коснуться хотя бы вкратце самого сомнительного, по словам Куайна [Quine 1977, 157], и туманного из всех научныхпонятий – понятия сходства. Сходство очевидным образом связано с признаковым тождеством, с “одинаковостью”. И сходные (похожие), и одинаковые объекты имеют какие-то признаки тождественные. САН: сходство - “наличие общих или подобных черт …”; сходный – “имеющий общие или подобные черты …”; при общий – “4. Одинаковый, …, свойственный кому-л. одновременно с другим (другими)”, ср. у Аристотеля: “… Сходно то, качество чего одно” [1976, 167]. Различия между концептами сходства и одинаковости можно свести к двум основным пунктам.

Первое различие является объективным и количественным. Если одинаковость – это тождество одного отдельно взятого признака каких-либо фрагментов или тождество всех (существенных или воспринимаемых) признаков, то сходство – это признаковое тождество некоторого (достаточно неопределенного) ряда, группы, комплекса признаков каких-то фрагментов действительности [ср. Арутюнова 1983, 4; Фрумкина 1985]. Множественность тождественных признаков в случае сходства проявляется в форме множественного числа в словарных толкованиях слов этой группы: “наличие … общих черт”, “имеющий общие … черты” и т.д. В тех случаях, когда сходство “расшифровывается”, т.е. указывается, какие именно признаки сходные объекты имеют тождественными (= чем именно похожи объекты), невозможно ограничиться указанием на один тождественный признак, два – лучше, но тоже недостаточно, обычно указывается три тождественных признака, но не потому, что их именно три, но потому, что три – это “магическое число”, с которого начинается в обыденном сознании “много” и после которого можно поставить (по неписаным стилистическим правилам) “и т.д.” или – в том же смысле – многоточие (подобное “и т.д.” очевидным образом подразумевается при “расшифровке” сходства): … Марья Васильевна взглянула на нее мельком: мать! Какое сходство! У матери были такие же пышные волосы, такой же точно лоб, наклон головы (А.П,Чехов. На подводе), ср.: ?Вася похож на Петю: у него такие же кудрявые волосы; ?Облако формой похоже на медведя; ?Собакевич был похож на медведя: фрак на нем был медвежьего цвета [104] и т.д. Признаковая комплексность сходства подтверждается также тем, что похожими, сходными могут быть только сложные, комплексные в признаковом отношении, неэлементарные сущности, ср.: *Голубой цвет похож на синий / зеленый [105]. И если говорят, скажем, что голос Х-а похож на голос Y-а, то это означает только, что голос в признаковом отношении сущность неэлементарная, он складывается из ряда акустических компонентов (если Вася поет хриплым голосом, то этого явно недостаточно, чтобы сказать, что его голос похож на голос Высоцкого).

В соответствии с сказанным, не могут употребляться в качестве термов при предикатах “похожести” монопризнаковые по своей природе имена номинальных классов: *Вася похож на нахала / дурака / велосипедиста / холостяка  и т.д. [106]. И наоборот, прекрасный материал для утверждения (и отрицания) сходства представляют семантически полипризнаковые, дескриптивные слова идентифицирующего типа [Арутюнова 1976]: имена собственные, имена естественных и артефактных классов, недифференцированные “событийные” (см. 1, 3.5) имена: Собакевич похож на медведя; Вася и Миша очень похожи; Платье на ней было очень неопределенное, похожее очень на женский капот (Гоголь. Мертвые души); Закат похож на пожар; и т.д.

С множественностью признаков, тождественных в случае сходства, связана его градуальность (отмеченная в [Wierzbicka 1972, 223; Арутюнова 1983, 3- 4]: поразительно / очень похож; Ты немного похож на орла (С.Маршак. Теремок); С годами он все больше становится похож на мать; и т.д. Чем больше тождественных черт имеют Х и Y, тем в большей степени они похожи (и наоборот). При приближении к максимуму признакового тождества (все наблюдаемые или существенные признаки тождественны) сходство сливается с тотальной “одинаковостью”, различие между ними нейтрализуется: Однажды какому-то маменькиному сынку продал он собственный его ременный кушак и получил деньги сполна. А тот долго удивляляся, что есть на свете вещи настолько похожие, что даже тут царапинка и та повторяется, ну все как две капли воды (А.Ремизов. Жизнь несмертельная) = … вещи настолько одинаковые …

Подчеркнем, однако, что без дополнительных показателей, как таковые, похож и т.д. обозначают именно и только “неполное” сходство, предполагающее в качестве презумпции различие каких-то признаков: Двое близнецов бывают настолько одинаковыми, что без всякого риска могут сдавать экзамены друг за друга. Если два студента только похожи, то такая жульническая проделка, хотя и осуществима, но рискованна (Ю.А.Шрейдер. Равенство, сходство, порядок).

Полное сходство и одинаковость отличаются от неполного сходства в отношении транзитивности ( о свойстве транзитивности см. [Тарский 1948, 137; Шрейдер 1971, 40] ). Полное сходство и одинаковость являются транзитивными отношениями, в то время как неполное сходство нетранзитивно: если А похоже на В, а В на С, то из этого не следует, что А похоже на С. Понятно, что это тривиальное следствие того, что в случае одинаковости и полного сходства все релевантные признаки тождественны, а в случае сходства – нет, поэтому у В могут быть тождественны с А одни признаки, а с С – другие, так что у А и С нет тождественных признаков.

Итак, понятие сходства, рассмотренное с его объективной стороны, как бы “соткано” из признаковых тождеств. Однако сходство в целом не может быть сведено к совокупности элементарных “одинаковостей”. Потому что должно быть что-то, что объединяет признаковые тождества в единый концепт. Само по себе наличие ряда тождественных признаков у объектов не является достаточным основанием для заключения об их сходстве. Глеб может соглашаться с Иваном в том, что у Маши и Веры одинаковый рост, цвет глаз и волос, форма носа и т.д. – и все-таки отрицать, что они похожи. Очевидно, что сходство, наряду с объективной стороной, имеет и субъективный аспект, качественно отличающий его от (полностью объективного) признакового тождества [107]. Этим субъективным моментом, сплавляющим разнообразные и разнородные признаки в целостный концепт, является непроизвольная мысленная ассоциация, своего рода “психический разряд”, как молния пробегающий от представления одного фрагмента к представлению другого. Как представляется, именно обэтой ассоциации говорится (косвенным образом) в определениях сходства у А.Вежбицкой: “Я думаю о Х – я говорю: это мог бы быть Y” [Wierzbicka 1972, 225] и В.Туровского: “Х Y-ом похож на Z-а » ‘представляя себе Х, точнее, его Y, мы в некоторой степени представляем себе Z, точнее, его Y’“ [1988,137].

Подчеркнем, что такой ассоциации самой по себе также недостаточно для признания объектов сходными. При взгляде на тучу у меня (как, думаю, у большинства людей) возникает мысль о дожде. Но это не значит, конечно, что туча похожа на дождь. Для того, чтобы два объекта Х и Y были признаны сходными, должны быть выполнены два условия: (1) Х и Y связаны психической ассоциацией (при восприятии или представлении Х-а возникает представление об Y, и наоборот); (2) основанием для этой ассоциации является то, что какие-то признаки у Х и Y тождественны (одинаковы) [108].

Таким образом, сходство одновременно и объективно, и субъективно. Оно объективно постольку, поскольку в основе его лежит объективное тождество признаков. Оно субъективно постольку, поскольку на основании этого тождества возникает психическая ассоциация между объектами, субъективная по своей природе, и которая, соответственно, может возникнуть, а может и не возникнуть.

Соотношение субъективной и объективной стороны различно в различных употреблениях слов со значением сходства. Иногда доминирует субъективное впечатление (например, когда говорят о неуловимом сходстве; конечно, и в этом случае предполагается, что какие-то признаки объектов одинаковы, говорящий только не может “уловить”, какие именно), а иногда на первый план выходит объективное признаковое тождество ( и тогда сходство приближается к подобию, о котором см. далее). Последнее чаще всего происходит в тех случаях, когда речь идет о достаточно отвлеченных и, главное, непосредственно не воспринимаемых сущностях, таких, например, как общественный строй, или структуры различных языков, или не наблюдаемые непосредственно, изучаемые посредством специальных приборов явления и процессы, характеры людей и т.п. [109].

Что касается различных лексических средств выражения сходства, то похож, походит, смахивает (на) более связаны с субъективным впечатлением, тогда как сходен тяготеет к объективному, рациональному полюсу, ср.: Несмотря на большую приязнь, эти редкие друзья не совсем были сходны между собою (Гоголь. Повесть о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем), где речь идет о вполне объективных (и описываемых далее) чертах характера и внешности: И.И. замечательно говорит, И.Н., напротив, больше молчит, И.И. худощав и высокого роста, И.Н. ниже и больше распространяется в ширину, И.И. после обеда лежит под навесом, И.Н. весь день лежит на крыльце и т.д., и Голова у Ивана Ивановича похожа на редьку хвостом вниз (Там же), фиксирующее общее внешнее впечатление.

Аргументом в пользу того, что семантика слов со значением сходства включает “субъективное впечатление”, представление о психологической ассоциации между объектами, является синонимия слов похож и напоминает в русском языке (равно как similar и remind в английском), см. САН: напоминать – “2. Иметь сходство с кем-, чем-л.”. Ясно, что синонимы должны иметь одинаковую семантическую структуру; в семантическую структуру напоминать / напомнить, равно как и в значение remind, безусловно входит представление о мысленной ассоциации между объектами, эксплицированное самой внутренней формой этого слова: “cause (a person) to think (of something)” [Hornby 1984]; “to cause to remember (someone or something) by seeming the same” [Longman 1989]; “привести на память … , заставить вспомнить …” [САН]; следовательно, этот компонент имеется и в значении слова похож.

Помимо компонента ‘Х каузирует вспомнить, представить Y’, напоминает2 (Х, Y) содержит в своем значении компонент ‘по причине того, что Х и Y имеют какие-то признаки тождественными’ [ср. Туровский 1988, 137]. Этот компонент (появление которого и делает напоминает2 синонимом похож) является по своему происхождению конвенционализованной коммуникативной импликатурой [Грайс 1985; ср. Wierzbicka 1972, 226]: если Х приводит на ум Y, то должны быть основания для этого, т.е. Х или имеет какие-то признаки одинаковыми с Y, или “смежен” с Y тем или иным образом, или говорит об Y. О лексикализации компонента ‘имеют какие-то признаки тождественными’ свидетельствуют различия в управлении: Х напоминает2 Yвин. п. - основанием для представления Y является тождество каких-то признаков Х и Y; Х напоминает1 о Y – этим основанием является что угодно, но только не тождество признаков Х и Y.

Похож и напоминает2 не являются абсолютными синонимами. Напоминает, в сравнении с похож и т.д., более субънективно. На формальном уровне это проявляется в наличии позиции для “субъекта ассоциации” в предложениях с напоминать, но не в предложениях с похож и т.д.: Кленовый лист напоминает нам янтарь (Н.Заболоцкий. Осень); *Кленовый лист похож нам / для нас на янтарь.

Напоминает имеет также ту особенность, что не может, в соответствии со своей внутренней формой, быть употреблено в ситуации, когда похожие объекты налицо и актуально воспринимаются. Образ одного из объектов (а именно того, который выступаетв форме вин. пад.), должен быть извлечен из памяти. Так, если мы видим Петю и Мишу, то мы не можем сказать: Петя напоминает Мишу. Вообще, чем более удален объект Y от “здесь и сейчас”, тем лучше звучит предложение с напоминает: оно воспринимается как аномальное, если Миша только что отошел на минутку, лучше – если он уехал давно в дальние края, и совсем хорошо – если Миша (Y) давно уже не существует, по крайней мере, в том виде, в каком его образ предстает в предложении с напоминает: Петя напоминает мне Мишу в молодости.

5.2. Подобие

Подобие представляет собой “средний”, переходный концепт между одинаковостью и сходством.

Рассмотренные в наиболее простом, количественном аспекте:

одинаковый – указывает, что тождественны все признаки фрагментов или один (в указанном параметре);

похожий – что тождественна часть признаков (типичный случай) или все (но не один!);

подобный - тождественна часть признаков или (очень часто ) один признак (но не все!).

Таким образом, “полного”, “абсолютного” подобия не бывает, какие-то признаки у подобных фрагментов всегда различны. В примерах ниже тождественным является один признак: Специалист подобен флюсу: полнота его одностороння (К.Прутков); О ужас! Мы шарам катящимся подобны, крутящимся волчкам… (Ш.Бодлер. Плаванье. Пер. М.Цветаевой) » ‘Мы так же не вольны в своем движении по жизни, как катящиеся шары и …’;  Треугольники А и В подобны = ‘… имеют одинаковую форму’ (подобный в данном значении вобрало в свою семантику указание на определнный параметр – форму).

Переходным является подобие и в отношении объективности / субъективности. Если сходство – это целостное неразложимое психологическое впечатление, объединяющее в один концепт множество (чем больше, тем лучше) разнородных, подчас плохо расчлененных (ср. неуловимое сходство) тождественных черт, то подобие гораздо более рационально. Оно не требует наличия живой психологической ассоциации между объектами, такой, что вид Х-а автоматически каузирует вспомнить Y. В отличие от сходства, подобие имеет дело с определенными, осознаваемыми признаками. Подобие не может быть “неуловимым”, и если не ясно, какие именно признаки объекты имеют тождественными, то предложение подобия аномально, ср.: Скорпион похож на кузнечика;  Скорпион чем-то похож на кузнечика и ??Скорпион подобен кузнечику (напрашивается вопрос: чем?); *Скорпион чем-то подобен кузнечику (неопределенный ответ на этот вопрос недопустим).

В то же время степень четкости, дискретности, выделенности признаков в предложениях подобия гораздо меньше, чем в предложениях одинаковости. Последние просто невозможны без указания параметра, а если параметр не указан, то он тем самым все-таки указан: = во всех параметрах, отношениях (см. 3, 3.21).

Специфической чертой концепта подобия является то, что оно, в отличие от сходства, оперирующего на любых признаках объектов, в том числе (и очень часто) несущественных, чисто внешних – лишь бы они каузировали ассоциацию между объектами [110], – требует, чтобы признаки, тождественные у объектов, были важными, существенными. Это условие не выполнено, например, в предложении: *Это облако своими очертаниями подобно медведю (“очертания” не являются существенным признаком облаков).

Последняя особенность обуславливает транзитивность отношений подобия: если А подобно В, а В подобно С, то А (по крайней мере, как правило, в типичном случае [111]) подобно С. (Поскольку рассматриваются только существенные признаки, не остается “резерва”, “запаса” признаков для того, чтобы В могло иметь одни признаки тождественные с А, и другие – с С).

В силу своей транзитивности именно подобие, но не сходство обеспечивает класс; поскольку одинаковыми оказываются существенные признаки, отношения подобия формируют не просто класс, но класс “естественного” или “артефактного” типа (“род”). Ср. определение А.Вежбицкой: “человек (homo) = существо, подобное тебе и мне” [1983, 235]; в то же время похожей “на тебя и меня” является (как это ни обидно) и обезьяна.

Отмеченное свойство особенно ярко проявляется при анафорическом употреблении подобный: [Белесова:] Если бы вы или кто-нибудь из подобных вам людей навещали меня хоть изредка, мне было бы лучше, теплее на душе (А.Островский. Богатые невесты) – замена подобных на похожих невозможна именно потому, что сходство не дает множества людей, (а) одинаковых (б) в каких-то существенных отношениях (а такая “существенная одинаковость” людей предполагается “одинаковостью” и “существенностью” (“теплее на душе”) происходящих от их посещений последствий); Быть может, на брегах Невы подобных дам видали вы (Пушкин. Евгений Онегин) = ‘дам такого рода, как те, что были описаны ранее’; Павел Петрович, когда сердился, с намерением говорил: “эфтим” и “эфто”, хотя очень хорошо знал, что подобных слов грамматика не допускает (Тургенев. Отцы и дети) = ‘слов такого рода, как …’, т.е. просторечных слов.

Отмеченные различия между подобием и сходством не позволяют, конечно, считать подобный и  похожий, сходный (точными) синонимами (ср. [САН]: подобный – “сходный с кем-, чем-л., похожий на кого-, что-л.”). Препятствуют этому и серьезные коммуникативные различия между похож и подобен.

5.3. Коммуникативная перспектива и референция термов в предложениях подобия и сходства

Капитальное коммуникативное различие между подобием и сходством заключается в том, что только сходство, но не подобие, может самостоятельно образовать коммуникативный фокус предложения, ср.: Петя и Миша (так) похожи (друг на друга); Близнецы очень похожи; Все счастливые семьи похожи друг на друга … (Л.Толстой. Анна Каренина); Круглые булыжники мостовой были не похожи один на другой, как разные братья (Ю.Тынянов. Подпоручик Киже); … Друзья не совсем были сходны между собою (Гоголь. Повесть о том, как …) [112] и *Близнецы (не)подобны (друг другу) и т.д. [113].

Коммуникативная равноправность сходных фрагментов ( в случае, когда в фокусе сходство) влечет за собой однотипность их референциальных характеристик; однотипность референции является в этом случае и чисто синтаксическим требованием, поскольку референциально разнородные компоненты не могут быть объединены в ИГ с сочинительной связью и, тем более, совмещены в рамках одного слова (в форме множ. числа).

Предложения сходства со словами похож, сходен могут употребляться, а предложения подобия (и предложения сходства с глаголами: походит, смахивает на, напоминает2) всегда употребляются так, что к реме относятся показатель сходства / подобия вместе с 2-м термовым компонентом (“длинная рема”): Вася / похож на отца; Скорпион / похож на кузнечика; Предложения этого типа / подобны предложениям характеризующей предикации; и т.д. [114].

Предложения подобия и сходства с “длинной ремой” могут (подобно предложениям признакового тождества без эксплицитного показателя тождества, см. (3, 3.34)) употребляться так, что указание на сходство является лишь средством сообщить о признаках предмета. Такие предложения отвечают на вопрос: какой? каков? и являются в “глубине” предложениями характеризации. Напр.: Миша похож на итальянца; Бобов был очень похож в своем жабо на аиста (Гоголь. Записки сумасшедшего); Голова у Ивана Ивановича похожа на редьку хвостом вниз (Гоголь. Повесть о том …); А утром ты похож на статую отрытую… (А.Ткаченко); Небо над головой подобно бледной реке; О ужас! Мы шарам катящимся подобны, крутящимся волчкам… (Ш.Бодлер. Плаванье. Пер. М.Цветаевой) и т.п.

Предложения данного вида не требуют однотипности референции термовых компонентов [ср. Арутюнова 1983, 5]. Поскольку 2-й термовый компонент является здесь лишь средством сообщить о признаках, существенна для выполнения коммуникативной задачи его признаковая, но не референциальная сторона. Однако ввиду того, что признаки обозначенного им “фрагмента действительности” должны быть известны адресату, а более всего известны не индивиды, а роды, 2-й компонент имеет обычно родовую референцию (обозначает “типичного представителя”, “стереотип” класса, примеры см. выше).

Глава 4

СООТВЕТСТВИЕ

1. Глагол соответствовать

1.1. Значение

Соответствие – это наиболее абстрактное, наиболее отвлеченное, “удаленное” от объектов и их первичных свойств тождество. Соответствие, соответствовать в своем основном, первичном значении указывают уже не на собственно признаковое тождество, но на тождество отношений[115] между элементами в различных совокупностях / множествах / сериях / рядах / комплексах и т.д. (при этом то, что на одном уровне является единым объектом, на другом может быть представлено как комплекс – совокупность элементов, связанных определенными отношениями). Отметим, что элемент понимается здесь в предельно широком смысле: как составная часть комплекса, того же рода, что и другие части комплекса, и в то же время индивидно отличное от них. Таким образом, элементом в этом смысле может быть что угодно: объект, часть объекта, класс, “случай”, событие, признак, любая абстрактная сущность, любое “явление”, лишь бы оно было связано с другими “явлениями” в комплекс, совокупность более высокого уровня. Поскольку сеть отношений, связывающих элементы совокупности, образует ее структуру, определение соответствия можно переформулировать следующим образом: это тождество структур (структурное тождество) различных совокупностей (комплексов, рядов и т.д.) = (поскольку слово структура  употребляется в двух метонимически связанных значениях: структура1 – ‘сеть отношений …’; структура2 – ‘совокупность элементов, имеющих структуру1’) тождество структур1 различных структур2. Подчеркнем, что слово структура  понимается здесь в самом “слабом” смысле, не предполагающем ни обусловленность элементов отношениями между ними, ни (даже) какую-либо упорядоченность отношений в целом. Структуру в этом смысле имеет любая произвольно взятая совокупность, поскольку она совокупность, т.е. состоит из элементов. В любой совокупности, в любом ряду и т.д. элементы связаны друг с другом какими-либо отношениями. Так, если мы напишем ряд цифр: (а) 2, 2, 7, 6, 8, 5 – то цифры в этом ряду будут связаны отношениями последовательности: 1-ая слева, 2-ая и т.д. Далее, между ними имеются отношения сходства-различия по форме (начертанию). Определенными отношениями связаны также числа, которые они обозначают, и тем самым (через числа) – сами цифры. Так, 1-ая и 2-ая обозначают одно и то же число, а именно 2; 3-ья – число, которое больше числа, обозначаемого первыми двумя, на 5, и т.д. Сравним теперь ряд (а) с рядом (б): II, II, VII, VI, VIII, V. Мы можем сказать, что имеется соответствие между рядами (а) и (б) [116], что значит: при материальном различии рядов, структуры их (= отношения между элементами) тождественны.

Отметим, что когда мы говорим о соответствии каких-то совокупностей, рядов, комплексов и т.д., речь не идет и не может идти об абсолютном структурном тождестве рассматриваемых совокупностей и т.д. Дело даже не в том, что такое тождество вряд ли можно найти в действительности, особенно в области сложных комплексов, структурированных в разных отношениях и на разных уровнях.Дело в том, что такое употребление противоречит важнейшей презумпции слова соотвествтует, а именно, что совокупности, комплексы, тождественные в одном структурном аспекте, должны различаться в другом (других) отношениях и аспектах. Полное структурное тождество во всех отношениях влечет полное признаковое тождество и выражается словами одинаковый, идентичный. Ряды 2, 2, 7, 6, 8, 5 и 2, 2, 7, 6, 8, 5 не “соответствуют” друг другу, но идентичны. В то же время ряды (а) и (в): 3, 3, 8, 7, 9, 6 – соответствуют друг другу, поскольку в некотором числовом аспекте имеют одинаковую структуру: 1-ое число = 2-му; 3-ье = 2-ое + 5; и т.д., и в то же время в других аспектах – различаются [117]. При этом чем в большем количестве аспектов наблюдается различие и чем они существеннее и резче различаются, тем лучше звучит слово соответствие; в частности, оно более подходит для выражения отношений между (а) и (в), нежели (а) и (б).

Заметим также, что не обязательно даже полное совпадение (тождество) структур в каком-то одном аспекте. Достаточно,чтобы они совпадали в какой-то степени, частично. Такое частичное совпадение структуры имеет место, например, в рядах (а) и (г): 3, 3, 8, 7, 9, 5. Поэтому соответствие имеет степени, оно может быть полным, строгим и неполным, частичным: Мы поняли, что добиваться полного соответствия между красотой мысли и красотой мира – безумная затея (А.Ципко. Хороши ли наши принципы?); Если мы спросим, какой строй или порядок более соответствует … христианскому идеалу… (С.Л.Франк. Проблема “христианского социализма”).

Описанное выше в общих чертх соответствует1 имеет 2 “подзначения”, 2 различных употребления. Соответствует1а (а также его аналитические эквиваленты имеется / есть соответствие, находится в соответствии  и слово  отвечает  в одном из значений) указывает на тождество структур в соответствующих совокупностях, комплексах в целом: х соответствует y = ‘Комплексы х и y имеют одну и ту же структуру (в аспекте z)’. Напр.: Последовательность уступов в “Чистилище” отвечает (= соответствует) последовательности дней недели (В.И.Силецкий. Терминология смертных грехов в позднесредневековой культуре); Имеется соответствие между классификацией добродетелей и классификацией смертных грехов; Имеется глубинное соответствие между структурами различных языков; и т.д.

Соответствует1б связывает отдельные элементы связанных общим отношением соответствия1а структур2. Элемент Х соответствует (но не отвечает, не имеется соответствие!) элементу Y значит ‘элемент Х занимает в комплексе х такое же место, какое элемент Y занимает в комплексе y’ = ‘… связан такими же отношениями с другими элементами комплекса Х, какими Y связан с другими элементами комплекса y’. При этом общее соответствие соответствующих структур является презумпцией. Суждение об общем соответствии может быть высказано в предшествующем тексте; очень часто оно, однако, не формулируется, поскольку относится к фоновым знаниям говорящих. Так, очевидно, что имеется общее соответствие (хотя бы в общих чертах) между различными температурными шкалами, различными системами летоисчисления, системами различных языков и т.д. Поэтому здесь суждения “частного” (элементного) соответствия не требуют текстовой “подготовки” (и даже часто не допускают ее): Нуль шкалы Цельсия соответствует +32° Фаренгейта (Энциклопедический словарь. М., 1955); 1 доллар соответствует (примерно) 5-ти франкам; Ряд церквейпользуются юлианским календарем, в котором 25 декабря соответствует 7 января григорианского календаря (АиФ 1990. № 52); Слову огромный в русском языке соответствует слово huge в английском; Черным точкам на негативе соответствуют белые на позитивном изображении, и наоборот; и т.д.

Заметим, в связи с приведенными выше примерами, что в комплексе, представляющем собой функциональную систему, функциональные отношения занимают особое, выделенное место (поскольку именно они являются главным системообразующим фактором). Поэтому соответствует по отношению к элементам таких систем обязательно учитывает функциональный аспект и значит ‘выполняет такую же функцию, занимает такое же функциональное место в системе’ (тем самым соответствие сближается с эквивалентностью).

В соответствии с общим значением слова соответствовать находятся различные конкретные особенности его употребления. В частности, соответствовать не может связывать изолированные объекты, рассматривыемые вне соответствия комплексов, в которые они входят, ср.: *Солнцу днем соответствует Луна ночью; *Вес Васи соответствует весу Пети; и т.д. Соответственно, не может быть одного соответствия между комплексами (*Ученые обнаружили одно соответствие между фонетическими системами этих языков), их всегда ряд,иначе не будет соответствия структур (Ученые обнаружили ряд соответствий между…). Соответствие не может связывать и элементы, относящиеся к одной структуре2 (пусть даже эти элементы и занимают в ней одно ито же положение): *1 доллар соответствует 100 центам; *Слово громадный соответствует слову огромный (эквивалентный здесь возможно); и т.д.

Слово соответствует является одним из излюбленных слов пишущих на русском языке (в частности, и автора данной работы) и чрезвычайно широко употребляется в научной и официальной сфере. Возможно, это объясняется (что касается автора, то он может – относительно себя – засвидетельствовать, что это так и есть) семантической бедностью и неопределенностью его значения, позволяющего избегать слишком сильных и требующих поэтому очень серьезных обоснований утверждений. (Такими семантически более насыщенными и поэтому формирующими более сильные утверждения являются, например, связки, включающие в том или ином виде компонент причинности, детерминированнности: вызывает, обусловливает, зависит от / в зависимости от, вследствие и т.д.).

Употребляясь в большом количестве разнообразных контекстов, слово соответствует семантически (может быть, точнее – прагматически) широко варьирует в соответствии с различием контекстов [118]. Попросту говоря, разные структуры по-разному, в разных отношениях тождественны друг другу, и это различие, обусловленное прежде всего различием соединяемых связкой соответствия временных и пространственных рядов, совокупностей, комплексов, комплексных объектов, начинает в некоторой степени ассоциироваться с самим словом соответствует, что позволяет выделить в широком и размытом ареале его употреблений ряд более узких “сгущений”-значений [119].

Обрисуем коротко некоторые из этих значений (употреблений).

Соответствует2а соединяет конкретное действие или процесс (или объединенный в единое целое ряд действий / процессов) с одной стороны и то, что, обобщая, можно назвать “Правило” – с другой. “Правило” здесь понимается в очень широком, очень абстрактном смысле, не имеющем точного соответствия среди значений слов естественного языка (все они более конкретны, наиболее близким к рассматриваемому понятию по своей широте является в русском языке значение слова правило). “Правило” – это обобщенная идеальная структура, “форма” действий и процессов. “Правилами” в этом смысле будут и технологические правила, “инструкции”, и правила этикета, и моральные, этические правила, писаные и неписаные законы, как человеческие, юридические, так и законы (закономерности) природы, и т.д. В этом смысле поступки людей соответствуют или не соответствуют моральным нормам, законам, указам и распоряжениям, конкретные производственные операции – нормам технологии, а результаты научных наблюдений – основным законам природы [120]. Напр.: …Не будет ли эта негоция не соответствующею гражданским постановлениям … России? (Гоголь. Мертвые души).

Соответствует2б соединяет “Правило” более общего характера, более высокого ранга, с “Правилом” более конкретным, занимающим подчиненное место в иерархии “правил”. В этом смысле закон страны соответствует или не соответствует ее конституции, ведомственная инструкция – закону, распоряжение по предприятию – ведомственной инструкции и т.д. (Заметим, что “правила” одного ранга приблизительно в этом же смысле согласуются или не согласуются друг с другом).

В конструкциях с соответствует2в речь идет о тождестве тех или иных структурных характеристик материальных объектов с соответствующими характеристиками некоторого “эталона”, “образца”: Изделие соответствует мировым стандартам / ГОСТу и т.д. С соответствует2  в целом это употребление объединяет обобщенный, отвлеченный характер “эталона”, понимаемого здесь как нормативная структура предмета, своего рода “правило” для предметов того или иного рода. Этому не противоречит то, что в качестве эталона может выступать конкретный предмет, “образец”, воплощающий в себе с наибольшей точностью соответствующие характеристики – точно так же, как не противоречит положению об отвлеченности признака (напр., ‘красный’) то, что мы можем указать на эталонный образец этого признака (кровь). Дополнительным свидетельством в пользу глубинного единства понятий эталона и “правила” является само употребление слов эталон, образец, стандарт, охватывающее как предметные, так и процессуальные, динамические сущности: не только предметы, но и действия, поведение и т.д. могут соответствовать эталону, образцу, стандарту.

С соответствовать2в соотносительны прилагательные стандартный1 [см. САН], эталонный, образцовый, идеальный = ‘соответствующий стандарту, эталону, образцу, идеалу’ соответственно (относящееся к этому же ряду слово правильный будет рассмотрено далее (4, 2.2)).

Очень важное для лингвистики и философии соответствовать3 соотносит интенсиональные, концептуальные структуры, призванные отражать действительность (мысль, гипотеза, концепция, теория, содержание предложения и т.п.) и саму действительность (= мысленное отражение мира и мир): …Сведения соответствуют действительности (Б.Лавренев. Подарок старшины) [121]. К предложениям с соответствовать3 близки высказывания, сообщающие о соответствии / несоответствии портрета и оригинала, проекта и возведенного (в соответствии с ним) здания и т.д. Отметим, что соответствует2 и 3 указывают на соответствие соответствующих структур в целом, не допуская изъятия из них и сопоставления отдельных их элементов (в этом отношении они соответствуют соответствует1а).

1.2. Коммуникативная структура предложений соответствия

Основной, немаркированной коммуникативной структурой для предложений с соответствует1а, отвечает, находится в соответствии  является структура с “утяжеленной”, двойной ремой [122], в которую входит слово соответствует (или его эквивалент) и 2-й термовый компонент: Последовательность уступов в “Чистилище” / соответствует (отвечает) последовательности дней недели. В отрицательных предложениях, в которых в силу их специфики в коммуникативном фокусе должен быть только один компонент (2.2), в фокусе и, соответственно, отрицается только связка соответствия: Последовательность уступов … не соотвéтствует последовательности дней недели. В сообщениях об элементном соотевтствии (соответствует1б) в коммуникативном фокусе всегда 2-й термовый компонент; глагол соответствует относится к теме и поэтому не может отрицаться: *1 доллар не соответствует 5 маркам [123]. Это объясняется тем, что “элементное соответствие” имеет презумпцией “общее соответствие” (4,1.1). Поэтому не может быть под вопросом, соответствует ли элемент Х структуры х какому-то элементу структуры y; вопрос может быть только в том, какому именно элементу он соответствует. В предложениях с соответствует2 и соответствует3, напротив, к реме – в подавляющем большинстве случаев – относится только слово соответствует, поскольку 2-й компонент фиксирован и, как правило, не имеет альтернатив: *Сообщение соответствует не действительности, а … (чему?); *Изделие соответствует не стандарту, а …; [124] *Закон соответствует не Конституции, а …; Повседневность первой мировой заклишированному в нашем сознании образу не соответствует (Огонек. 1990. № 33).

Предложения с соответствует2а,2б по прагматическим причинам употребляются чаще всего в отрицательной форме. Фиксируются прежде всего отклонения от нормы [Арутюнова 1987, 4]; поскольку в нормальном случае поступки человека соответствуют законам и моральным нормам, издаваемые законы – Конституции и т.д., сообщения об этом в общем случае малоинформативны.

Соответствует2в достаточно часто употребляется и в утвердительной форме: Изделие соответствует мировым стандартам / ГОСТу и т.д. (что, кстати, показывает, что соответствие продукции норме, по крайней мере в нашем обществе, нормой пока еще не является).

1.3. Синтаксические дериваты глагола соответствовать

Своеобразие семантики глагола соответствовать ярко отражается в особенностях значения и функционирования его синтаксических дериватов, и в частности его адъективных производных соответствующий  и соответственный [125].

Как и другие полные прилагательные и причастия, соответствующий  и соответственный могут играть (и чаще всего играют) роль ограничительного определения [126]. В этом случае они опираются на значение ‘соответствовать1’; при этом ‘cоответствие1’ является уже не целью сообщения, но средством указать на, идентифицировать некоторый элемент [127], выделить его из ряда других. Выделение, идентификация некоторого элемента (системы х) выполняется в этом случае посредством указания, что это такой элемент (системы х), который соответствует элементу Y (системы y). Презумпцией такого употребления является наличие общего соответствия между  х и y. Так, мы можем указать на некоторую арабскую цифру, сообщив, что она соответствует римской цифре V, или на цифру из ряда (а) выше, сообщив, что она соответствует цифре 8 из ряда (в).

Подчеркнем теперь принципиальное отличие выделения через соответствие от идентификации посредством “полнозначных” признаковых слов. Лишенная самостоятельного, “вещественного” значения связка соответствия не может сама по себе “довести дело до конца” и выделить определенный, конкретный элемент. Указание на соответствие является инструкцией для окончательной идентификации, которую должен произвести, опираясь на свои экстралингвистические знания, адресат. Для успеха этой идентификации недостаточно понимания слова соответствующий и т.д. и сопутствующих ему в ИГ слов. Необходимо также знание системы конкретных соответствий между рядами х и y, т.е. знание того, что элементу Х (ряда х) соответствует элемент Y (ряда y), а элементу Х1 – элемент Y1, и т.д. Только опираясь на эти сведения адресат сможет сделать заключительный вывод, приводящий к конкретному референту (в широком смысле): ‘элемент, соответствующий элементу Y’ ® ‘элемент Х’ (поскольку известно, что Х соответствует Y). Так, если наш адресат не знаком с общим принципом соответствия между рядами (а) и (в) (см. выше), он так и не узнает, что цифра ряда (а), соответствующая цифре 8 из ряда (в) – это цифра 9. Аналогичным образом, только тот, кто знает, какие меры принимаются в каких ситуациях, какие костюмы в каких случаях надевают, какие именно решения принимает правительство по тем или иным вопросам, и наконец, какого типа экипажи соответствуют различного класса лошадям, поймет, что именно обозначает слово соответствующий в Приняты соответствующие меры; Он надел соответствующий случаю костюм; Правительство приняло соответствующее решение по данному вопросу; Лошадь очень, очень хороша. А имеете ли вы, Ваше превосходительство, соответствующий экипаж? (Гоголь. Коляска) и т.д.

В соответствии с наличием / отсутствием у адресата сведений о конкретной системе соответствий, ИГ с соответствующий, соответственный “расщепляются” на 2 семантико-прагматических варианта.

В 1-ом случае соответствующий (соответственный) выступает в роли указательного местоимения особого рода, отсылая, опираясь на “точку отсчета” в тексте, к “затекстовым”, фоновым сведениям участников коммуникации. За  соответствующий / соответственный в этом случае стоит совершенно конкретное содержание, которое в принципе может быть передано неместоименными выражениями. Так, в примере ниже: Среднемесячная заработная плата в апреле-мае 1990 г. достигла 257 рублей против 236 рублей в соответствующем периоде прошлого года – соответствующий период = апрель-май 1989 г.; когда мы говорим о соответствующих транспозиции глагола в ИГ формальных преобразованиях, слово соответствующий просто средство кратко отослать к тем сведениям о конкретных формальных преобразованиях, сопровождающих транспозицию глагола в ИГ, которые, по нашему предположению, должен иметь наш адресат (= отбрасывается окончание глагола, присоединяется такой-то суффикс причастия и адъективное окончание).

В тех случаях, когда адресат не имеет данных о конкретных соответствиях, соответствующий, соответственный выступают для него в роли своего рода неопределенных местоимений. Включающие их ИГ являются атрибутивными дескрипциями [Доннелан 1982] особого рода: атрибутом, образующим смысл этой дескрипции, является соответствие некоторого (неопределенного) элемента (определенному) элементу Х.

Не следует, однако, понимать дело так, что неопределенность референта ИГ является здесь следствием коммуникативной неудачи. В этом случае, как и во многих других, неопределенность может быть именно тем, что нужно говорящему [Wittgenstein 1953, 77, 78]. В одних коммуникативных условиях неопределенность может быть просто не нужна (избыточна), напр.: Благодаря этому явлению кванты света – фотоны, излучаемые очень далекими галактиками …, как бы “деградируют” или тощают: соответствующие им длины волн становятся все болше и больше, а энергия уменьшается (И.С.Шкловский. Вселенная. Жизнь. Разум). В других случаях адресату, по замыслу отправителя сообщения, даже не следует знать о конкретных элементах; соответствующий, соответственный образуют в этом случае “фигуру умолчания”(по типу: Куда ты едешь? – Да так, к человечку одному), ср., напр., успокоительные (или угрожающие) официальные заявления типа Соответствующим органам поручено принять соответствующие меры ( с импликацией: кому следует – знает, какие это органы и какие меры, а вам знать не обязательно).

САН, наряду с описанным выше, чисто синтаксическим значением, отмечает у слов соответствующий  и  соответственный особое вторичное значение, не имеющее, если судить по толкованию, никакой связи с исходным значением: “2. Нужный или подходящий для данного случая, надлежащий”. Действительно, во многих случаях употребления слов соответствующий  и  соответственный  с ними устойчиво ассоциируются компоненты ‘нужный’ и т.д. (примеры см. выше). Представляется, однако, что эти компоненты являются, скорее, коммуникативными импликатурами [Грайс 1985], носят выводной характер. Заметим прежде всего, что эти компоненты не вытесняют общее значение соответствия, но как бы наслаиваются на него, всегда сопровождают его. Понятно, далее, что когда дело касается контролируемых человеком явлений, система соответствий определяется тем, что нужно человеку, или тем, что должно (надлежит) делать в тех или иных ситуациях. Иными словами, то, что в ситуации 1 имеет место Х, а в ситуации 2 – Y, и т.д., объясняется тем, что в ситуации 1 человеку нужно, чтобы имело место Х – и он, поскольку контролирует это, делает так, чтобы было Х, а в ситуации 2 ему нужно, чтобы имело место Y, и человек каузирует Y, и т.д. Отсюда обратный вывод: поскольку ситуации 1 соответствует Х, а ситуации 2 соответствует Y, и т.д., и поскольку наличие Х в ситуации 1 и Y в ситуации 2 и т.д. зависит от человека, контролируется им, то, следовательно, Х нужно человеку (или его надлежит делать) в ситуации 1, и т.д. Таким образом, эквивалентность соответствующий (ситуации) Х » нужный (в данной ситуации) / надлежащий Х носит прагматический, ситуативный, а не чисто семантический характер. В тех случаях, когда Х не зависит от человека и соответствие (если оно есть) не определяется его волей, от этой эквивалентности не остается и тени, ср.: Пошел столь нужный (в данной ситуации) дождь ¹ *Пошел соответствующий (данной ситуации) дождь.

На базе слова соответственно сформировалась синтаксическая трансформация, использующая особым образом значение ‘cоответствие1’: Петя и Миша любят соответственно Олю и Таню = ‘Петя любит Олю; Миша любит Таню’; Солнце, Луна, Юпитер являются соответственно символами гордыни, сребролюбия, чревоугодия; и т.д. Для установления синтаксических связей в глубинной структуре используется формальное соответствие занимающих различные синтаксические позиции лексических рядов. Простое правило, позволяющее получить глубинную структуру из поверхностной, можно сформулировать следующим образом: синтаксически связаны в глубинной структуре слова, занимающие одно и то же место (по порядку) в соответствующих словесных рядах (т.е. 1-ое в 1-ом ряду связано с 1-ым во 2-ом, 2-ое – со 2-ым, и т.д.).

Слово соответственно может также выступать в роли аналога союза (о последних см. [Русская грамматика 1980, т.1, § 1673]). Соответственно в этом случае эксплицирует, подчеркивает презумпцию соответствия1 между тем, что описывается различными предикациями, соединяемыми аналогом союза соответственно: Слово Х находится в коммуникативном фокусе и, соответственно, выделяется фразовым ударением (презумпция: коммуникативная и интонационно-акцентная структуры определенным образом соответствуют друг другу).

Аналогичным образом употребляется выражение в соответствии с; (очевидное) отличие от соответственно заключается в том, что указание на то, чему соответствует то, что описывается данным предложением, должно быть в сжатом виде продублировано теми или иными анафорическими средствами внутри “союзного оборота”: в соответствии с этим / сказанным выше / общим правилом / описанной закономерностью / указом президента  и т.д.

2. Лексикализованные показатели соответствия

Как было отмечено выше, значение соответствия включено в семантику ряда лексических единиц, обозначающих некоторые наиболее важные для человека виды соответствия. Помимо значения соответствия, такие слова содержат также указание на 2-й компонент отношения соответствия (и поэтому не являются “чистыми” связками). Значение их сужено также и в том отношении, что, в отличие от глагола соответствовать, каждое из этих слов предполагает ограниченный круг “сущностей” в качестве 1-го компонента отношения соответствия.

2.1. Лексикализованные показатели соответствия / несоответствия содержания предложения, мысли и действительности (“правда”, “истина”, “искренность”, “правильность” и “ложь”)

2.11. Одним из важнейших вопросов, с которым человеку постоянно приходится сталкиваться в процессе его жизненной деятельности, является вопрос о соответствии или несоответствии (далее символически = и ¹) между содержанием констативного [Остин 1986] предложения или речевого произведения большего размера (далее S ) [128], “мыслью” говорящего, “автора” предложения ( Г ), = тем, что он имеет в уме ( Р ) и действительным, реальным положением дел ( R ) [129]. Наиболее простыми, элементарными являются отношения соответствия / несоответствия между S и Р (отношение “искренности”) и Р и R (отношение “правильности”). Что касается отношения между S и R (отношения “истинности”), то для того, чтобы содержание предложения соответствовало действительности, очевидно должны быть выполнены два условия: (1) Г должен знать, что имеет место в действительности, = иметь в уме верное отражение того, что имеет место; (2) Г должен говорить то, что он думает (знает). Иными словами, содержание предложения соответствует действительности, если (1) то, что говорит Г, соответствует тому, что он имеет в уме (S=P), и если (2) то, что он имеет в уме, соответствует тому, что имеет место в действительности (P=R).

2.12. Отношение соответствия / несоответствия того, что Г говорит, и того, что он думает (и, шире, того, что он имеет в своем сознании, “уме”) выражается в русском языке словами  искренне / неискренне, лицемерно. Смысл ‘S=P’ может воплощаться в морфологическую форму наречия, относящегося к глаголу речи (искренне сказал), или прилагательного, относящегося к существительному, обозначающему Г (Я был искренен, говоря … ) или его речевое произведение (искренние слова, искреннее письмо). В производном значении прилагательное характеризует человека, сообщая о нем, что он ‘узуально говорит искренне’, т.е. ‘то, что думает’.

Искренность высказывания в общем случае сама по себе не предполагает в качестве презумпции и не имплицирует его истинность. В некоторых случаях, однако, противопоставление истинности и искренности нейтрализуется. Это происходит в высказываниях, описывающих интенсиональные явления, имеющие место во внутреннем мире Г – автора высказывания. Желания, мнения, вера, любовь и т.д. не существуют вне ума (души) человека, поэтому здесь P=R. Если я искренне говорю, что я хочу / люблю / вижу и т.д. Х, то это значит, что я действительно хочу / люблю / вижу и т.д. Х. Здесь искренность S гарантирует его истинность, а точнее – здесь это одно и то же. Искренне / искренний  в этих случаях обычно прилагается не к глаголу речи или имени речевого произведения, но к обозначению самого интенсионального феномена: искренне желает / думает, что… / верит в … / рад; искреннее желание / восхищение / недоумение и т.д. Это, однако, не меняет сути дела. В высказываниях от 1 лица о 1 лице (т.е. когда Г говорит о своем собственном Р) речевой акт и его произведение налицо; к этому наличному, произносимому S и относится искренне: Я искренне рад вас видеть = ‘Я искренне говорю: я рад вас видеть’. В высказываниях о 2 и 3 лице высказывания этих “лиц” о своем внутреннем состоянии непосредственно не представлены, однако то, что такие высказывания имели или имеют место, подразумевается самим смыслом слова искренне, является его презумпцией; соответственно, к этим подразумеваемым S и относится семантически слово искренне: Он искренне желает вам помочь = ‘Он не просто говорит, что … ; он на самом деле желает …’; Он искренне не понимает, что произошло: почему его сняли? (И.Гамаюнов. До и после отставки) – презумпция: он говорил или говорит, что не понимает …; сообщается, что он на самом деле не понимает…; и т.д. [130]

Выражение соответствия между чувствами и их словесным описанием – это тот плацдарм, с которого искренность совершает прорыв за пределы констативных высказываний – в область этикетных речевых актов (бехабитивов, по Остину [1986, 126]). Это различного рода пожелания, выражения благодарности, сочувствия, восхищения и т.п. Такого рода речевые акты часто представляют собой ковенционализированное описание чувств, которые, по идее, испытывает субъект в данной ситуации [ср. Остин 1986, 126; Wittgenstein 1953, IX], сохраняющее в качестве рудимента параметр искренности: Искренне желаю вам …; Примите мои искренние пожелания … ; искренне признателен / искренняя признательность; Выражаю вам свое искреннее сочувствие / восхищение; и т.д. Подобные речевые акты имеют праметр искренности лишь постольку, поскольку они сохраняют внутреннюю форму констативного высказывания, от которого они производны. С затемнением этой формы исчезает и параметр искренности: *Он искренне сказал ему: “Здравствуйте!” / “Будь здоров!” / “Всего хорошего!” и т.п.

2.13. Отношение соответствия между содержанием предложения и действительным положением вещей (S=R) выражается в русском языке словами истина (в роли предиката) [131], истинно  и их более распространенными аналитическими эквивалентами (не)соответствует действительности / истине. Отношение между S и R рассматривается в предложениях с этими словами непосредственно, в отвлечении от опосредующих это отношение субъективных факторов – соответствия S и Р (искренности) и, тем самым, соответствия Р и R (правильности). Прагматические мотивы такого отвлечения заключаются в том, что искренность сама по себе мало волнует человека; она важна для него (если исключить моральные оценки) как существенное условие, обеспечивающее соответствие S действительности, которое и является главной проблемой. И если мы уже знаем, что S=R, то проблема искренности нас не интересует более, тем более, что в этом случае уже нет такой проблемы: ведь истинность имплицирует соответствие S и Р (‘S=R’ ® ‘S=P’) [132], поскольку второе является, как было отмечено выше, необходимым условием первого [133].

2.14. Слово правда, как и слово истина, указывает на соответствие S и R. Однако, в отличие от истины, значение слова правда имеет неэлементарный, комплексный характер: соответствие S действительности представлено в нем как результат того, что выполнены оба условия такого соответствия, а именно: (1) то, что имеет в уме Г, соответствует тому, что имеет место в действительности, и (2) то, что говорит Г, соответствует тому, что он имеет в уме [134].

Компоненты значения слова правда неравноценны в коммуникативном отношении. В наиболее типичных и специфичных для данного слова ситуациях употребления дано (известно), что что Г “знает истину” (P=R), и соответствие S и R зависит исключительно от соответствия S и Р, т.е. от искренности Г. Поэтому слово правда не может быть употреблено, например, по отношению к правильному ответу на экзамене [Арутюнова 1990, 10] – соответствие ответа действительности зависит в этом случае отнюдь не от искренности Г. Однако оно совершенно правомерно по отношению к ответу на вопрос анкеты: Она допытывалась: “Ты написал правду, я надеюсь?” (Ю.Трифонов.Исчезновение) – предполагается, что уж о фактах своей биографии человек знает всё и вопрос только в его искренности.

Говоря иными словами, компонент ‘P=R’ относится к презумпции значения слова правда; в коммуникативном фокусе компоненты ‘S=P’ и ‘S=R’. Схематически (подчеркнуты компоненты, находящиеся в коммуникативном фокусе, = относящиеся к ассерции): S правда = ‘[(P=R)·(S=P)] ® (S=R)’ [135]. Огрубляя, можно сказать, что правда = ‘искренность + истинность’, точнее: правда – это такое S, которое истинно, потому что искренне, = искренне, и поэтому истинно.

Подчеркнем отличие в этом отношении правды от истинности, которая, как было отмечено выше, хотя и не включает ‘искренность’ в свое значение, однако логически предполагает, имплицирует ее. Это отличие в коммуникативном порядке введения смысловых компоннетов в дискурс и тем самым – отличие в том, что из чего следует. Истина сразу “берет быка за рога”, вводя в текст конечный результат – ‘S=R’, откуда следует, что S=P. Слово правда сообщает нам, что S=P, и отсюда следует (поскольку дано, что P=R), что S=R. С этим связана чрезвычайная коммуникативная важность компонента ‘S=P’ в правде при его редуцированности в истине. Образно говоря, искренность – это тень истинности и в то же время источник правды.

Как известно, отрицание воздействует на ассертивные компоненты значения и не затрагивает его презумпции. В соответствии с этим общим правилом S неправда / ложь значит: S не соответствует действительности, потому что Г был неискренним, “исказил истину”; презумпция, что Г знает истину, остается, естественно, неизменной. Схематически: S неправда / ложь = ‘[(P=R)·(S ¹ P)] ® (S ¹ R)’.

Коммуникативная структура значения слова правда наследуется его словообразовательным синтаксическим дериватом правдив(ый), который, определяя наименования речевых произведений, значит то же, что правда в позиции предиката (с тем синтаксическим отличием, что прилагательное может быть транспонировано в позицию определения при свертке предложения в ИГ): Рассказ правдив (= правда) ® правдивый рассказ. Характеризуя во вторичном значении человека, правдивый  сообщает о его неактуальном свойстве, заключающемся в том, что он, в тех случаях, когда знает истину, говоря, не “искажает” ее. Схематически: ‘Г такой, что всегда, когда (P=R), (S=P) ® (S=R)’.

Отрицательным коррелятом к правдивый в обоих значениях является лживый: S лживо1 = ‘[(P=R)·(S ¹ P)] ® (S ¹ R)’; Г лжив2 = ‘Г такой, что часто, когда (P=R), (S ¹ P) ® (S ¹ R)’.

Заметим, что с чисто логической точки зрения отрицание квантора в последнем случае должно было дать ‘не всегда’ = ‘иногда’. Язык, однако, не любит чрезмерной точности, и кванторные значения в нем часто размытые, приблизительные (см. 3, 3.21). В частности, правдив, если говорить более точно, допускает исключения из правила и значит ‘С всегда или в подавляющем большинстве случаев говорит правду’ = ‘очень редко говорит неправду’, захватывая тем самым часть области ‘иногда …’; соответственно, на долю его отрицания остается только “остаток” этой области: ‘часто говорит неправду (и редко правду)’.

Другой логически мыслимый вид отрицания, при котором оно воздействует не на квантор, а на ассертивные элементы подкванторного выражения (= бы: ‘всегда, когда (P=R), (S ¹ P) ® (S ¹ R)’ ), не проходит по прагматическим причинам: просто нет таких людей, которые бы всегда говорили неправду; а если такие уникумы и найдутся, то “неэкономно” содержать для них специальное слово.

Значение слова правда может видоизменяться под воздействием контекстных и ситуативных факторов. В тех случаях, когда нет сомнений в искренности Г, а также тогда, когда S отвлечено от Г-“первоисточника” (авторство его неизвестно) и тем самым – от вопросов о его искренности и правильности его суждений, компоненты ‘S=P’ и ‘P=R’ теряют свою релевантность и правда (ситуативно) сближается с истиной. Напр.: Это правда, что Солженицын работает по 14 часов в день? – Это правда (Лит. газ. 1989. № 48) = ‘Это соответствует действительности’.

Заметим, что подобным образом не могут употребляться слова ложь и неправда: они всегда сохраняют в своем значении коммуникативно выделенный компонент неискренности. Зато только таким образом употребляется слово ложный: указывая на несоответствие S действительности, оно ничего не говорит об источнике этого несоответствия. Недаром в известной статье закона говорится о распространении заведомо ложных измышлений; тем самым предполагается, что могут быть и такие ложные S, о несоответствии которых действительности Г не “ведает”.

Употребляясь в роли денотирующего терма, слово правда  обычно обозначает S: сказать / написать правду; Правда глаза колет; Умная ложь лучше глупой правды; и т.д. Оно может также, вслед за истиной, употребляться для обозначения действительного положения вещей (R): знать / скрывать правду» знать / скрывать, каково истинное положение вещей / что истинное положение вещей такое-то. И в этом случае, впрочем, правда не совсем сливается с истиной. Человеческий, субъективный фактор присутствует, хотя бы как тень, во всех употреблениях слова правда [см. Арутюнова 1990, 10]. Недаром говорят: объективная истина, но не говорят: *объективная правда. Сохраняя следы своего происхождения, правда обозначает такое R, проблемы с “постижением” которого возникли вследствие не объективных, а субъективных причин, связанных с действиями (или бездействием) людей, искажающих, скрывающих, не смеющих сказать истину или просто не способных выразить истину, которую они знают, передать ее другим людям. Поэтому наука ищет истину, независимую от человека, в то же время искусство показывает нам (если показывает) правду жизни [ср. Арутюнова 1990, 10].

Присутствие “человеческого фактора” ярко проявляется в таком свойстве правды, как ее контролируемость. Не в воле человека говорить истину (ибо он может ее просто не знать), но в его воле, если он знает истину, говорить или не говорить правду (ср.: Говори правду! и ?Говори истину!) [136].

Антонимы слова  правда – неправда  и  ложь включают в свое значение компонент ‘контролируемость’, так сказать, в более сильной, резкой форме (ср. [САН], отмечающий этот признак в слове ложь – “… намеренное искажение истины …” и игнорирующий его в правде). Очевиден прагматический ситочник различного “веса” контролируемости в соотносительных словах. Как сказал булгаковский Иешуа, “правду говорить легко и приятно”. Процесс говорения того, что думаешь / знаешь, гораздо более прост и требует меньше усилий, чем процедура “искажения” истины, невозможная без развитого воображения. Кроме того, для достижения практических целей мало просто “исказить” истину; может быть, главная проблема с ложью состоит в том, что она должна быть похожа на правду, и это требует дополнительных усилий памяти и фантазии по согласованию вымыслов с фактами и друг с другом. Не случайно человек научается (если научается) лгать гораздо позже, чем говорить правду. Процесс говорения правды может вообще протекать автоматически и даже выходить из-под контроля Г. О том, что это происходит не так уж и редко, свидетельствует наличие в русском языке специального слова проговориться, обозначающего такую ситуацию – ‘сказать нечаянно правду, забыв, что хотел солгать или промолчать’.

2.15. Рассмотренные выше слова говорили об отношении к действительности содержания речевого произведения (S), ср. слова Гоббса: “… Истина и ложь являются атрибутами речи … и там, где нет речи, нет ни истины, ни лжи” [1936, 54]. Слова правильно1, верно, справедливо2 / неправильно, неверно  (но не несправедливо!), ошибочно, ошибка, заблуждение  сообщают об отношении к действительности “мысли” (в широком смысле), Р или их системы (‘P=R’ / ‘P ¹ R’), безотносительно к тому, выражены ли они словами. Не является опровержением сказанного широкая сочетаемость этих слов (в роли обстоятельства и в морфологическом облике наречия) с глаголами речи: Он правильно / верно / справедливо говорит / заметил / сказал, что… Очевидно, что придаточные предложения в этих случаях передают высказанную “мысль” [ср. Vendler 1972, 36-37], которая и оценивается с точки зрения ее соответствия действительности. Постольку, поскольку мысль выражена в словах, возможны обстоятельства и определения, относящиеся как к Р, так и к S, в результате чего происходит контекстуальная нейтрализация противопоставления истинности и правильности: Учение Маркса всесильно, потому что верно (Ленин) = истинно. Показательно, однако, что в тех случаях, когда Р не оформлены в словах, возможно только правильно и т.д. Мысль может быть справедливой, правильной, верной, но она не может быть ни  правдивой,  ни истинной, ни ложной; ср. также: Он правильно / справедливо / ошибочно решил, что…; Он правильно / справедливо думает / считает / полагает, что …; Если я вас правильно / верно (но не справедливо!) понял… [137] и т.д.

Соответствие / несоответствие Р действительности (его правильность) не контролируется субъектом. Человек не волен в своих мыслях, он не может нарочно думать правильно или неправильно. С неконтролируемостью Р связан тот факт, что Г не может оценивать Р, которые он имеет в момент речи, с точки зрения их соответствия или несоответствия R (Г не может быть = субъекту Р): *Я правильно / ошибочно считаю, что… У оценки правильно в этом случае просто нет альтернативы; обратное допущение приводит к противоречию: если Г считает, что Р, и считает, что он неправильно считает, то он считает, что не Р [138].

С правильно  и т.д. (в рассматриваемом значении, но исключая  правильно, указывающее на соответствие “мысли1” и “мысли2”, см. прим. 2 на с. ), соотносительно слово прав (в одном из его значений). Правильно и т.д. » семантически прав, описывают (в глубине) одну и ту же ситуацию: соответствие “мысли” субъекта (С ) и R, но характеризуют на поверхностном уровне разные ее элементы. Оно являются своего рода конверсивами, описывающими одно и то же с разных сторон. Если правильно и т.д. характеризуют Р, которое имеет в уме С, с точки зрения его соответствия R, то прав характеризует С с точки зрения соответствия Р, которое он имеет в уме, R: Ленин был абсолютно прав, утверждая, что…(В.Криворотов. Ирония истории) = Ленин абсолютно правильно утверждал, что…

Семантическая разница между правильно и т.д. и прав, проистекающая из того синтаксического обстоятельства, что прав непосредственно характеризует С (и удаляющая их от чистых конверсивов), заключается в том, что правильно и т.д. относятся к конкретному Р (хотя бы подразумеваемому, ясному из контекста), в то время как прав может относиться к Р, конкретное содержание которого неизвестно; сообщается, что каково бы ни было содержание этого / этих Р, оно соответствует действительности: Сталин, учит история партии, никогда не ошибался, был всегда прав  А.Авдеенко. Отлучение).

2.2. Лексикализованные показатели соответствия правилу (норме)

Другим важнейшим вопросом, постоянно встающим перед человеком на его жизненном пути, является вопрос о соответствии тех или иных действий, поступков правилам того или иного рода [139].

Основным, доминирующим (наиболее частотным и широким по употреблению) в ряду слов, выражающих этот вид соответствия, является в русском языке слово правильный (толкование в [САН]: “основанный на правилах …, происходящий по правилам, соответствующий правилам”). В соответствии с тем, какому типу правил соответствует действие, “широкое” значение слова правильный  можно разбить на ряд “подзначений” (“типичных употреблений”).

Правильный2 – ‘соответствующий техническим (в широком смысле) правилам, нормам’ [140],[141] [ср. Ивин 1973]: (не)правильно собрал приемник, (не)правильно держит ручку / напильник, правильно выполнил упражнение, правильное произношение и т.д.

То, что соответствует правилам, норме, оценивается хорошо [Wright 1963; Ивин 1970, 63-64; Арутюнова 1984, 13]. Что же касается действий человека, то здесь за норму, как правило, принимается то, что приносит наибольший положительный эффект, является благом (в утилитарном смысле) для человека. Отсюда наличие в правильный2 устойчивого прагматически обусловленного компонента ‘хорошо’ и ситуативная эквивалентность правильный и хороший в “утилитарных” и “технических” контекстах: правильное » хорошее произношение, правильно » хорошо выполнил упражнение и т.д.

В тех случаях, когда для каких-то действий, поступков нет норм и правил, компонент ‘соответствие правилам’ остается “не у дел”, вследствие чего в фокусе значения оказывается бывший ассоциативный компонент. Слово правильно (а также  верно) в таких контекстах значит просто ‘хорошо’ (в утилитарном смысле): Правильно3 ли я поступил, перейдя на другую работу?; правильный / неправильный ход (в шахматах); см. также пример ниже, где в качестве сравнительной степени от правильно использовано лучше: [С.Соловьев:] Я не убежден, что поступаю правильно, говоря о своих желаниях и поступках открыто. Вероятно, лучше брать пример с аппарата и делать все втихаря (Огонек. 1990. № 34).

Правильно4прав2, выводимое из правильно4 таким же образом, как прав1 из правильно1) указывает на соответствие действия, поступка моральным, этическим нормам. Правильно4 = этическому хорошо  в большинстве употреблений: Ты поступил правильно4 = хорошо. Эквивалентность между правильно и хорошо нарушается в тех случаях, когда следование моральному правилу связано с причинением вреда, зла другим людям (ср. библейский принцип: “Око за око, зуб за зуб”). Если кто-то отомстил обидчику или, движимый чувством справедливости, покарал преступника, то можно сказать, что он поступил правильно4, но язык не повернется в этих случаях сказать, что он поступил хорошо. Хорошо – это другое имя блага, добра (в том или ином виде), поэтому этическое хорошо взаимозаменимо с этическим  правильно только в тех случаях, когда в качестве морального правила рассматривается каузация другим людям добра.

2.3. Справедливость

2.31. В ряду слов, выражающих соответствие, особое место занимают справедливо1 и его производные (справедливо, справедливость). В некотором смысле они также указывают на соответствие моральной норме, ср. САН: справедливость - “3. Соответствие человеческих отношений, законов, порядков и т.п. морально-этическим, правовым и т.п. нормам, требованиям”. Однако такое соответствие является, конечно, не главным, но сопутствующим компонентом значения справедливо и т.д. – ‘… и это правильно, хорошо’. Справедливость (в самом широком смысле этого слова) – это соответствие между качествами, поступками, потребностями и т.д. людей (как индивидов или в качестве имеющих общие интересы групп, таких, как нация, народ, класс, коллектив предприятия и т.д.) и тем добром и / или злом (благом и / или худом), которое приходится на их долю [142]. Справедливо / по справедливости  поступает, действует тот, кто каузируя людям добро или зло, соблюдает это соответствие. (Поэтому справедливым или несправедливым может быть только такое действие, которое каузирует людям добро или зло). Справедливый человек – тот, кто узуально поступает справедливо. Поскольку соблюдение указанного соответствия является одним из важнейших моральных правил, тот, кто поступает, действует справедливо, поступает, действует правильно4, и во многих случаях (см. выше) – хорошо (в этическом смысле).

В смысловой вершине понятия справедливости (= в коммуникативном фокусе значения выражающих его слов) – компонент ‘соответствие’. Именно соответствие утверждается и отрицается в высказываниях о справедливости: Приговор суда (не)справедлив = ‘… (не) соответствует деяниям подсудимого’.

2.32. Если на одной чаше весов справедливости всегда лежит одно и то же – благо и / или зло, полученное человеком [143], то содержимое другой характеризуется большой вариативностью. В качестве “основания” соответствия (под которым мы будем понимать то в человеке, чему должно соответствовать количество получаемого им блага и зла), могут браться самые разные аспекты, стороны человека, его жизни и деятельности.

В роли такого основания часто выступают нужды, потребности человека. Именно потребности человека имеют в виду, когда говорят,напр., что землю или хлеб справедливо распределять по числу едоков, а жилые метры – по количеству живущих душ. В качестве основания соответствия может выступать тот ущерб, то “худо”, которое претерпел человек в результате действий других людей или их организаций. Справедливость торжествует в этом случае, если виновник (виновники) компенсируют ущерб, каузируя пострадавшему эквивалентное “худу” количество блага: …Верховный Суд … через 12 лет (!)- восстановил Мазанова на работе. Но материальные убытки ему возмещены лишь в размере … трех месячных зарплат. И это “торжество справедливости”?! (Лит.газ. 1991. № 31). Другой вариант “торжества справедливости” в этих случаях состоит в причинении виновнику соответствующего ущерба (око за око, зуб за зуб). В качестве основания соответствия могут рассматриваться способности, возможности человека. Такое основание часто подразумевается в высказываниях о справедливом или несправедливом распределении поручений, должностей, работ и т.д. Основанием соответствия может служить бывшее когда-то, “исконное” положение вещей (“историческая справедливость”, к которой апеллируют, напр., участники территориальных споров). И т.д. Но всего чаще на весах справедливости взвешиваются дела людей. В свою очередь, дела человека рассматриваются в этой связи не глобально (это и невозможно), но в том или ином аспекте. Наиболее часто учитываются их результаты – то добро или зло (пользу или вред), которое они принесли другим людям. Соответствие / несоответствие добра и / или зла, полученного человеком, тому добру и / или злу, которое он причинил другим людям, имеют в виду, когда говорят о справедливом или несправедливом приговоре суда, справедливой или несправедливой оплате труда и т.д.: Если бы мы были уверены в том, что все они “там” … изолированы справедливо – только за причиненное людям зло… (Изв. 1990. 16.10); Никакая казнь не способна и в малой степени удовлетворить чувство справедливости в отношении озверевших насильников (Лит. газ. 1990. № 51); Как только снимется государственный гнет над каждым нашим действием и оплата станет справедливой – сразу поднимется качество труда и повсюду засверкают наши умельцы (А.И.Солженицын. Как нам обустроить Россию). Во внимание, однако, может приниматься не результат, а количество затраченных усилий (именно такой подход к справедливости, = правде2, демонстрирует пушкинский Сальери) или (в игровых, не приносящих прямого практического результата видах деятельности) непосредственно качество исполнения (справедливая или несправедливая оценка на экзамене или в спортивных состязаниях).

“Вечная” проблема справедливости – это проблема не ассерции, но презумпций – проблема выбора, принятия того или иного аспекта в качестве основания соответствия, распределения блага или зла. При одном выбранном основании формула справедливости будет “каждому по потребностям” или, при невозможности ее практического осуществления, хотя бы “… в соответствии с его потребностями”, при другом – “каждому по труду” (при этом остается открытым вопрос: по результатам или по “затратам”, усилиям?). С одной стороны, в каких-то аспектах люди, безусловно, одинаковы (иначе они не составляли бы один род), и если принять за основание эти аспекты, то справедливость примет “уравнительный” характер: “Все одинаковы,все равны, всем всего поровну!” (И.А.Ильин. Наши задачи) или, как в песне поется: Все поровну, все справедливо. С другой стороны, если учесть столь же несомненные различия между людьми, справедливость примет противоположный вид: Так как люди от природы различны и своеобразны, то справедливость требует, чтобы к ним относились неодинаково, т.е. соответственно с их свойствами, качествами, знаниями и делами (И.А.Ильин. Наши задачи).

2.33. Различия в характере связываемых отношением соответствия компонентов, не отражаемые в справедливо  и его производных, фиксируются некоторыми другими словами поля справедливости. Так, Поделом Х-у Y » ‘Каузированный Х-у плохой (для Х-а) Y находится в соответствии (соответствует) плохим делам Х-а’; заслуженно, по заслугам – то же самое, но с заменой минуса на плюс: ‘плохой’ в обоих случаях на ‘хороший’. Достоин, заслужил, заслуживает, также заключая в себе положительную оценку Х-а и Y-а [144], отличаются неопределенностью в отношении реальности или ирреальности Y-а. Если поделом, по заслугам, заслуженно предполагают реализованность Y-а, то достоин и т.д. отвлекаются от его реализованности или нереализованности и могут быть употреблены как в том случае, когда Y имеет место, так и в том, когда Y не имеет места.

В коммуникативном фокусе значения перечисленных слов – ‘соответствие’. Положительная оценка Y-а является при употреблении этих слов презумпцией; положительная оценка Х-а (его дел, а в случае с достоин – возможно, и качеств) – скорее, импликация [145]. Действительно, если Y – это хорошо, и он соответствует Х, то, следовательно, Х – тоже хорошо. В контексте отрицания оценка Y-а, как и положено презумпции, сохраняется, однако оценка Х-а изменяется (как и положено импликации) – ‘Х хуже, чем Y’. Действительно, Y и в этом случае хорош, однако утверждается, что он не соответствует Х-у (его делам или качествам); следовательно, Х оценивается как-то иначе, чем Y. Это может быть ‘плохо’, а может быть тоже ‘хорошо’, но ‘в меньшей степени’, чем Y; в любом случае Х должен быть хуже, чем Y, для того, чтобы было возможно его несоответствие безусловно положительному Y.

В предложениях с отрицательным коррелятом достоиннедостоин положительная оценка Y-а является стойким компонентом – употребление в противоречащих контекстах и ситуациях просто не допускается. Так, Он ее недостоин не может быть сказано в том случае, если “она” – виселица.

2.34. Как было показано выше (4, 1.1), отношение соответствия в конечном итоге всегда связывает ряды, комплексы, структуры и не может связывать изолированные элементы. Соответствие – это тождество отношений. Утверждение о соответствии элементов предполагает соответствие рядов, в которые они входят. Элементы двух разных систем (рядов, комплексов) соответствуют друг другу, если они находятся в одинаковых отношениях с другими элементами соответствующих систем (рядов, комплексов). Соответственно, и справедливо и т.д. не могут относиться к изолированному случаю. Ср.: Видимо, справедливость лишь в том, чтобы каждый зарабатывал столько, сколько ему позволяют ум, сноровка, физическая сила (Изв. 1990. 10.9) и *Видимо, справедливость в том, чтобы Вася зарабатывал столько, сколько позволяют ему ум… Даже там, где говорится о справедливости или несправедливости единичного акта, предполагается его вхождение в ряд. Поэтому странно звучат предложения: *Он несправедливо поступил со своей женой: она так заботилась о нем, а он ее бросил; ??Отец несправедливо / справедливо лишил наследства единственного сына. Другое дело, если у отца несколько сыновей; тогда уже можно сказать, что он поступил справедливо или несправедливо, распределив между ними наследство тем или иным образом, и даже предложение с женой станет гораздо лучше, если мы добавим: с первой. Деяния и т.д. человека с одной стороны и благо и / или зло с другой оцениваются на весах справедливости не абсолютно, но соотносительно с другими случаями. Справедливость – это не простая эквивалентность, не примитивное равенство, но “пропорция”. Зло или добро причинено Х-у справедливо, если оно относится к совершенному Х-ом так же, как зло или добро, причиненное Y-у, относится к совершенному Y-ом, и т.д. Пример, иллюстрирующий этот закон справедливости: - Пей! – сказал палач, и пропитанная водой губка на конце копья поднялась к губам Иешуа. [...] С соседнего столба донесся голос Дисмаса: – Несправедливость! Я такой же разбойник, как и он (М.Булгаков. Мастер и Маргарита).

2.35. Существенной чертой справедливости (равно как и несправедливости) является то, что она является контролируемой, зависящей от воли и действий субъекта категорией. Только такое положение вещей можно назвать справедливым или несправедливым, которое возникает в результате целенаправленной, сознательной каузации блага или зла (поэтому невозможно сказать *Его посевы справедливо погибли от засухи). Только то каузирование добра или зла может быть названо справедливым или несправедливым, которое делается сознательно, намеренно. Было бы абсурдом сказать:*Он случайно / невольно / нарочно поступил справедливо (нарочно невозможно потому, что предполагает, что можно так поступить случайно). Из этого следует, что субъектом справедливости, силой, которая “распределяет” добро и зло в соответствии или не в соответствии с поступками, потребностями, качествами и т.д. людей, может быть только мыслящая, сознающая свои цели и имеющая волю сущность. Слепые, стихийные силы природы, животные, безумцы и маленькие дети не могут действовать справедливо или несправедливо (*Зайцы справедливо съели всю капусту с его участка, но оставили нетронутым огород соседа). При этом, конечно, нужно учитывать, что такими мыслящими, “волящими” и действующими сущностями в языковой картине мира являются не только люди, но также божество, рок, судьба и т.п. И тот, кто говорит, что судьба обошлась с ним несправедливо, несомненно, одухотворяет судьбу.

Как было сказано выше, тот, кто поступает справедливо, тот поступает правильно в этическом смысле. Однако обратное не всегда верно. Сфера справедливости гораздо уже сферы морально-этической правильности. Каждый может поступать правильно (в этическом смысле), если захочет, но справедливым или несправедливым может быть только тот, кто имеет полномочия, власть распределять благо и зло между людьми. Легко быть справедливым или несправедливым судье или, скажем, учителю, в то же время практически нет шансов проявить справедливость у подсудимого или ученика. Таким образом, далеко не каждый может быть непосредственным субъектом справедливости. Мы можем, однако, пытаться “установить справедливость” косвенным образом, воздействуя на ее непосредственных субъектов (добиваться справедливости). Поскольку, далее, одно и то же справедливое положение вещей могут каузировать независимо друг от друга различные субъекты (напр., суды разных уровней), мы можем искать справедливость, пытаясь воздействовать поочередно на этих субъектов.

2.36. Промежуточным, совмещающим ‘справедливо1’ и ‘справедливо2’ является (употребляемое только с не) лексикализованное  несправедливо  в примерах типа: Он несправедливо отозвался о нем = ‘Он отозвался о нем плохо, и это – несправедливо’; Вы несправедливы к нему = ‘Вы несправедливо плохо говорите о нем’. С одной стороны, это ‘справедливо2’, поскольку указывает на (не)соответствие между сказанным и реальным положением вещей (= ‘Он не таков, как вы о нем сказали’). С другой стороны, это ‘справедливо1’, поскольку сказать о человеке плохо – значит каузировать ему плохо и поскольку такая каузация “вреда” человеку не соответствует его качествам в том случае, если он хорош.

2.37. Важнейшим из синонимов слова справедливость является правда2: Где обе правды, о которых так хорошо знал XIX век России – правда-истина и правда-справедливость? (В.Шаламов); Все говорят: нет правды на земле. Но правды нет – и выше (Пушкин. Моцарт и Сальери); Нет в жизни правды!; поступать по справедливости = по правде, добиваться справедливости = правды, искать справедливость = правду, и т.д. В близком значении также употребляется слово истина2: В его поведении и жизненной борьбе Твардовского поддерживала одна вера: что мир основан на справедливости, истине как законе всего сущего, а возможные отклонения от правды … неизбежно выравниваются со временем (В.Лакшин. Уроки Твардовского); ср. также: Человек перейдет в царство истины и справедливости, где вообще не будет надобна никакая власть (М.Булгаков. Мастер и Маргарита).

Завершая круг и возвращаясь к тому, с чего мы начали этот раздел, отметим, что “отсветправды2 и правильности4 есть и в правде1. Для того, чтобы к S могло быть применено слово правда, недостаточно его соответствия R и Р. О доносчике или предателе не говорят, что он сказал правду [Арутюнова 1991, 29; 1995, 17]. Слово – это тоже дело, говорить – это действовать особым образом. И важнейшим условием (презумпцией) приложения слова правда  к высказыванию (речевому действию) является его соответствие моральным нормам. С другой стороны, сам речевой акт говорения правды (разумеется, если это не донос) получает положительную этическую оценку [Арутюнова 1995, 17].

Глава 5

СУЩЕСТВОВАНИЕ И СМЕЖНЫЕ ЯВЛЕНИЯ

1. Проблема существования

1.1. Существование – не предикат

Проблема существования и, соответственно, значения слов со значением существования и, шире, экзистенциальных предложений – один из традиционных вопросов философии, логики и лингвистики (см. обобщающие работы [Доброхотов 1986; Целищев 1976; Арутюнова 1976, гл.4; Селиверстова 1983б; 1990]). Одним из основных итогов в многовековом изучении этой проблемы стало широко распространившееся понимание того, что, хотя на поверхностном уровне существует (exist и т.д.) “маскируется” под обычный предикат, с точки зрения семантической и (глубинно-)функциональной, существование не является собственно предикатом, поскольку не обозначает и не приписывает субъекту никакого объективного свойства. Это было отмечено еще Кантом, писавшим: “Бытие явно не есть реальный предикат, иными словами, оно не есть понятие о чем-то таком, что могло бы присоединяться к понятию вещи” [Кант 1964, 521; см. также Moore 1959, 115-126; Russell 1956, 252; Quine 1952б; Хинтикка 1980, 322 и др.; ср. Арутюнова 1976, 205].

Но что же тогда существование, если это не предикат?

1.2. Квантор существования

В современных логических трудах понятие существования выражается посредством квантора существования (символически – $) [146]. Предложение вида F существует представляется в логической нотации, если это общее суждение существования (напр., Единороги существуют), как $ x F(x) (читается: ‘Cуществует по крайней мере один х такой, что х есть F ’) и как $ !х F(x) (читается: ‘Существует ровно один х такой, что х  есть F ’) в случае единичных суждений существования (напр., Пегас существует) [Кондаков 1967, 371; Целищев 1976, 62-63; Зегет 1985, 124].

Заметим, что подобный анализ предложений существования, восходящий к Расселу [Russell 1956, 228-253; Рассел 1982] и Куайну [Quine 1952б], не решает проблему значения слов, выражающих существование (да и не был предназначен для этого). Прежде всего, как видно из самого определения квантора существования, его значение является сложным, составным. Оно включает два компонента: собственно кванторное (квантифицирующее) значение (‘по крайней мере один’) и идею существования (‘существует’) [см. Routley 1966; Целищев 1976, 59; Селиверстова 1988, 47]. Формулировки с квантором существования не элиминируют понятие существования, не сводят его к более простым элементам, но просто “отодвигают” вопрос, переносят его на другой уровень [147]. Пусть Единороги существуют  значит ‘Cуществует х такой, что х есть единорог’ (‘There is an x, such that x is a unicorn’) [Russell 1956, 232]. Да, но что значит “существует” (“is”), оставшееся в формулировке?

1.3. Существование и истина

Не проливает свет на этот вопрос и более точная, по словам Рассела, формулировка значения суждений общего существования: Единороги существуют  = ‘(х  есть единорог) иногда истинно’ (‘… is sometimes true’) [Там же]. Существование и истина, конечно, тесно связанные понятия. Однако более простым в этой паре очевидно явялется понятие существования. Существует (есть) – слово элементарного, первичного языка, предложения которого говорят непосредственно о мире, истинно и т.д. – слова языка “второго ранга”, метаязыка, они относятся к предложениям (суждениям) [Tarski 1952, 46; Петров 1982; Бессонов 1985а, 180; 1987; Гоббс 1936, 54], см. также (4, 2.1), в частности, они могут относиться и к предложениям существования: Предложение “Пегас существует” истинно / ложно.

Поскольку истинно и т.п. характеризуют констативные предложения и поскольку , как было отмечено выше, констативные предложения в некотором смысле представляют собой предложения существования (1, 4.1) [148], истинность предполагает существование (но не наоборот!). Ср. определение истинного и ложного у Аристотеля: “… Говорить о сущем, что его нет, или о не-сущем, что оно есть, – значит говорить ложное, а говорить, что сущее есть и не-сущее не есть, – значит говорить истинное” [1976, 141] и его современный вариант: “Предложение А истинно, если и только если в действительности имеет место А” [Павлов и др. 1982, 103]. Различия между этими формулировками, очевидно, связаны с коммуникативными различиями предложений, которые имели в виду их авторы: первое определение (подчеркнуто вовлекающее в рассмотрение существование) соответствует констативным предложениям, выносящим в коммуникативный фокус модальный комипонент ‘есть (имеет место) в действительности’, второе – предложениям, имеющим в фокусе диктальную пропозицию. Объединив коммуникативные варианты определения, получим: Предложение S истинно » ‘S говорит, что Р есть, и Р действительно есть’ / ‘S говорит, что имеет место (есть) Р, и действительно имеет место Р’ [149].

Таким образом, существование не может быть объяснено через истину, поскольку истина включает в качестве компонента то, что требуется объяснить [150].

1.4. Существование и референция

Аналогичным образом, не решает вопроса и трактовка существования как наличия у имени (ИГ), точнее – у концепта, ассоциированного с именем – референта. (“… Мы используем экзистенциальное предложение, когда мы желаем утверждать или отрицать, что субъектная ИГ имеет референт” [Babby 1980, 100], ср. также: “Показатель бытия устанавливает связь между понятием и предметом, духом и материей. Он соотносит сигнификат имени и его денотат…” [Арутюнова 1976, 205] ). Элиминация существования и в этом случае лишь кажущаяся: Пегас существует = ‘Слово (концепт) “Пегас” имеет референт’ = ‘У слова (концепта) “Пегас” имеется / есть референт’ = ‘Существует х такой, что х есть референт слова (концепта) “Пегас”’. Да, но что такое имеется, есть, существует? Фактически такое толкование всего лишь эксплицирует тот (довольно, впрочем, очевидный) факт, что в предложении существования речь идет не о существовании слова или концепта (то, что это слово и концепт существуют, верно в силу самого употребления этого слова в данном значении), но о существовании объекта в реальном мире.

2. Существование как ‘связка’

2.1. Разнообразные особенности слов со значением существования и в целом бытийных конструкций получают последовательное объяснение и приводятся в систему при трактовке существования как ‘связки’.

Идея о том, что существование (бытие) “есть лишь связка в суждении”, по-видимому, высказана впервые Кантом [1964, 521]. Мысль Канта получила развитие и обоснование в трудах Я.Хинтикки [1980], доказывавшего (в статье “Связка “есть”, семантические игры и семантическая относительность”), что значение существования, наряду со значениями предикации, тождества и включения в класс, возникает у связки “есть” (is) благодаря контексту (подробнее см. (1,6); ср. также логическую систему Лесневского [Целищев 1976, 82]).

Связочный характер слов со значением бытия становится просто очевидным, когда мы обращаемся к предложениям, говорящим о существовании объекта (рода объектов) не в мире целом, но в какой-то ограниченной его области, “фрагменте” (В этом лесу есть волки; В городе есть библиотека; Есть у меня один знакомый…; и т.д.). Поскольку “в естественных языках … гораздо более употребительна полная форма бытийных предложений, содержащая характеристику не мира, но некоторой его области” [Арутюнова 1970, 210], предложения, говорящие о бытии в мире вообще, являются производными (по крайней мере, с точки зрения частотности) от предложений, сообщающих о существовании во фрагменте мира [Там же]. Естественно полагать поэтому, что предложения существования в мире построены по образцу предложений о существовании во фрагменте мира.

Как бы то ни было, оба основных вида бытийных предложений должны иметь единую глубинную структуру (иначе о них вообще нельзя было бы говорить как о двух видах одного типа предложений), и такого единства описания, как представляется нам, возможно достичь только посредством трактовки существования как связки.

Трактовка существования как связки позволяет семантически разложить слова с бытийным значением на более простые, действительно элементарные компоненты и тем самым элиминировать слова со значением существования из толкования бытийных конструкций, избежать “порочного круга”, “короткого замыкания” в этих толкованиях.

Как было отмечено выше (1, 6.2), специфика бытийных связок заключается в том, что они соединяют концепты “фрагментов” одного рода [151] , но разного “объема” (в прямом пространственном смысле или в смысле мощности множества). “Для понимания семантической организации бытийных предложений, – пишет Н.Д.Арутюнова, – важно то, что область бытия в них всегда осознается как нечто более объемное, чем те предметы, которые в ней находятся” [Арутюнова, Ширяев 1983, 8]. “Это соотношение может иметь пространственный (физический) характер, но может быть транспонировано и в логическое пространство, т.е. определяться экстенсионалом термов” [Арутюнова 1982, 32].

Таким образом, ядро того, что можно назвать “бытийным значением”, состоит из элементарной ‘cвязки’ и представления о том, что то, что она соединяет, есть фрагмент большего объема и фрагмент меньшего объема [152]. Это значение в подавляющем большинстве случаев не выражается синкретически, но создается всей конструкцией. Как короля играет его окружение, так связку есть делает “бытийной” ее контекст – окружение из термов с отмеченным выше семантическим соотношением. Подчеркнем, что семантико-референциальное соотношение термов рассматривается здесь не как контекстуальное средство актуализации потенциального бытийного значения связки, но как составная часть этого значения, как то, то образуетвместе со связкой бытийное значение.

2.2. Описанное семантическое соотношение соединяемых в предложении компонентов является фундаментальным, но не единственным фактором, формирующим бытийную семантическую структуру. Существеннейшим моментом, обусловливающим бытийное осмысление предложения, является то, что фрагмент большего объема и фрагмент меньшего объема (область бытия и бытующий объект, в терминологии Н.Д.Арутюновой) не чисто механически, внешне совмещаются в пространстве, но связаны отношениями включения (в широком смысле), представляют собой целое и его часть. Предложения существования являются в некотором смысле предложениями “частичного тождества”, бытующий объект “частично тождествен” области бытия = тождествен какой-то части “области бытия” = является ее частью (“частичность” тождества как раз и проистекает из того факта, что фрагменты, соединяемые связкой, имеют разный “объем”). Перефразируя А.Платонова, можно сказать: без бытующего объекта область бытия является неполной. Ср. сходные наблюдения О.Н.Селиверстовой, которая, анализируя различия между экзистенциальными моделями с есть и аналогичными конструкциями с нулевой связкой (У него есть седые волосы – У него седые волосы), отмечает, что первые, но не вторые, во многих случаях “несут информацию не только о наличии Y-а, но и о его принадлежности некоторому множеству” [1983а, 148; 1990, 70], “указывают на вхождение Y-а в множество в качестве его члена” [1983а, 149; см. также 1973, 104; 1990, 70] [153]. Последнее рассматривается О.Н.Селиверстовой как проявление более общего признака экзистенциальных предложений – “вхождение У-а в пространство того или иного типа, составной частью которого является Y” [1983а, 150].

Отмеченная особенность бытийныхпредложений ярко проявляется в предложениях, говорящих о существовании в мире. Ведь мир – это совокупность всех вещей, вообще всего, что имеет место [ср. Витгенштейн 1958, 1]; мир = бытующий объект + всё остальное; а для другого объекта, когда мы будем говорить о его существовании, этот объект, вместе со всеми остальными, составит мир [154].

Наглядно демонстрируют эту особенность и многие предложения, в которых областью бытия является фрагмент мира (пространственного типа или множество): У верблюда есть горб (горб – часть тела верблюда) [Селиверстова 1990, 72]; У стола есть ножки; В этом слове есть буква “е” (слово состоит из букв, буква – часть слова); Есть в осени первоначальной короткая, но дивная пора (Ф.Тютчев) – “короткая пора” часть “первоначальной осени”; Немало есть людей …, наотрез не принимающих Алешковского (М.Рощин. Юз и Советский Союз) = ‘Среди множества всех людей есть люди, которые …’; и т.д. Если меньший фрагмент не является частью большего фрагмента (“локализатора”), то бытийная конструкция употреблена быть не может: *У него на щеке есть царапина - царапина как нечто преходящее не может быть рассмотрена как часть человека [ср. Селиверстова 1983а, 149; 1990, 72], другое дело – шрам (На спине у него есть шрам); *На голове у него есть шапка; *На глазах у нее есть слезы; *В вазе есть цветы [см. и ср. Арутюнова, Ширяев 1983, 85].

Более показательными, однако, являются такие случаи, где локализатор, понятый в буквальном смысле, не включает бытующий объект. В таких предложениях локализатор неизбежно понимается как свернутое обозначение подразумеваемой “области бытия”, включающей бытующий объект. Это – закон бытийных предложений. Умозаключение, посредством которого “постигается” подлинная область бытия, строится по типу рассуждений, приводящих к возникновению коммуникативных импликатур [Грайс 1985], и выглядит примерно так: говорящий употребил бытийную модель [155], предполагающую, что бытующий объект является частью области бытия; но локализатор таков, что объект не является его частью; следовательно, настоящей областью бытия является такой фрагмент, ассоциированный с данным локализатором, частью которого является бытующий объект. Подразумеваемая, “восстанавливаемая” область бытия часто представляет собой некоторое множество объектов, “запрограммированное быть”, по выражению О.Н.Селиверстовой, у того, что обозначено локализатором [Селиверстова 1983а, 148; Селиверстова 1990, 71]. Так, у людей “запрограммировано” наличие множества родственников, элементов собственности и т.д. [Селиверстова 1983а, 148; 1973, 99; 1990, 71], в магазине – наличие множества продавцов, а также различных видов товаров, в научном труде ( в принципе) – множества мыслей, и т.д. Соответственно, предложение У генерала есть машина, построенное по бытийной модели, звучит вполне нормально, несмотря на то, что машина ни в коем смысле не является частью генерала. Ведь собственно областью бытия является в этом случае не генерал, но ассоциированное с ним множество предметов его собственности. Аналогично, областью бытия в предложении  В нашем магазине есть хорошенькая продавщица является не магазин (продавщица не может рассматриваться как часть магазина), но предполагающееся в нем множество продавцов: » ‘Среди продавцов, работающих в нашем магазине, есть (одна) хорошенькая продавщица’. В тех случаях, когда такое множество не может быть домыслено, бытийное предложение делается аномальным, ср.: *В нашем киоске есть хорошенькая продавщица (в киоске обычно только один продавец, и непонятно, в каком множестве “есть” продавщица) [156].

Возможность “домыслить” множество, составной частью которого является бытующий объект, зависит, разумеется, не только от семантики предложения, но и от ситуации, в которой оно употребляется. Так, предложения типа На столе есть спички /  стаканы / вилки  и т.п. –  На столе нет спичек / стаканов / вилок  и т.п. в общем случае аномальны (спички и т.д. не являются частью стола, что подчеркивается и предлогом  на, указывающим на внешнюю, “поверхностную” локализацию). Представим, однако, ситуацию подготовки к приему гостей. В этом случае на столе должно быть некоторое множество предметов сервировки: тарелки, ложки, вилки, ножи и т.д. Соответственно, предложения, сообщающие о наличии / отсутствии на столе каких-то из (!) этих предметов, вполне нормальны:  Так, вилки на столе есть, тарелки есть, ножи есть… Чего же не хватает? А, рюмок нет! И даже  На столе есть спички / Спички на столе есть будет уместным, например, в том случае, когда речь идет об известном говорящим наборе для фокусов, одним из которых является коробок спичек. Такое предложение железным образом предполагает, что на столе также есть или нет чего-то другого.

Как видно из примеров выше, при “восстановлении” подлинной области бытия происходит своего рода “семантическое согласование” [Гак 1972; 1977б, 25] области бытия и бытующего объекта, “подравнивание” искомой области бытия под бытующий объект. Как было отмечено (1, 6.2; 5, 2.1), бытийные предложения требуют однородности большего и меньшего фрагментов. Поэтому в качестве области бытия автоматически рассматривается тот из ассоциированных с локализатором фрагментов (множеств), который является однотипным с бытующим объектом, см. примеры выше, а также: У Пети есть эта книга  - область бытия – множество принадлежащих Пете книг; У Пети есть усы – область бытия – Петя как физическое тело; У Пети нет в этом сомнений / есть намерение уехать - область бытия – Петя как ‘ум’, mind [Wierzbicka 1976], душа Пети, совокупность, “поток” мыслей, мнений, чувств, желаний, намерений и т.д. Пети;  Эта мысль есть у Гегеля – область бытия – мысли, содержащиеся в произведениях Гегеля, и т.д.

Что касается предложений с областью бытия ‘мир’, то мир – это всё [157], поэтому мир “однороден” со всем – и с единичными объектами, и с родами, и с множествами, и с ситуациями, и с событиями – всё это может быть, иметь место в мире.

2.3. Определение подлинной области бытия может быть связано с тем или иным прочтением определений в бытийных конструкциях. Определения бытующего объекта могут выполнять две основные функции: характеризующую (индивидуализирующую) и выделительную (ограничительную) [Арутюнова 1982; Арутюнова, Ширяев 1983, 69-82]. “Так, в высказываниях В нашем квартале есть детская библиотека, хорошо оборудованная поликлиника, большой универсальный магазин и крытый рынок; У Юдиной есть большая и комфортабелная дача прилагательные выполняют индивидуализирующую (описательную, характеризующую) … функцию” [Арутюнова, Ширяев 1983, 80]. С трансформационной (деривационной) точки зрения подобные конструкции – результат компрессии структуры, состоящей из собственно бытийного предложения, говорящего о существовании объекта, и предложения, характеризующего этот объект: У Юдиной есть дача. Эта дача большая и комфортабельная ® У Юдиной есть большая и комфортабельная дача; У Пети есть пудель. Он черный ® У Пети есть черный пудель [Арутюнова, Ширяев 1983, 80]. Символически (N – существительное, А – прилагательное): ‘У / В N1 есть N2 ; N2 есть A’ ® У / В N1 есть AN2 [158].

Выполняя выделительную функцию, “определение … обособляет в рамках заданного класса некоторым образом охарактеризованную разновидность: В нашем классе есть умные девочки (= Некоторые из девочек нашего класса умны, В числе девочек нашего класса есть умные); На этой улице есть старинные дома  (= Некоторые из домов этой улицы старинные);  В хоре есть превосходные голоса (= Некоторые из входящих в хор голосов превосходны)” [Там же, 74] [159]. При выделительном понимании определения представление об области бытия конкретизируется и – в общем случае – сужается: “подлинной”, непосредственной областью бытия является в этом случае не множество, обозначенное локализатором или ассоциируемое с ним, в целом, но то подмножество этого множества, которое относится к классу (роду), обозначенному определяемым именем. Так, в предложении В нашем классе есть умные девочки областью бытия является не все множество учеников класса, но только часть его – девочки, учащиеся в нашем классе (= ‘Cреди девочек, учащихся в нашем классе, есть умные’); в предложении У него есть седые волосы областью бытия является не все множество частей его тела, но только ‘его волосы’, и т.д. [160]. Именно с сужением области бытия в конструкциях с выделительным определением связано возникновение представления о том, что не все девочки в классе умные, есть и другие, что не все волосы, а только их часть седые, и т.д. (область бытия должна быть больше бытующего “фрагмента”). Ср. конструкцию с характеризующим определением: У Пети есть черный пудель не подразумевает, что у Пети есть и другие пудели другого цвета; областью бытия являются здесь не ‘пудели Пети’, но ‘предметы собственности Пети’.

Конструкции с выделительным определением имеют в качестве глубинного источника (толкования) эксплицитную выделительную структуру: ‘Среди N2, которые (каким-то образом) ассоциированы, связаны с N1, есть AN2’ ® У / В N1 есть AN2.

В связи с совпадением различных “глубинных” (семантических) структур в одной поверхностной структуре возникает вопрос: какое правило позволяет говорящему задать, а слушающему получить нужный смысл (при том, что формальная структура конструкций в обоих случаях совершенно одинакова)?

Прежде чем сформулировать это правило, заметим, что конструкции с выделительным определением являются семантически более сложными (более содержательными, информативными), чем конструкции с характеризующими определениями. Действительно, У Пети есть седые волосы содержит информацию о том, что седые волосы – только часть волос Пети, есть и другие. В то же время при характеризующем понимании определения остается неизвестным, имеются ли в области бытия другие разновидности того, что обозначено составной номинацией. Конструкции с характеризующим определением не предполагают, но и не исключают этого. Так, сообщение У Пети есть резиновые сапоги  оставляет нас в неопределенности относительно того, есть ли у него сапоги другого типа. Соответственно, связь между содержанием и формой в конструкциях с выделительным определением гораздо более сложная и завуалированная, чем (в гораздо более эксплицитных и прозрачных) конструкциях с определением характеризующим. Предложения с выделительным определением на поверхностном уровне даже нельзя однозначно разделить на показатель области бытия и обозначение бытующего объекта: одно и то же слово (определяемое имя) является одновременно и составной частью обозначения бытующего объекта и (вместе с локализатором) показателем области бытия!

Видимо, именно поэтому, в силу принципа “экономии усилий”, предпочтение при выборе интерпретации оказывается осмыслению с характеризующим определением (выбирается более простой, требующий меньше усилий для построения, вывода семантической структуры вариант) [161]. Простое правило, управляющее интерпретацией этих конструкций, можно сформулировать следующим образом: всегда, когда это возможно, определение в бытийной конструкции понимается в характеризующем значении, и только тогда, когда это невозможно, определение и вся конструкция в целом понимается в выделительном смысле.

Но когда же именно и почему невозможно осмысление определения в характеризующем значении?

Как было отмечено выше, конструкция с характеризующим определением – результат компрессии глубинной (семантической) последовательности, состоящей из бытийного и характеризующего предложений (‘У / В N1 есть N2. N2 есть А’). Как для того, чтобы сделать рагу из зайца, надо иметь зайца, так для того, чтобы построить производную конструкцию из бытийного и характеризующего предложений, надо иметь бытийное и характеризующее предложения. Поэтому бытийная конструкция с характеризующим определением невозможна, если невозможно (аномально) по тем или иным причинам исходное (глубинное) бытийное предложение – без определения. Поскольку невозможно понимание предложения как сообщающего о существовании фрагмента, обозначенного именем без определения, оно осмысляется как говорящее о существовании разновидности (части) этого фрагмента, обозначенного (выделенного) сочетанием имени с определением, со всеми вытекающими отсюда последствиями (и прежде всего, тем, что имя без определения понимается как выделяющее непосредственную “область бытия” внутри более широкого фрагмента, обозначенного (или ассоциированного с) локализатором, в котором существует (= является ее частью) та разновидность, которая обозначена тем же именем с определением). Так, в выделительном смысле понимаются: В классе есть способные ученики (*В классе есть ученики – во-первых, тавтология, ведь класс – это соовокупность учеников; во-вторых, область бытия совпадает по объему с бытующим объектом – ‘cовокупность учеников’ = ‘класс’); В классе есть способные девочки (*В классе есть девочки – неинформативно, поскольку в нашем обществе в классах всегда есть девочки, наряду с мальчиками; далее – без комментариев); У Пети есть седые волосы (??У Пети есть волосы); У нее есть вечернее платье (*У нее есть платье); У Пети есть эта книга (ср. анекдотичность фразы: Книга у него уже есть!) и т.д. В некоторых случаях возможны колебания при осмыслении. Так, У Пети есть синие носки при обычных условиях будет понято с выделительным определением, однако в ситуации товарного голода и истощения запасов мы начинаем сомневаться: а так ли уж неинформативно предложение У Пети есть носки ?

В тех случаях, когда понимание с выделительным определением по тем или иным причинам также блокировано, бытийное предложение делается вообще аномальным. Таково, напр., *У него есть длинный нос. *У него есть нос – неинформативно; в выделительном значении также не может быть понято, т.к. у человека только один нос и никакая “разновидность” носов в его пределах выделена быть не может.

Тот же механизм действует в предложениях с локализатором (эксплицитным или подразумеваемым) ‘весь мир’: Есть люди, которые боятся тараканов = Среди людей есть такие люди, которые … , поскольку *Есть люди неинформативно.

2.4. Описанные выше семантические особенности представляют собой необходимые, но не достаточные условия для отнесения предложения к собственно бытийному типу. Ведь в этом случае любое констативное предложение было бы экзистенциальным предложением, поскольку любое констативное предложение говорит о существовании в мире некоторого положения вещей (1, 4.1).Предложениям существования свойственна и делает их “предложениями существования” специфическая коммуникативная и формальная структура, важнейшей особенностью которой является то, что связка ‘есть’ находится в коммуникативном фокусе и, соответственно, эксплицирована – получила отдельное выражение в специальном слове (есть и т.п.). “Коммуникативный акцент на показателе бытия … , – отмечает Н.Д.Арутюнова, – удерживает предложение в рамках бытийности” [1976, 219]. Устранение показателя бытия из предложения (и тем самым – бытийной связки из коммуникативного фокуса) приводит к преобразованию бытийных отношений в отношения другого типа: У него есть седые волосы ® У него седые волосы = Волосы у него седые (характеризующая предикация) [Арутюнова 1976, 219, 224, 280; Арутюнова, Ширяев 1983, 89].

Подробнее об актуальном членении в бытийных предложениях будет говориться далее (5, 5.1). Предварительно заметим только, что в коммуникативном фокусе в бытийных предложениях связка может быть сама по себе или (в предложениях, говорящих о существовании во фрагменте мира) вместе с меньшим фрагментом (“бытующим объектом”). Структура с двойной ремой (связка + бытующий объект) является основной и первичной (с точки зрения порядка появления в тексте) структурой бытийных предложений [Арутюнова 1976, 210-211; Арутюнова, Ширяев 1983, 53].

2.5. Между коммуникативной и семантической структурой бытийных предложений есть глубокая связь. Так, “подразумевание” множества, в которое входит бытующий объект, о котором говорилось выше, предопределено коммуникативной структурой типичных бытийных предложений, а именно тем, что в коммуникативном фокусе вместе со связкой – бытующий объект. Как было отмечено (2, 1), быть в коммуникативном фокусе – значит иметь альтернативу (альтернативы). А это значит, применительно к бытийным предложениям с двойной ремой, что в данном фрагменте нечто может быть, а может и не быть, и (одновременно) может быть одно, а может быть другое. Последнее очевидно равносильно требованию, чтобы с локализатором ассоциировалось множество потенциально наличествующих у него / в нем / на нем и т.д. объектов того или иного типа. И если такое множество отсутствует, то бытийная конструкция (с двойной ремой) делается аномальной: *У него есть астма (болезнь – отклонение от нормы, отсюда, видимо, “незапрограммированность” множества болезней [Селиверстова 1990, 71]); *У него в руках есть сверток; ?У меня в кармане есть спички; см. также примеры выше (2, 2) и в [Арутюнова, Ширяев 1983, 85]. “Подразумевание” множества становится необязательным в тех случаях, когда в фокусе только связка (поскольку объект не в фокусе, альтернатива не подразумевается): Éсть у него в руках сверток? – Да, éсть.

2.6. Не представляют исключения из описанного выше правила (связка в фокусе) предложения, имеющие в коммуникативном фокусе локализатор [Арутюнова, Ширяев 1983, 64-66]. Это вопросы типа: У кого есть карандаш? У кого нет теплой куртки? Где здесь есть булочная? и ответы на них: Карандаш есть у Зои  и т.д. [Там же], а также контекстно более независимые (не являющиеся обязательно ответами на вопрос) высказывания типа: Эта мысль есть у Гегеля. В коммуникативном фокусе в таких предложениях не только локализатор, но и бытийный компонент. Наличие объекта не является в этих вопросах и ответах презумпцией. В тех случаях, когда наличие объекта действительно является презумпцией, никакие бытийные конструкции, в том числе и с локализатором в фокусе, употреблены быть не могут: *Эти строчки есть у Гомера; Я знаю / помню, что у кого-то в нашем отделе есть калькулятор / У кого-то в нашем отделе есть калькулятор. *У кого есть калькулятор?  То, что наличие объекта не является презумпцией в данных вопросах, демонстрируется ярко тем, что совершенно нормальными ответами на них являются такие, в которых отрицается наличие объекта: У кого есть карандаш? – Ни у кого нет (ср. с аномальностьью отрицания подлинной презумпции: Кто автор этих стихов? – *Никто не автор). Существование объекта является всего лишь предположением этих вопросов, задающих дизъюнкцию альтернатив [Арутюнова, Ширяев 1983, 65; о предположении вопроса см. Падучева 1981, 88; 1985, 64]. В этих случаях “говорящий спрашивает о местонахождении неопределенного предмета, не будучи уверенным в самом его существовании в данной области” [Арутюнова, Ширяев 1983, 65]. Но то, в чем не уверен говорящий, то, что, с его точки зрения, имеет альтернативы, то, что может быть так или иначе, находится тем самым в коммуникативном фокусе (2, 1). Вопросы типа (1) У кого есть карандаш? Где здесь есть сберкасса?  содержательно близки к вопросам тьипа (2) Есть (здесь) у кого-нибудь карандаш? Есть здесь где-нибудь сберкасса?  Как (1), так и (2) представляют собой фактически конъюнкцию двух вопросов и прочитываются как: ‘Есть ли у кого-нибудь / где-нибудь здесь Х, и если есть, то у кого / где?’ [см. и ср. Арутюнова 1976, 216; Арутюнова, Ширяев 1983, 65] [162]. Семантическое различие между (1) и (2) заключается в степени вероятности предположения о наличии объекта: в (2) наличие и отсутствие объекта равновероятны или более вероятно отсутствие объекта (поэтому на передний план выходит вопрос ‘есть или нет’); в (1) более вероятным (но только вероятным!) является наличие объекта (ср. также промежуточный как по структуре, так и по степени вероятности наличия объекта между (1) и (2) тип (3)Есть у кого карандаш?).

2.7. В заключение раздела перечислим отличительные признаки тех предложений, которые здесь будут называться “бытийными” или “экзистенциальными”. В качестве бытийных в настоящей работе рассматриваются такие предложения, в которых: (а) связка соединяет фрагменты одного рода, но разного объема; (б) меньший фрагмент является частью большего (в широком смысле, в котором частью множества является его член или подмножество); (в) связка, соединяющая эти фрагменты, находится в коммуникативном фокусе и эксплицирована.

Выделенные таким образом предложения образуют минимальный круг “бесспорных”, общепризнанно бытийных конструкций. Во многих случаях, однако, в рамках бытийного типа рассматриваются и другие виды предложений, в частности, предложения, в которых меньший фрагмент не является частью большего, со связкой не в коммуникативном фокусе или вообще без эксплицированной связки и т.д.: У него седые волосы; В вазе фрукты; В доме находятся гости; За лесом находится река; На столе лежит книга; На краю города стоит башня [Арутюнова 1976, 237; Арутюнова, Ширяев 1983, 31-32, 100-107, 146-150; Селиверстова 1983а; 1990] и даже: В колесе крутится белка; В капкане мечется мышь; В батареях циркулирует вода; В степи колышется ковыль; У входа дремлет швейцар [Арутюнова, Ширяев 1983, 114-115]; Ночь; Шум, говор; Зима; Воскресенье; Праздник; Тишина; Баррикада; Булыжник; Облака; Рожь;  и т.д. [Грамматика 1954, т.2, § 1074-1075; Русская грамматика 1980, т.2, § 2522- 2523] [163] и т.д.

Заметим в связи с этим, что проблема, как мы ее понимаем, заключается в том, чтобы установить, какие именно структурно-референциально-коммуникативно-семантические типы предложений имеются в языке и чем именно они друг от друга отличаются (это очевидно две стороны одной и той же проблемы), но не в том, как их назвать – это вопрос второстепенный, хотя и не совсем маловажный. Подведение того или иного вида предложений под ту или иную более общую рубрику всегда до некоторой степени условно и зависит от выбора того или иного критерия в качестве определяющего. Если мы, в частности, возьмем в качестве критерия “бытийности” способность предложения вводить в рассмотрение новый объект, то тогда перечисленные выше типы предложений окажутся в “бытийной” рубрике. В этом случае, однако, за пределами бытийных предложений останутся предложения типа Троя существовала, с другой – область бытийных предложений расширится почти до бесконечности и размоется, поскольку “бытийным” придется считать любое предложение, вводящее в дискурс новый объект ( Туча по небу идет; Плачет где-то иволга, схоронясь в дупло; Ночевала тучка золотая на груди утеса-великана; Вдруг шестикрылый серафим на перепутье мне явился; Я слышу печальные звуки, которых не слышит никто; и т.д.) [164].

Как бы то ни было, выделенный выше “узкий” круг предложений так или иначе должен быть выделен и выделяется – если не в качестве “просто” бытийных предложений, то в качестве “собственно бытийных” конструкций или в качестве “ядерного”, “центрального” типа бытийных предложений (разделяющегося, в свою очередь, на различные подтипы).

3. Существование и время

Бытийные предложения выражают существование как постоянное, “узуальное”, охватывающее более или менее длительный период времени соединение фрагментов. Понятно, почему. Соединение целого и его части (а именно такое соотношение делает, как было отмечено выше, предложение бытийным) не может не быть длящимся, неизменным (хотя бы на протяжении какого-то периода времени) – в противном случае это просто не будет целое и его часть (о постоянстве, неизменности как основном принципе индивидуации см. (1, 2.3; 3, 1.2)).

Наиболее типичные, “классические” бытийные предложения выражают существование в отвлечении от конкретного периода времени, существование “вообще” (как, например, в следующем предложении) [165]. Существуют, однако, и такие бытийные предложения, в которых существование представлено как локализованное во времени, “сосредоточенное” в том или ином временном фрагменте, периоде: Ткачиха Фурцева, член Президиума ЦК Е.А.Фурцева… Теперь и ее нет (М.Козаков. Почти по Зощенко); Нет больше нашего Миши!; Сейчас, однако, такого Кувейта, каким я запомнил его, больше нет (Б.Иванов. Кувейт, август 1990 года); [Отец Федор:] А ваши локоны где? У вас ведь были локоны? (И.Ильф, Е.Петров. Двенадцать стульев); и т.д.

Предложения данного типа являются впрочем, малоупотребительными – не потому, конечно, что существование чего-либо редко бывает врéменным, но в резултьтате их конурнции с предложениями иного типа. Дело в том, что предложения, говорящие о существовании (несуществовании) объекта в определенный период времени, предполагают его несуществование (существование) в другой (предшествующий или последующий) период времени. Коммуникативные основания этого вполне понятны: если объект существует или не существует “вообще”, во все моменты времени, то совершенно излишне сообщать, что он существует или не существует в какие-то определенные моменты. Таким образом, предложения этого типа представляют собой “звено” в текстовой последовательности, описывающей “историю”, изменение мира (или его фрагмента), последовательные этапы, на одном из которых объект есть, а на другом – нет. Однако такая “история”, изменение обычно описывается гораздо более информативными и компактными “событийными” глаголами (в русском языке – это глаголы совершенного вида, см. [Шатуновский 1986; 1993]), совмещающими в своей семантике указание на оба этапа, сопровождаемое часто информацией о “виде существования” и способе и причинах перехода от бытия к небытию или наоборот: исчез, появился, умер, родился, создан, построен, разрушен, убит и т.д., и т.д., и т.д. [см. Шведова 1989].

4. Два аспекта вопроса о существовании

Вопрос о существовании имеет два аспекта, обычно не различаемых [166]. Для того, чтобы сказать, что то, что обозначено именем (ИГ), существует, есть в мире (или его фрагменте), (1) в мире (или его фрагменте) должен быть (существовать, иметься) объект (или, шире, “фрагмент”), (2) тождественный в том или ином смысле тому, что обозначено именем (ИГ) [167]. Первый из отмеченных аспектов является собственно вопросом о существовании, второй аспект – это фактически вопрос “внешнего”, “каркасного” тождества (3, 1.1-1.2) – тождества некоторого объекта реального мира и (обозначенного ИГ) объекта одного из “возможных миров” ( о “возможных мирах” см. [Карнап 1959а; Крипке 1974а; 1974б; 1982; Kripke 1980; Hintikka 1962; Хинтикка 1980]. Поскольку такое тождество чаще всего (но отнюдь не всегда, о критериях “каркасного” тождества см. (3, 1.2)) устанавливается на основании “признакового тождества”, “соответствия”, вопрос о тождестве чаще всего предстает в виде вопроса о признаковом тождестве, соответствии объекта возможного мира, описываемого концептом, составляющим значение ИГ, обозначающей “бытующий объект”, и некоторого объекта реального, действительного мира (или, в упрощенном виде, вопроса соответствия концепта и реального объекта).

Наличие этих двух аспектов ярко проявляется в типичных вопросах о существовании и ответах на них: Существовал ли (1) такой (2) человек? Был ли на самом деле такой крейсер? Есть ли у вас такой человек? Такого у нас нет; Христос не басня, – сказал Корнилов, – я верю, был такой человек (Ю.Домбровский. Факультет ненужных вещей); Сейчас, однако, такого Кувейта, каким я запомнил его … , больше нет (Б.Иванов. Кувейт, август 1990 года).

Теоретически в фокус коммуникативного интереса могут попасть обе стороны, оба аспекта вопроса о существовании, а именно: (1) существует или не существует в реальном мире объект (= является ли частью реального мира объект), соответствующий данному концепту? (2) соответствует ли (= соответствует или не соответствует) существующий в реальном мире объект данному концепту? Однако в предложениях существования в коммуникативном фокусе – первый аспект, вопрос ‘есть или не есть’; тождество (соответствие) рассмотренного типа относится при их употреблении к презумпции. Иными словами, когда мы употребляем предложения существования, то дано, что если интересующий нас объект есть, то он (полностью) соответствует концепту; вопрос в том, есть ли в реальном мире такой объект. Вопрос в этих предложениях не в том, такой ли объект есть, но в том, есть ли такой объект. Это, в частности, подтверждается тем, что соответствие, как было отмечено выше (4, 1.1), имеет степени, оно может быть большим или меньшим, полным или частичным, в то же время вопрос, на который отвечают предложения существования, допускает только две альтернативы: есть или нет. Нельзя сказать, что снежный человек частично существует или что Моисей существовал, но только в некоторой степени.

Сказанное не значит, конечно, что соответствие объекта реального мира и концепта (и, шире, тождество объекта в реальном и возможном мирах) не может быть проблематичным при обсуждении (или размышлении о …) вопроса о существовании. Напротив, такая ситуация весьма типична. Однако утверждение существования (равно как и его отрицание) в таких ситуациях не истинно и не ложно, а аномально (как всегда бывает в тех случаях, когда нарушена презумпция [Стросон 1982, 117-118] ).

Проблематичным тождество объектов реального и возможного, “мыслимого” миров оказывается чаще всего тогда, когда соответствие между ними является неполным, частичным. Вопрос о существовании в этих случаях переворачивается “с ног на голову”: известным, данным является то, что в реальном мире есть объект, “соотносительный” (скажем так) с описанным концептом объектом возможного мира; проблема в том, можно ли их признать тождественными. Так обстоит дело, например, с литературными персонажами, о которых известно, что они имели прототип. Существовал ли на самом деле А.Мересьев? Д’Артаньян? Робинзон Крузо? Определенные ответы на эти вопросы затруднительны не из-за недостатка фактических сведений, но по причине концептуальных трудностей с каркасным отождествлением, возникающих вследствие неполного соответствия образа и прототипа. Во всех этих случаях на вопрос: Был ли такой человек? - мы должны были бы дать противоречивый ответ: *Был, но не такой / не совсем такой [168].

Аналогичные трудности возникают с легендарными персонажами типа Гомер, Моисей, Иисус Христос. Предположим, что жил когда-то бродячий проповедник по имени Иисус Христос или со схожим именем (ср. Иешуа у Булгакова), основавший новую религию, казненный во времена прокуратора Понтия Пилата. Но он имел не все признаки, приписываемые ему евангелиями. В частности, мы можем не верить в то, что он творил чудеса, был сыном божиим, воскрес после казни и т.д. Можем ли мы в этом случае сказать, что Иисус Христос существовал? Очевидно, что любой определенный ответ, как утвердительный, так и отрицательный, исказит ситуацию. Ср. показательный диалог: [Хрипушин:] Здорово свою линию поп проводит! … А вот какую: что б там ни писали Маркс – Энгельс – Ленин – Сталин, а Христос-то был! – То есть был человек по имени Иисус, которого евангелисты произвели в звание Христа, – осмелился Корнилов. – А это уж не важно… Главное – был! (Ю.Домбровский. Факультет ненужных вещей).

Как было отмечено выше, в работах по логике, философии и лингвистике проблема существования исследовалась в обоих описанных выше аспектах. Однако во всех известных нам случаях аспект, в которм исследовался вопрос о существовании, рассматривался не как аспект, но как исчерпывающий проблему анализ. При этом в лингвистических трудах существование рассматривалось преимущественно стой его стороны, с которой это ‘связка’, соединяющая фрагменты разного объема (хотя, конечно, не обязательно в таких терминах) [см., напр., Селиверстова 1973; 1983а; 1988; 1990; Арутюнова 1976; Арутюнова, Ширяев 1983; Лайонз 1978]. Такой подход вполне закономерен в лингвистических исследованиях, поскольку именно ассертивное содержание определяет основные лексико-синтаксические особенности построения высказывания. Что касается логико-философских трудов, то для них характерно рассмотрение существования с его презумптивной стороны – с точки зрения соответствия дескрипции (концепта) и объекта реального мира, что опять-таки вполне естественно для философского анализа с его вниманием к глубинным, скрытым от непосредственного наблюдения сторонам явлений. Так, именно презумпцию суждений существования эксплицирует (фактически) Рассел (см. 5, 1.1. выше), рассматривая имена как скрытые дескрипции и утверждая, что суждение существования истинно, если существует объект, удовлетворяющий (= соответствующий) этой дескрипции, и ложно в противном случае [Russell 1956, 242-243].

Анализ Рассела имеет дело со случаями полного соответствия / несоответствия и, соответственно, с “успешными” утверждениями существования / несуществования. В центре внимания Л.Витгенштейна гораздо более интригующие случаи неполного соответствия. В таких ситуациях, показывает Л.Витгенштейн ( в своей излюбленной, проникновенно-туманной форме “вопросов без ответов”, оставляющей место для различных интерпретаций), смысл утверждений существования становится неясным: “Вслед за Расселом мы могли бы сказать: имя “Моисей” можно определить с помощью разных описаний. Например, таких: “человек, проведший израильтян через пустыню”; “человек, живший в такое-то время и в таком-то месте и называвшийся тогда Моисеем”; “человек, который в младенческом возрасте был вытащен из Нила дочерью фараона” и т.д. И в зависимости от того, примем ли мы одно или другое определение, предложение “Моисей не существовал” приобретает разный смысл, как и любое иное предложение о Моисее. [...] Ну, а всегда ли я готов, высказывая нечто о Моисее, заменить имя “Моисей” одним из этих описаний? Пожалуй, я скажу: под “Моисеем” я подразумеваю человека, содеявшего то, что Библия приписывает Моисею, или же многое из того. Но сколь многое? Решил ли я, сколь многое должно оказаться ложным, чтобы я признал мое предложение ложным?” [Витгенштейн 1994б, 79].

В связи с анализом Рассела и Витгенштейна подчеркнем еще раз, что вопрос о дескриптивном соответствии (рассмотрением которого ограничиваются эти авторы) – всего лишь частная разновидность вопроса о тождестве, составляющего презумптивный аспект суждений существования. Как было отмечено (3, 1.2), для разных типов сущностей имеются разные критерии каркасного отождествления, и признаковое соответствие – только один из них. В частности, когда мы переходим от предложений, говорящих о существовании вообще, к предложениям, говорящим о существовании или несуществовании объекта в определенный период времени (предполагающим в качестве презумпции его существование в другой период времени), критерий дескриптивного соответствия уступает место критерию непрерывности во времени и в пространстве (или, по крайней мере, действует с ним совместно). Именно этот критерий лежит в основе презумпции тождества, предполагаемой вопросами: Существует ли сейчас Вавилон? Рим? улица Остоженка? и т.п. – и ответами на них. Вавилон сейчас не существует, поскольку нет сейчас города, который был бы тождествен древнему Вавилону; последнее же не определяется не признаковым несходством Вавилона и, скажем, современного Багдада (существующий в настоящее время Рим не менее отличается от древнего Рима, чем Вавилон от Багдада), но отсутствием пространственно-временной связи с каким-либо современным городом. Показателем смены критерия идентификации может служить употребляемое в таких случаях местоимение: Этот город / Эта улица (не такой, такая!) и сейчас существует (ср.: Метростроевская? Такой улицы в нашем городе нет = ‘Улицы с таким названием …’ – дескриптивная идентификация).

Как было сказано выше, рассмотренные аспекты проблема существования имеет и в тех случаях, когда областью бытия является фрагмент мира: Нет в нашем городе такой улицы; Анна Борисовна? Нет у нас такой; и т.д. Аспект тождества (соответствия) и в этих случаях может попадать в фокус интереса. Например, услышав вопрос: Есть ли у Васи борода?, мы можем задуматься над тем, можно ли то, что есть у Васи, назвать бородой. Однако происходит это чрезвычайно редко, в исключительных обстоятельствах. Объясняется это тем, что объект, существующий во фрагменте мира, отождествляется с точностью до класса, а не индивида (см. далее, 5,5). Очевидно, что первое на порядок проще и представляет несравненно меньше проблем. Вообще, идентификация класса, рода есть необходимая предварительная ступень в отождествлении индивида. Для того, чтобы сомневаться в том, та же самая ли это улица, я уже должен быть уверен в том, что это – улица.

Во многих экзистенциальных высказываниях аспект тождества “сходит на нет”, совершенно редуцируется, поскольку это тождество ни при каких условиях не может быть под вопросом. Происходит это в тех случаях, когда речь идет о существовании “номинальных” по своей природе сущностей(2) (о номинальных классах см. [Schwartz 1977; Шатуновский 1983; Уфимцева 1986], а также (1, 3.6) ), сущность(1) которых образована одним элементарным признаком. В этих случаях не может быть частичного тождества, а стало быть, и проблемы. Напр.: … Связь между состоянием здоровья главы государства и его решениями, управлением страной, безусловно, существует (Огонек. 1990. № 43); Совершенных людей нет (И.А.Ильин. Наши задачи); Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось вашим мудрецам (Шекспир. Гамлет); и т.п.

5. Область бытия – мир vs область бытия – фрагмент мира: семантическая, коммуникативная и референциальная специфика соответствующих предложений

5.1. Основным и в некотором смысле единственно принципиальным различием между предложениями, говорящими о существовании во фрагменте мира, и предложениями, говорящими о существовании в мире (в целом), является различие в “объеме” области бытия, достигающем в последнем случае своего максимума. Это различие в русском языке в некоторой степени фиксируется формой самих связок, а также их словообразовательных номинализаций. А именно: глагол существовать употребляется по преимуществу в предложениях с областью бытия ‘весь мир’ [Арутюнова, Ширяев 1983, 28]; номинализация предложений, имеющих в качестве области бытия ‘фрагмент мира’, осуществляется посредством слов наличие / отсутствие: Японское правительство не могло не принимать во внимание наличие у противника такого мощного оружия (История втор. мир. войны 1939-1945. М., 1980); в случае, если областью бытия является ‘весь мир’ наличие / отсутствие  употреблены быть не могут, ср.: Уже никто не помнит, как выглядел Колосс на самом деле, лишь факт его существования не стерся из памяти человечества (Наука и жизнь. 1984. № 7) и …*лишь факт его наличия …; Существование ядерного оружия было, возможно, тем фактом, который предотвратил третью мировую войну  и ?Наличие ядерного оружия … (сразу возникает вопрос: у кого?).

Базовое различие в объеме области бытия имеет ряд важных синтаксических, коммуникативных, референциальных и семантических последствий. Важнейшими из них являются два взаимосвязанных коммуникативных противопоставления.

(А). В предложениях с областью бытия ‘фрагмент мира’ в коммуникативном фокусе может быть, наряду со ‘связкой’, ‘бытующий объект’ или (реже) ‘область бытия’, локализатор; в предложениях, в которых “подлинной” и непосредственной областью бытия является ‘мир в целом’, в коммуникативном фокусе только связка существования. С данным коммуникативным распределением связан тот факт, что только бытийные предложения, говорящие о существовании во фрагменте мира, могут выполнять интродуктивную роль – вводить в дискурс новый объект [169] – в том случае, если в коммуникативном фокусе, вместе со связкой, бытующий объект. Ведь новый, только что вводимый в рассмотрение объект, по определению должен быть в коммуникативном фокусе! [170]

(Б). В предложениях, говорящих о существовании во фрагменте мира, бытующий объект всегда является неопределенным [171] ( в вопросительных предложениях обозначение объекта имеет неконкретную референцию); в предложениях с областью бытия ‘мир в целом’ неопределенность и неконкретность объекта исключена: то, что “бытует” в мире как целом, это или (а) определенный, конкретный объект, или (б) класс, род в целом. Примеры.

ОБЛАСТЬ БЫТИЯ – МИР: Пегас существýет (*Существует Пегáс);Кентавры существýют (*Существуют кентáвры; *Какой-нибудь кентавр существует?); Éсть русская интеллигенция. Вы думали – нéт? Éсть (А.Вознесенский); (ср.: *Есть какой-нибудь интеллигент?; *Есть русская интеллигенция; *Есть (какой-то, один) интеллигент); [Воланд:] Имейте в виду, что Иисус существовал (М.Булгаков. Мастер и Маргарита); Берлиоз же хотел доказать поэту, что главное не в том, каков был Иисус, плох ли, хорош ли, а в том, что Иисуса-то этого, как личности, вовсе не сущесвтовало (Там же); [Евгения:] Конечно, мне все равно, есть ли вы на свете, нет ли вас (А.Островский. Трудовой хлеб); Есть бог или нет? – опять со свирепой настойчивостью крикнул Иван (Достоевский. Братья Карамазовы); [Иван черту:] Ты сон и не существуешь! [...] Цель твоего появления уверить меня, что ты есь (Там же); Я мыслю, следовательно, я существую (Декарт); Горело бы электричество, фонарик был бы не нужен, солдат не осветил бы ступени, они бы не познакомились, и не было бы Эдуарда (Э.Лимонов. У нас была великая эпоха); и т.д. То, что может показаться контрпримерами, при более пристальном рассмотрении таковыми не оказываются. Так, в примерах ниже непосредственной областью бытия является не мир в целом, но фрагмент мира, представление о котором не выражено эксплицитно, но порождается совместно предложением, ситуацией и контекстом: Артист осведомился, нет ли еще желающих сдать валюту(М.Булгаков. Мастер и Маргарита) = ‘… нет ли среди присутствующих в зале …’; Нарзану нету, – ответила женщина в будочке … – Пиво есть? – сиплым голосом осведомился Бездомный (Там же) = ‘… в будочке “Пиво-воды”, к которой подошли Берлиоз и Бездомный’; [Начальник Чуйского РОВД:] Рации маломощные, приборов ночного видения нет (Огонек. 1989. № 46) = ‘… у нас, в Чуйском РОВД’; [Участковый инспектор:] Схватить их за руку невозможно. Нет заявлений пострадавших, а на нет и суда нет (Огонек. 1989. № 45) = ‘… у нас, в отделении милиции’; Есть такая партия!  = ‘Среди партий есть такая партия [которая готова взять власть]’; и т.д. Аналогичным образом, в интродуктивных предложениях, где объект, о существовании которого говорится, является неопределенным и находится, вместе с показателем бытия, в коммуникативном фокусе, областью, в которую непосредственно вводится объект, никогда не является мир в целом, но всегда, эксплицитно или имплицитно, какой-то его фрагмент: Есть звезды-гиганты (пример из [Арутюнова, Ширяев 1983]) = Среди звезд есть (звезды-)гиганты. Показательным является (в тех случаях, когда речь идет о существованииединичного объекта) дополнительное распределение между обстоятельством места и квантором один; ср.: Жил некогда в Англии король; Жил некогда один король; ?Жил некогда в Англии один король. Если отсутствует пространственный локализатор, то практически обязательным становится квантор один, сигнализирующий о множестве, одним из членов которого является вводимый в текст объект; по крайней мере, он очень “сильно” подразумевается; ср. оправдываемую только художественными соображениями странность фразы: ?Жил-был газетчик и жил-был читатель (Салтыков-Щедрин; пример из [Арутюнова 1976] ) [172]. В примере из Булгаков (очевидно отклоняющемся от нормы): Нет ничего, и ничего и не было! Вон чахлая липа есть, есть чугунная решетка и за ней бульвар (Мастер и Маргарита) – конфликт между областью бытия (‘весь мир’) и референцией обозначений бытующих объектов разрешается путем прочтения последних как имеющих определенную референцию (вопреки тому, что они появились в тексте впервые и в принципе должны были бы пониматься неопределенно): = ‘та чахлая липа, которую я (автор) в данный момент вижу’ и т.д., ср.: *Есть чахлая липа.

ОБЛАСТЬ БЫТИЯ – ФРАГМЕНТ МИРА: [Воланд:] Неужели среди москвичей есть мошенники? В ответ буфетчик так горько улыбнулся, что отпали всякие сомнения: да, среди москвичей есть мошенники (М.Булгаков. Мастер и Маргарита); [Дунчиль:] Валюты у меня больше нет (Там же); Слышь, на печке! – строго сказал Павел. – У тебя есть водка. В карманах, в дохе (В.Шукшин. Капроновая елочка); У кого есть карандаш? (= ‘какой-нибудь, какой-либо…’ – неопределенная референция); Сегодня в ларьке есть пиво; и т.д., и т.п.

Если в предложениях с областью бытия, равной фрагменту мира, бытующий объект обозначен именем собственным или личным местоимением, или ИГ, включающей указательное местоимение, т.е. выражениями, предназначенными в принципе для определенной референции, то они получают “нарицательное” значение [Селиверстова 1973; Арутюнова 1976, 238, 265; Арутюнова, Ширяев 1983, 22], переосмысляются как обозначения класса, множества, один из членов которого “бытует” в данном фрагменте. Так, “высказывание У тебя же есть Лена  должно интерпретироваться в зависимости от тех отношений, которые существуют между названными лицами, как напоминание о том, что у адресата есть жена (дочка, внучка, секретарь, преданный друг и т.п.)” [Арутюнова, Ширяев 1983, 22]; аналогично У меня есть ты ; У тебя есть я; Эта мысль есть у Гегеля; У меня есть эта книга = ‘Такая мысль / книга…’ [см. Арутюнова, Ширяев 1983, 23].

В ряде случаев имя собственное осмысляется как обозначение множества, конституирующим признаком которого является то, что его члены носят данное имя: Как-то … почтальонша принесла письмо, адресованное гражданке Ломовой Анне Борисовне. – Нет у нас такой, – на разные голоса сказали жильцы и жилицы (В.Гроссман. Жилица) = ‘Среди людей, живущих здесь, нет человека с таким именем’. Чрезвычайно показательным является возможность употребления в подобных конструкциях множ. числа: Таких у нас нет – и квантора общности: Позовите Лену. – Никакой Лены здесь нет.

В интродуктивных предложениях имя собственное обычно употребляется вместе с нарицательным существительным и в собственно бытийную (глубинную) конструкцию не входит. “В этом случае в бытийном предложении в скрытом, свернутом виде представлено предложение номинации, номинация может быть выделена в особое предложение: У нее был сын Саша (А.Чехов) – У нее был сын. Его звали Саша” [Арутюнова, Ширяев 1983, 22]. В случае отсутствия нарицательной “опоры”, определенность имени собственного должна быть снята показателями неопределенности некто, некий: Есть / работает у нас в отделе некто / некий Крылов (*Есть / работает у нас в отделе Крылов) = ‘… человек / сотрудник по фамилии Крылов’.

5.2. Описанные факты нуждаются в объяснении, которое и будет ниже предложено.

Проще всего, конечно, объяснить, почему в предложениях с областью бытия ‘весь мир’ локализатор не может быть в коммуникативном фокусе. Мир в целом ничему не противопоставлен в объективной действительности, поскольку кроме мира ничего нет. Другое дело – фрагмент мира. Объект может быть в одном фрагменте, а может быть в другом, поэтому сообщение о том, в каком именно фрагменте мира есть данный объект может быть информативным (Карандаш есть у Глеба).

Сказанное нуждается в некотором уточнении. На ином уровне объективный (= реальный, действительный) мир противопоставлен мысленным, мыслимым мирам, “возможным мирам” фантазии и воображения. Это противопоставление, однако, не касается информативного, коммуникативного уровня. Дело в том, что мысленные, мыслимые объекты существуют уже в силу того, что о них думают, а тем более говорят. Поэтому сообщение о том, что такой-то объект существует в мысли, = такой-то мысленный объект существует в мысленном мире, абсолютно неинформативно. Вопрос может быть только в том, существует или не существует коррелят мысленного объекта в объективном мире, только об этом может сообщаться и сообщается фактически в предложениях существования. Поэтому не говорят: *Это существует в твоем воображении, но говорят: Это существует только в твоем воображении, что означает попросту: В реальном, объективном мире это не существует = Это не существует. Таким образом, на коммуникативном уровне существованию в объективном мире нет альтернативы (поэтому область бытия ‘мир’ обычно не эксплицируется).

Что касается бытующего объекта, то он не может быть, вместе со связкой, в коммуникативном фокусе потому, что он (в предложениях данного типа) определенный. Как известно, существует тесная связь между категорией определенности / неопределенности и тематико-рематическим членением предложения [Чейф 1982, 298; Арутюнова 1976, 368-371; Падучева 1985, 107; Крылов 1984, 144]. Определенная ИГ, как правило, формирует субъект и относится к данному; неопределенная ИГ в типичном случае входит в состав предикатной группы и относится к новому. Причины такого положения вещей кроются в механизмах формирования определенности и неопределенности. Неопределенное имя представляет собой “замаскированный” таксономический (классифицирующий) предикат к имплицируемому предложением субъекту: Я встретил в лесу медведя =  ‘Я встретил в лесу х, и этот х – медведь’ [см. и ср. Рассел 1982; Bach 1968; Падучева 1985, 92; Шатуновский 1982б, 28]. Неопределенное имя является неопределенным при первом своем вхождении в текст (дискурс), неопределенность не требует какой-либо предварительной текстовой подготовки – ведь любое общее имя вне текста, само по себе – неопределенно.

Определенность, однако, формируется в дискурсе постепенно, в силу того, что (а) введен в рассмотрение некий индивид, (б) этот индивид отнесен к какому-то классу и (в) соединен с местом и временем или, что то же самое, указаны его связи, отношения с уже определенными, т.е. закрепленными в пространстве и времени, объектами [см. и ср. Арутюнова 1976, 359-362; 1979, 323-324; 1980а, 167-169; Vendler 1967, 45-46, 62; Крылов 1984, 129-134]. ИГ, обозначающая в последующем тексте индивидуализированный таким образом объект, имеет определенную референцию: Есть у меня один знакомый (неопр.). Он … (опр.); На углу я увидел человека (неопр.). Он / Этот человек… (опр.). Положение не меняется принципиально в тех случаях, когда какие-то этапы формирования определенного концепта (например, фиксация, “выделение” из мира некоторого индивидного объекта и его отнесение к тому или иному классу) не получают эксплицитного речевого, текстового выражения. Как бы то ни было, когда объект впервые появляется в дискурсе и поэтому является новым, он не является определенным; когда же он становится определенным, он уже введен (вошел) в рассмотрение (на предществующем этапе) и поэтому не является новым. Определенная ИГ может относиться к реме только в предложениях открытой или скрытой идентификации, т.е. в тех случаях, когда сообщается, какому именно из уже введенных в рассмотрение и известных, определенных объектов тождествен данный, только что введенный в рассмотрение, объект (см. 3, 2.5): Пришел Коля =  ‘Тот, кто пришел, есть Коля’ [Арутюнова 1976, 292; 1980а, 165]. Предложения, говорящие о существовании в мире, не могут, однако, иметь идентифицирующего прочтения, по той простой причине, что существование в мире не является таким признаком или отношением, которое может выделить единичный объект (все, что ни есть, все оно существует в мире): *Существует Санта Клаус = *Тот, кто существует, есть Санта Клаус.

Аналогичное рассуждение применимо к обозначению класса, рода как целого, поскольку род как целое представляет собой (своего рода) “индивид”, индивидный род (класс) – фрагмент, отличный от всех других (ср. употребление определенного артикля в английском языке в обозначениях рода в целом [Vendler 1967, 56-58]). Когда некоторый род вещей вводится в рассмотрение (в интродуктивных предлдожениях), он является неопределенным множеством (соответствующее значение в логической нотации выражается квантором существования $ = ‘существует по крайней мере один…’). Однако непосредственной областью бытия в этом случае является не мир в целом, но некоторое множество, некий класс, более широкий, чем тот, существование которого утверждается; представление об этом широком классе (роде) формирует известное, данное, презумпцию данного утверждения [173]. (Это объясняется тем, что мы не можем ввести в рассмотрение, вообще сказать, ничего абсолютно нового, но должны обязательно включить новое в старые рамки, “зацепить” новое за старое, известное). Напр.: Говорят, что высоко в горах живут огромные, покрытые густой длинной шерстью человекообразные существа. Местные жители называют их йети » Среди человекообразных существ есть живущие высоко в горах …’. В дальнейшем возможно обсуждать (утверждать и отрицать), существует ли на самом деле этот, (теперь уже) определенный класс, род (в мире): Йети существуют / не существуют.

Итак, актуальное членение бытийных предложений, связано, как видим, с определенностью-неопределенностью бытующего объекта. В свою очередь, определенность бытующего объекта в предложениях с областью бытия ‘весь мир’ и его неопределенность в предложениях, говорящих о существовании во фрагменте мира, проистекает из самой сути определенной и неопределенной референции. Механизмы референции таковы, что, как мы увидим, просто не может быть иначе. Действительно, определенный объект – это объект, единственный в своем роде, отличный от всех других; неопределенным объект является тогда, когда имеется ряд объектов одного рода и неизвестно (чаще всего потому, что неважно), о каком именно объекте из этого ряда идет речь. Таким образом, неопределенность объекта предполагает, что имеются и другие объекты того же рода; если объект заведомо единичен (Магомет, Геракл, Улан-Удэ, Г.Каспаров и т.д.), то он не может быть неопределенным. Теперь, если область бытия объекта – мир в целом, то где тогда могут существовать другие объекты того же рода? Ведь кроме мира – ничего нет! Если они также существуют в мире, то тогда в мире существует род, класс объектов. Если они не существуют в мире, то объект единичен и не может быть неопределенным.

В то же время существование объекта в каком-либо фрагменте мира не исключает существование объектов того же рода в других фрагментах мира. Из этого следует, что объект, существующий во фрагменте мира, может быть неопределенным. Фактически, однако, как было отмечено выше, объект в таких предложениях всегда является неопределенным. Определенность объекта невозможна ни при каком коммуникативном раскладе: *У Васи есть эта собака / Жучка / Маша;*У Васи есть эта собака / Жучка …;*У Васи есть эта собака; [174] и т.д. То же самое иными словами: предложения, имеющие в качестве области бытия ‘фрагмент мира’, предполагают (имеют презумпцию), что тот объект, о существовании которого сообщается, не является уникальным, единственным в своем роде, но что имеются, существуют (в других фрагментах) другие объекты того же рода, и тот объект, который существует в данном фрагменте – один из множества объектов этого рода. Так предложение *У Васи есть кентавр, равно как и его отрицание: *У Васи нет кентавра –  оба предполагают, что в других фрагментах мира, у других владельцев кентавры есть. Поскольку на самом деле кентавры вообще не существуют, то оба они не истинны и не ложны, а аномальны, как всегда бывает в тех случаях, когда презумпция не соответствует действительности [Стросон 1982].

Причины такого положения вещей лежат в коммуникативной области. Для того, чтобы интересоваться (сомневаться), существует ли объект в данном фрагменте, необходимо, чтобы вообще-то, в каких-то других фрагментах, он существовал. Если известно, что объект вообще не существует, то абсурдно (противоречиво) сообщать, что он существует в таком-то фрагменте, и совершенно излишне и поэтому бессмысленно сообщать, что он в таких-то и таких-то фрагментах не существует (если кентавры вообще не существуют, то они заведомо не существуют в Африке). Но определенный (уникальный, единственный в своем роде) объект не может одновременно существовать и в данном фрагменте, и в каких-то иных! Такое возможно только в случае “множественности” объекта, когда “одно и то же” “рассыпано”, повторяется в различных фрагментах мира. А для этого объект должен быть неопределенным, = должен быть взят в его родовом аспекте, в котором он тождествен объектам того же рода в других фрагментах мира, в отвлечении от его уникальных, индивидуальных черт. Только экземпляры одного и того же рода могут быть в одном фрагменте и одновременно быть или не быть в другом.

6. Конверсия бытия. Иметь и принадлежать

Явление конверсии [см.Есперсен 1958, 186, 192-193; Жолковский и др. 1961, 22-23, 26; Мельчук 1974, 83; Апресян 1974, гл. 5] имеет две стороны: формальную и содержательную. Конверсия – это (1) формальное, морфолого-синтаксическое преобразование, (2) сопровождающееся определенными содержательными (прежде всего, коммуникативными и референциальными [см. Апресян 1974, 257-258]), изменениями. В некоторых случаях, однако, параллелизм формы и содержания нарушается.

Глагол иметь является чисто формальным, синтаксическим конверсивом экзистенциального быть (в определенной части его контекстов) [см.: Есперсен 1958, 186; Жолковский и др. 1961, 22-23, 26; Апресян 1974, 257; Падучева 1974, 240]. С точки зрения коммуникативной и референциальной конструкции с быть и иметь практически не отличаются друг от друга [175]. Преобразование быть в иметь, однако, сужает круг возможных грамматических и семантических контекстов (что означает более высокую степень лексикализации связки). Превращение в иметь допускает только быть из конструкции У Х есть Y: У генерала есть сын / машина / обыкновение … ® Генерал имеет сына / машину / обыкновение …; но: В Африке есть львы ® *Африка имеет львов; В номере есть умывальник ® *Номер имеет умывальник; и т.д. Семантические ограничения на употребление конструкций У Х есть Y и Х имеет Y связаны с “прочтением” первого (субъектного) компонента (Х). В наиболее типичном случае подлинной областью бытия (бóльшим фрагментом) является не сам Х, но некоторое устойчиво связанное (ассоциируемое с ним) множество – предметов собственности, родственников, привычек, мыслей и т.п. [см. Селиверстова 1990, 51, 70-71]. Ср.: В этом слове есть буква “е” и *У этого слова есть буква “е” (буква – составная часть слова, но не некоторого ассоциированного с ним множества, поэтому конструкция с у… употреблена быть не может); У русского языка есть / Русский язык имеет богатые выразительные возможности; У рассказа есть / Рассказ имеет много достоинств (возможности и достоинства – это нечто “сопряженное” с языком и рассказом соответственно, но не их “части”) и В русском языке есть много слов, начинающихся на “к” (слова – часть языка); В тексте есть опечатки (опечатки, как ни прискорбно, часть напечатанного текста); и т.д.

Как некоторое отклонение от этого общего правила выглядит (также распространенное в русском языке) употребление рассматриваемых конструкций в случаях типа: У стола есть ножки – Стол имеет ножки; У верблюда есть горб – Верблюд имеет горб; У этого слова есть окончание – Это слово имеет окончание; и т.п. (Y является составной частью непосредственно Х). Заметим, однако, что во всех этих случаях имеющаяся “деталь” является в некотором смысле “внекомплектной”, внешней, не составляющей существа Х. В некотором смысле Y и здесь “у”, “возле” Х-а. В тех случаях, когда Y составляет существенную часть Х-а, такую, без которой данный Х перестает быть таковым, конструкции с у+род. пад. / иметь употреблены быть не могут. Ср.: *У этого слова есть суффикс – В этом слове есть суффикс (слово с другим суффиксом – это уже другое слово); У этой книги есть обложка (книга останется книгой, даже если у нее оторвана обложка) – *У этой книги есть порванные страницы (страницы – существенная часть книги, книга без страниц – не книга) ® В этой книге есть …; и т.д.

Поскольку мир – это “все то, что имеет место” [Витгенштейн 1958, 1], не может быть никакого множества, находящегося вне мира, но ассоциированного с ним. Поэтому конструкции У Х есть Y / Х имеет Y невозможны в тех случаях, когда Х обозначает ‘весь мир’: В мире есть царь: этот царь беспощаден, голод названье ему (Н.А.Некрасов); На свете счастья нет, но есть покой и воля (Пушкин); На свете не было, нет и не будет никогда более великой и прекрасной для людей власти, чем власть императора Тиверия! (М.Булгаков. Мастер и Маргарита); *У мира нет кентавров.

Словообразовательная конверсия иметь ® иметься “восстанавливает” бытийность во всей ее широте: В Африке имеются львы; У генерала имеется машина; Имеются случаи … ; К открытию … школы … препятствий не имеется (Чехов. Много бумаги); и т.д.

Подлинным, “глубинным”, изменяющим коммуникативную перспективу предложения и референциальный статус термовых компонентов конверсивом к быть / иметь является в русском языке глагол принадлежать: У Х есть Y / Х имеет Y ® Y принадлежит Х. Если в предложениях с быть / иметь за исходную точку сообщения (= за данное, известное) принимается больший фрагмент, то в предложениях с принадлежать отправным пунктом сообщения, данным, известным (и поэтому определенным) является меньший фрагмент; обозначение большего фрагмента [176] относится к реме, является новым (и может быть как определенным, так и неопределеннным): У него есть машина / Он имеет машину – Эта машина принадлежит ему; У генерала есть дача / Генерал имеет дачу – Эта дача принадлежит (этому / какому-то) генералу; У Гегеля есть мысль, что … – Эта мысль принадлежит Гегелю; ?У человека есть череп (аномально вследствие общеизвестности и неоспоримости этого факта) – Этот череп принадлежит человеку(неопр.) – нормально, поскольку черепа есть не только у людей; Среди талантов есть такие, которые не могут быть позабыты – Толстой принадлежит к тем талантам, которые не могут быть позабыты (Федин. Памяти Толстого); и т.д. [177]

Поскольку “бытийность” создается, помимо прочего, коммуникативными и референциальными характеристиками, коммуникативно-референциальная конверсия бытийного отношения делает его иным отношением. Предложения с принадлежать (при нормальном, не инвертированном актуальном членении) ни в каком смысле уже не являются экзистенциальными предложениями и не вводят в рассмотрение новых объектов (“фрагментов”). Соответственно, подвергается определенным изменениям и круг семантических контекстов, в которых употребляется принадлежать (в сравнении с исходным, за который принимается круг контекстов, в которых возможны быть (у) / иметь). Так, невозможна на базе принадлежать конверсия предложений, в которых фрагменты связаны реляционными отношениями (меньший фрагмент обозначен реляционным именем в собственно реляционном значении): У генерала есть сын / жена / сестра / друг … – *(Этот, эта) сын / жена / сестра / друг … принадлежит генералу. Причина, очевидно, в том, что меньший фрагмент в предложениях с принадлежать (в отличие от конструкций с быть / иметь) должен быть определенным; в то же время реляционное имя (напр., сын) может выделить определенный объект только посредством указания, с каким (уже) определенным объектом связан данный объект данным отношением (напр., определенным является объект , обозначенный ИГ сын генерала, если известно, о каком генерале идет речь). Противоречие, блокирующее употребление принадлежать  в этом случае, можно сформулировать следующим образом: если неизвестно, с кем связан данным отношением обозначенный реляционным именем объект, то принадлежать употреблено быть не может из-за того, что субъектная ИГ является неопределенной, если же это известно и ИГ является определенной, то принадлежать  употреблено быть не может, поскольку тогда незачем об этом и сообщать.

Аналогичные причины ограничивают употребление принадлежать в тех случаях, когда речь идет об обозначении целого и его части (не в расширенном, но в буквальном понимании). В общем случае часть не может быть идентифицирована без указания на (определенное) целое, к которму она принадлежит [ср. Крылов 1984, 132]; в свою очередь, целое не может быть определенным, если не определена его родовая принадлежность. Таким образом, если часть является определенной (чего требует принадлежать), то уже ясно, частью чего (и в индивидном, и родовом смысле) она является, и сообщение об этом делается абсолютно бессмысленным: У Васи есть усы – *(Эти) усы принадлежат Васе. Предложения, говорящие о принадлежности части целому, возможны только в особых ситуациях, прежде всего тех, когда часть (точнее сказать -”бывшая” часть) отделена от целого. Теперь она может быть идентифицирована иным образом (например, дейктически), и сообщение о принадлежности (теперь неочевидной) делается информативным, а соответствующий вопрос – осмысленным: [Фигурин:] И вы считаете, что этот череп принадлежит человеку? (В.Войнович. Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина).

Вообще, чтобы быть пригодной для употребления глагола принадлежать, коммуникативная ситуация должна отвечать двум (взаимосвязанным) условиям: (1) меньший фрагмент (определенный) должен быть выделен, определен независимо от той “области”, о принадлежности которой делается сообщение; (2) эта “область” (больший фрагмент), поскольку она в фокусе, должна иметь альтернативы [178]. Эти условия, в частности, легко выполняются, когда речь идет об “областях” и “объектах” собственности. Последние могут быть индивидуализированы через их пространственную локализацию или дейктически, “области”, к которым они принадлежат, весьма многочисленны, могут меняться и неочевидны (поскольку “отношения собственности” непосредственно не воспринимаются вместе с предметом, в отличие от, напр., отношения “часть – целое”): “Там груды золота лежат, и мне они [= ‘груды золота, которые лежат там’] принадлежат” (М.Булгаков. Мастер и Маргарита).

Другим подходящим объектом для предложений принадлежности являются мысленные и материальные творения. Мысли, идеи, наблюдения, стихотворения, эпиграммы, остроты и т.д. легко “отрываются” от своих творцов, переходят из книги в книгу, из уст в уста; в то же время они легко могут быть идентифицированы посредством словесного выражения (поскольку их сущность легко может быть исчерпана словами): Мысль, что … , принадлежит Гегелю; Мало кто знает сейчас, что идея такой коренной перестройки экономики первоначально принадлежала Троцкому (А.Орлов. Тайная история сталинских преступлений);  Это … наблюдение … принадлежит Н.Д.Арутюновой (Е.В.Падучева); и т.д.

Специфическим для принадлежать контекстом является такой, когда рематический (второй) компонент непосредственно обозначает какое-то множество (первый компонент в этом случае может обозначать как единичную “сущность” того или иного рода, так и подмножество): Мадам Шталь принадлежала к высшему обществу (Л.Толстой. Анна Каренина); Он не принадлежит к числу моих друзей; Скромность явно не принадлежи к числу его достоинств; Ответить на вопрос о судьбе свободы в России почти то же, что решить, принадлежит ли Россия к кругу народов западной культуры (Г.П.Федотов. Россия и свобода); Брахманы в Индии принадлежат к числу высших каст;  и т.д. [179]. Разумеется, бóльшим фрагментом в этом случае не могут быть естественные роды (классы) и соответствующие им по уровню обобщения классы артефактов – ведь если неизвестно, к какому естественному или артефактному классу относится данный объект, то он не является полностью идентифицированным, определенным, и принадлежать поэтому употреблено быть не может, если же это известно, то сообщать об этом бессмысленно: *Он / Это принадлежит / относится к числу людей.

Принадлежать в контекстах этого типа соотносится не с иметь / быть у (в конструкциях с последними, как было отмечено выше, множество не выражается непосредственно, но “восстанавливается” по некоторому “множествообразующему” ядру), но с конструкцией иного вида: Среди Х-ов есть (один) Y – Y принадлежит / относится к числу Х-ов.

7. Присутствовать и находиться

7.1. Как было отмечено выше (5, 2.2), экзистенциальное прочтение связки предполагает, помимо прочего, что соединяемые ею фрагменты связаны отношением “часть – целое”. В тех случаях, когда частично “совпадающие” (в пространственном аспекте) фрагменты не являются частью один другого, предложение понимается, в зависимости от места коммуникативного фокуса, как выражающее “присутствие / отсутствие” или “местонахождение”. А именно: если в коммуникативном фокусе ‘связка’ (сама по себе или вместе с каким-либо фрагментом), то это предложение “присутствия / отсутствия” (название, как будет видно из дальнейшего, в известной мере условное); если в коммуникативном фокусе (только) больший фрагмент, то это локативное предложение. Ср.: Вася б`ыл на лекции (= присутствовал) и Вася был на л`екции (локативное предложение, отвечает на вопрос: где был Вася?).

7.21. Идея связи фрагментов в предложениях “присутствия / отсутствия” может выражаться как универсальной связкой быть, так и специализированными показателями данного типа отношений – глаголами присутствовать и отсутствовать. Последние имеют специфическое, лексикализованное (по сравнению со связкой быть) в ряде отношений значение. Меньший фрагмент (Х) “совмещается” в предложениях с этими глаголами не просто с бóльшим фрагментом, но с некоторым событием или процессом (Р), локализованным, имеющим место в этом фрагменте. Соответственно, в предложениях с присутствовать и  отсутствовать (в первичном их употреблении) имеется валентность на обозначение этого события / процесса: присутствовать при / на Р. Обозначение большего фрагмента (=“место”) не является обязательным и чаще всего опускается: Х присутствовал на / при Р » ‘… в том месте, где имело место Р’ [180]. Указание на Р является обязательным в предложениях с присутствовать; если такое Р не обозначено в предложении и не “восстанавливается” из контекста, то предложение с присутствовать является аномальным: *Петя присутствует в комнате; *В комнате присутствует Петя; *Я присутствовал дома несколько дней; отсутствовать является более свободным в этом отношении: Я отсутствовал дома несколько дней; А то вдруг отлучится дня на два; его отсутствия, разумеется, никто не замечает (Тургенев. Малиновая вода); За время вашего отсутствия никаких происшествий не произошло. Существенной для употребления этих глаголов презумпцией является то, что Х не является участником Р (по крайней мере, активным). Ср. присутствовать на соревнованиях и участвовать в соревнованиях; слушатели на лекции  присутствуют, но нельзя этого сказать о лекторе; чем более активен был Х на собрании, тем менее можно сказать, что он на нем присутствовал, и уж совсем будет странно, если мы это скажем о ведущем собрание, и т.д. Ср. употребление, в котором эта презумпция переходит в коммуникативный фокус сообщения: Он при сем только присутствовал.

Другой важный компонент презумптивного типа (может быть, точнее: два взаимосвязанных компонента) в значении присутствовать  и его отрицательного коррелята – это то, что (а) “присутствующий объект”, Х, является “мыслящей вещью” (как говорил Декарт), обладающей сознанием сущностью (поэтому нельзя сказать: *В зале / На лекции присутствуют стулья; даже о животном нельзя сказать, что оно присутствует при чем-то / в норе; не только мышление и сознание, но и присутствие оказывается привилегией человека и подобных ему существ); (б) Х не просто находится во фрагменте, месте, где происходит Р, как физическое тело, но воспринимает и осознает это Р. Если Петя проспал всю лекцию, то странно было было бы утверждать, что он присутствовал на ней, хотя, конечно, нельзя сказать, что он на ней отсутствовал.

7.22. С точки зрения возможностей актуального членения, предложения “присутствия / отсутствия” близки к бытийным предложениям. Предложения присутствия / отсутствия, как и бытийные предложения, могут иметь в фокусе (а) только связку: Иванов был / присутствовал на лекции; Иванова на лекции не было / нет; Иванов на лекции отсутствовал; [Воланд:] Дело в том … что я лично присутствовал при всем этом. И на балконе у Понтия Пилата, и в саду, когда он с Каифой разговаривал, и на помосте… (Булгаков. Мастер и Маргарита) [181]; [Иван Бездомный, заглянув под столик:] Нет, его здесь нет! (Там же) и т.д. [182]; (б) связку вместе с меньшим фрагментом: Сегодня в этом зале присутствует товарищ Петров; На лекции присутствовали иностранные гости; Есть кто-нибудь в доме? В доме кто-то есть / никого нет; Никого не будет в доме кроме сумерек (Б.Пастернак); Кто сегодня отсутствует (на лекции)? Сегодня (на лекции) отсутствует Петров; [183] и т.д. Описанные варианты актуального членения являются общими как для предложений с универсальной связкой быть, так и для предложений со специализированными показателями данного отношения (присутствовать и отсутствовать). Последние, будучи маркированными, высоко лексикализованными связками, характеризуются большей коммуникативной свободой. Так, в предложениях с глаголом присутствовать весьма распространен вариант актуального членения, при котором в коммуникативном фокусе связка вместе с P: [Петя] остался возле лошадей с тем, чтобы присутствовать при водопое (В.Катаев. Белеет парус одинокий). В коммуникативный фокус предложений с глаголами присутствовать и отсутствовать могут также выноситься факультативные для данной схемы семантические компоненты, напр., указание на количество “присутствующих” объектов: На лекции присутствовало / отсутствовало 25 человек. Единственное, что полностью исключено – это (только) больший фрагмент в коммуникативном фокусе (в этом случае мы получаем локативный тип отношений): Где Петя? – *Петя присутствует в зáле / на лéкции и т.д.

7.23. Что касается референциального статуса компонентов, то в этом отношении между предложениями “присутствия / отсутствия” и предложениями бытийного типа имеются существенные различия, касающиеся референциальных возможностей обозначения меньшего фрагмента [184]. А именно: если в бытийных предложениях, говорящих о фрагменте мира, бытующий в этом фрагменте объект всегда является неопределенным, то в предложениях “присутствия / отсутствия” присутствуюший (или отсутствующий) в данном фрагменте мира объект может быть и в наиболее типичном случае является определенным. Присутствующий объект может быть как определенным, так и неопределенным (а в вопросительных предложениях – иметь неконкретную референцию) в тех случаях, когда он входит в коммуникативный фокус высказывания, и всегда является определенным, если в коммуникативном фокусе ( только) связка или связка с бóльшим фрагментом (примеры см. выше).

Каковы же причины расширения референциальных возможностей “присутствующего объекта” по сравнению с объектом бытующим? Как отмечено выше (5, 5.2), для того чтобы можно было утверждать наличие / отсутствие объекта в данном фрагменте, он, этот объект, должен существовать в мире вообще, т.е. помимо данного фрагмента, независимо от его наличия или отсутствия в данном фрагменте. Но если объект является частью данного фрагмента, то он может одновременно существовать в других фрагментах только в том случае, если то, что существует (не существует) в этом фрагменте и в других фрагментах рассматривается в родовом, а не индивидуальном аспекте, а это значит, что объект является неопределенным (5, 5.2). Но это не обязательно в тех случаях, когда объект не является частью данного фрагмента. Если объект не является частью данного фрагмента, то он может быть в один момент времени в данном фрагменте, а в другой – в другом, он может “менять” фрагменты, оставаясь самим собой – все тем же определенным объектом. И его наличие / отсутствие в данном фрагменте может быть поэтому противопоставлено не наличию / отсутствию в других фрагментах подобных данному (того же рода) объектов, но наличию / отсутствию в других фрагментах того же самого индивидного (определенного) объекта. Соответственно, сообщение о наличии / отсутствии в данном фрагменте определенного объекта является, если объект не является частью данного фрагмента, осмысленным и информативным. Поясним сказанное примерами. Сообщение о наличии, скажем, усов у Васи не может быть мотивировано с коммуникативной точки зрения возможностью наличия “этих же усов” у Пети. Ведь усы – если они у него есть – являются частью Васи, и если у Васи нет усов, то “усов Васи” вообще не существует, поскольку усы Васи не могут быть по определению у Пети. Но если Васи нет в комнате, то это не противоречит существованию Васи (определенного человека) вообще, ибо Вася не является частью комнаты и поэтому может, оставаясь самим собой, быть на улице, в парке, в другой комнате и т.д.

7.24. Семантическая специфика предложений “присутствия / отсутствия” предопределяет особенности их темпоральных характеристик. Если бытийные предложения в большей своей части выражают соединение фрагментов, не локализуя его в определенном периоде времени, то предложения “присутствия / отсутствия” не могут себе этого позволить. В предложениях этого типа наличие объекта в данном фрагменте в один период времени противопоставлено отсутствию этого (или такого же) объекта в этом же фрагменте в другой период времени, и наоборот. Отсюда – “актуальность” предложений “присутствия / отсутствия”, обязательность в них указания на момент или период времени, в который имеет место присутствие или отсутствие объекта: Вчера его не было на лекции; Сегодня у нас присутствует; и т.д. (отсутствие эксплицитного показателя времени прочитывается как ‘сейчас, в период времени, в котором совершается / совершен акт речи’: Нет, его здесь нет!).

7.25. Предложения с присутствовать и (особенно) отсутствовать могут пониматься (при наличии соответствующих условий: меньший фрагмент является неопределенным и входит как часть в состав большего; указания на P в предложении и контексте нет) в бытийном смысле: В растворе присутствуют / отсутствуют вредные примеси; В работе отсутствуют оригинальные идеи; В продаже отсутствуют самые необходимые товары;  и т.д.

Заметим, впрочем, что “отсветы” первичного значения сохраняются в “бытийных” присутствовать и  отсутствовать, обуславливая особенности их употребления. А именно: присутствовать и отсутствовать употребляются тогда, когда меньший фрагмент хотя и является составной частью большего фрагмента, но частью относительно непостоянной, не обязательной, не ингерентной. Если меньший фрагмент является “неотъемлемой” (в нормальном случае) или (относительно) постоянной частью большего фрагмента, то присутствовать и отсутствовать применены быть не могут: *У Васи отсутствует правая рука / борода, но нормально: … аппендикс; *У него отсутствует жена / сын / брат и т.д. Таким образом, предложения этого типа образуют переходную область между (собственно) бытийными предложениями и предложениями “присутствия / отсутствия”, соответствующую размытой переходной зоне на шкале “неотъемлемости” – “отъемлемости” меньшего фрагмента от большего.

7.3. Как было отмечено, если при условиях, описанных выше (5,7.1), в коммуникативном фокусе (только) больший фрагмент, то предложение понимается в локативном смысле – как сообщающее о местонахождении объекта [см. Арутюнова, Ширяев 1983, 12-13; ср. Селиверстова 1990, 14].

В соответствии с инвертированной (по сравнению с предложениями существования с областью бытия ‘фрагмент мира’ и предложениями “присутствия / отсутствия”) коммуникативной структурой, меньший фрагмент (относящийся к данному, теме) всегда является в предложениях этого типа определенным; бóльший фрагмент (“локализатор”, “место”) может быть как определенным, так и неопределенным: Он (сейчас) находится в больнице / за границей / на курорте / в укромном месте / в надежных руках и т.п.

Идея “соединенности” фрагментов в предложениях данного типа может выражаться (1) универсальной связкой быть (поскольку идея ‘связки’ не в фокусе, в настоящем времени связка быть (есть), по общему правилу, опускается): Вася Æ / был в комнате; (2) специальными локативными связками. Последние, в свою очередь, делятся на 2 группы. Это (а) “чистые”, нелексикализованные локативные связки: находиться, располагаться, устаревшие пребывать (в одном из значений) и обретаться; (б) лексикализованные локативные связки, включающие в свое значение информацию о пространственном положении меньшего фрагмента: стоит, сидит, лежит, висит и т.п., а также жить, сообщающее о неактуальном, узуальном местонахождении живого существа (не растения) и т.п. [185]. Примеры: Воланд, по своему обыкновению, находился в спальне, а где был кот – неизвестно (Булгаков. Мастер и Маргарита); Дом стоит на самом берегу реки; Картина висит на стене; Вася живет в Ташкенте; и т.п. [186].

Глагол пребывать активно употребляется в современном русском языке (в официальном стиле) в номинализованной форме: Пребывание Б.Н.Ельцина в Тульской области; Во время пребывания в Тульской области Б.Н.Ельцин посетил… и т.д.. [187]

Предложения локативного типа не имеют естественного диктального отрицания. Поскольку связка в локативных предложениях не в фокусе, она не может подвергаться отрицанию; больший фрагмент (относящийся к реме) также плохо принимает отрицание, хотя по другой причине: он имеет слишком много альтернатив (см. 2, 4): *Манагуа не находится в Уругвáе; ?Манагуа находится не в Уругвáе; ?Петя не здесь; *Дом не стоит на берегу реки и т.д.. [188] Если ‘cвязка’ оказывается в коммуникативном фокусе, то она может подвергаться отрицанию (при этом связка эксплицируется), однако подобное изменение места фокуса переводит предложение из разряда локативных в “смежный” с ним разряд предложений “присутствия / отсутствия”: ср. Петя в кóмнате и Пети нéт в комнате (*Пети нет в комнáте) [ср. Арутюнова 1976, 214].

8. Заключительный общий взгляд. Другие типы

8.1. Широко распространена точка зрения, что экзистенциальные предложения представляют собой в некотором смысле разновидность локативных или, по крайней мере, в том или ином смысле производны от них. Ср.: “Понятие существования – это крайняя грань “неопределенной локализации” [Балли 1955, 90]; “Экзистенциальные предложения обычно имеют неопределенный субъект; из этого факта следует возможность их трактовки (при синтаксическом анализе глубинной структуры) как неопределенных “локативных” предложений” [Лайонз 1978, 413]; “…В семантической структуре языка существование обычно представлено как нахождение в пространстве” [Селиверстова 1988, 45; см. также Селиверстова 1983а; 1990; 1983б; Kahn 1966]. Как представляется, эти утверждения являются слишком сильными. Что является, однако, несомненным, так это глубинная связь между экзистенциальными, посессивными, локативными и т.д. предложениями [см. Селиверстова 1990, 50]. Как мы стремились показать выше, все эти предложения являются “поверхностными” модификациями “глубинной” семантической структуры, которая не является сама по себе ни экзистенциальной, ни посессивной, ни локативной. Эта глубинная семантическая “схема” представляет собой идею соединения двух “фрагментов”, одинакового “рода”, но разного “объема” (см. 5, 2.1). И только в результате лексического наполнения и той или иной коммуникативно-референциальной “аранжировки” эта “никакая” структура становится “экзистенциальным”, “посессивным” и т.д. предложением.

8.2. Глубинное единство предложений и слов со значением существования, присутствия и местонахождения подтверждается не только возможностью выразить все эти значения с помощью одной и той же связки (быть), но и наличием ряда аспектуально и словообразовательно вторичных слов, соотносящихся недифференцированно с различными первичными структурами. Так, слово бывает переводит в план неактуального, повторяющегося “положения вещей” предложения со значением бытия: Кто что ни говори, но подобные происшествия бывают на свете, – редко, но бывают (Гоголь. Нос);  В июне здесь бывают заморозки; В этом магазине бывает в продаже сыр; Бывают в жизни огорчения; присутствия / отсутствия: Вася здесь не бывает; местонахождения: [Вера], когда бывает дома, всегда сидит под портретом госпожи Ельцовой (Тургенев. Фауст) [189].

Аналогичным образом, глаголы исчезнуть и появиться транспонируют в сферу СВ существование, местонахождение, присутствие / отсутствие: В продаже появился сыр; У него появился новый друг; Вася появился на занятиях; Вася исчез; и т.д. [190].

8.3. Разновидности обрисованной выше глубинной схемы отнюдь не исчерпываются предложениями существования, принадлежности, присутствия / отсутствия и местонахождения. Легко убедиться, что “игра” типообразующих факторов (различные варианты актуального членения в предложении из трех основных компонентов, неопределенность и определенность термовых компонентов, характер отношения между большим и меньшим фрагментом) дает теоретически и практически гораздо большее число комбинаций [см. и ср. Селиверстова 1990, 50, гл.3]. Ниже будут описаны и проиллюстрированы некоторые из них.

8.31. Одну из наиболее употребительных схем представляют предложения типа: В доме находятся гости; За лесом находится река [примеры из Арутюнова, Ширяев 1983, 31]; За лесом – река, за рекой – опять лес; На голове у него котелок, в руках – трость; На столе – шляпа; На столе лежит книга; На краю города стоит башня; и т.д.

Предложения этой группы описываются обычно в рамках бытийных конструкций [Арутюнова 1976, 237; Арутюнова, Ширяев 1983, 31, 32, 100-107, 146-150; Селиверстова 1983а; 1990]. Фактически, однако, они совмещают некоторые признаки бытийных и локативных конструкций, формируя тем самым особый структурный тип.

Признаки, общие с бытийными предложениями (с областью бытия фрагмент мира): (1) в коммуникативном фокусе меньший фрагмент, который (2) является неопределенным. (1) и (2), взятые вместе, обусловливают то, что предложения данного типа носят интродуктивный характер, т.е. вводят в рассмотрение новый объект.

Признаки, общие с локативными предложениями: (1) в коммуникативном фокусе только один из фрагментов, связка в фокус не попадает; (2) совмещаемые в пространственном аспекте фрагменты не являются частью один другого (с локализатором не ассоциировано никакое множество, в которое мог бы входить меньший фрагмент).

Ярчайшим формальным диагностирующим признаком собственно бытийных конструкций является эксплицированность в них в настоящем времени связки есть или ее эквивалента – в соответствии с тем, что в этих предложениях связка = вопрос: есть или не есть? – в коммуникативном фокусе. В предложениях рассмотренного типа связка в наст. врем. очень часто опускается; предложения с опущенной связкой эквивалентны предложениям с эксплицитными локативными (“чистыми” и лексикализованными) связками и никогда не равнозначны предложениям со связкой есть (очень часто такие предложения звучат странно или вообще невозможны): За лесом – река = За лесом находится река ¹ За лесом есть река; В доме гости = В доме находятся гости ¹ *В доме есть гости; В руках у него скрипка = … находится … ¹ *В руках у него есть скрипка; В футляре – скрипка » … находится / лежит … ¹ В футляре есть скрипка; На столе стакан = На столе стоит стакан ¹ *На столе есть стакан; и т.д.. [191] Причины аномальности бытийных конструкций (с эксплицитным есть) во всех этих случаях очевидны. Так, гости явно не являются частью ни самого дома, ни множества людей, постоянно обитающих в нем (ср.:  В доме есть мужчина = ‘в семье, среди людей, живущих в доме’). Аналогичным образом, скрипка не является частью футляра. Вариант с имплицитным множеством здесь тоже не проходит, поскольку футляр не может быть потенциальным вместилищем множества предметов, одним из которых является скрипка [ср. Арутюнова, Ширяев 1983, 85]. Другое дело – помещение, дом: У него дома есть скрипка; В музее есть скрипка Страдивари; и т.д.

8.32. “Шаг” в сторону локативных представляют предложения, отличающиеся от описанных в предшествующем разделе (8.31) тем, что находящийся в фокусе меньший фрагмент является определенным: В комнате находится Маша; В Лондоне находится знаменитое Вестминстерское аббатство; и т.д.

8.33. Очень близки к классическому бытийному типу предложения вида: У кого есть карандаш? – Карандаш есть у Пети (описанные подробно выше (5, 2.6)). С локативными предложениями их сближает и, соответственно, от бытийных предложений отличает то, что в коммуникативном фокусе в этих предложениях (наряду со связкой) – бóльший фрагмент (“область бытия”).

8.34. По некоторым признакам приближаются к локативному типу предложения, построенные по модели, отличающейся от описанной выше (8.33) тем, что (а) в коммуникативном фокусе (только) больший фрагмент (без связки); (б) меньший фрагмент является определенным: У кого карандаш? – Карандаш у Пети; Эта книга в данный момент находится у Васи; и т.д. С содержательной точки зрения предложения рассматриваемого вида отличаются от бытийных предложений (У Пети есть карандаш; Карандаш есть у Пети) тем, что указывают не на постоянное, устойчивое, а на преходящее, временное “совмещение” бóльшего и меньшего фрагментов. Отсюда наличие в них позиции для временнóго детерминанта (эксплицитного или подразумеваемого, = в настоящий момент). Присутствие в семантической структуре этих предложений отмеченного (презумптивного типа) компонента исключает их употребление в тех случаях, когда меньший фрагмент входит в число объектов собственности того, что обозначено локализатором (отношение собственности предполагает постоянство связи между его субъектом и объектом). Поскольку локативное осмысление здесь также блокировано (у значит ‘около’ только в сочетании с обозначениями неподвижных и (сравнительно) крупных объектов: у озера, у реки, но: *У муравья растет цветок; ?У цветка бегает муравей; *У Васи стоит Миша; У Васи сидит Миша = ‘В доме у Васи…’ ¹ ‘Около…’ ), предложения данного типа понимаются как выражающие отношения (врéменного) использования, распоряжения.

Глава 6

МОДАЛЬНОСТЬ [192]

Предметом данной главы являются слова естественного (прежде всего и преимущественно – русского) языка, выражающие модальные значения возможности, невозможности и необходимости (возможно, может, необходимо, должен  и т.д.), и модальные предложения, которые они “организуют”. Значения этих слов производны от модальной связки ‘есть (в действительности)’, и в этом смысле они также являются связками – “модальными связками”.

1. Модальность в логике и в языке

Модальные понятия с давних пор и весьма успешно изучаются в логике, и результаты логических исследований будут для нас служить точкой опоры и “отталкивания”. Последее подчеркнем, поскольку значения слов естественного языка не в полной мере соответствуют “идеальным”, сконструированным понятиям модальной логики (возможно, следовало бы сказать наоборот, поскольку исходным пунктом для логического исследования является все-таки язык).

1.1. Возможность, невозможность, необходимость: предварительные определения

Прежде чем перейти к непосредственному рассмотрению сложной и разветвленной системы модальных слов,необходимо предварительно рассмотреть вопрос об общем, инвариантном ядре значений различных их групп на уровне абстракции, сопоставимом с тем, что отражен в понятиях модальной логики. Эти группы и их значения соответствуют трем основным модальным понятиям: ‘возможно’, ‘невозможно’ и ‘необходимо’ [193].

Содержательная интерпретация значения модальных слов может быть дана в рамках и терминах интесивно развивающегося в последние десятилетия направления модальной логики – семантики “возможных миров” [Карнап 1959а; Крипке 1974а; 1974б; 1981; 1982; Хинтикка 1980; 1981; Kripke 1980; Hintikka 1962; и др.]. “Возможные миры” ( у Карнапа – “описания состояний”) – это набор альтернативных друг другу “миров”, или, может быть, лучше сказать по Карнапу – альтернативных “состояний” мира. В соответствии с идущей от Лейбница традицией возможность Р определяется как истинность Р в некоторых (= по крайней мере, в одном) возможных мирах, невозможность Р – как ложность Р во всех возможных мирах и необходимость Р – как истинность Р во всех возможных мирах. Поскольку истинность – атрибут предложения (суждения), а не непосредственно положения вещей (4, 2.13), в то же время в естественном языке, говоря о том, что Р возможно, невозможно и т.д., имеют в виду не суждение (предложение), но само положение вещей, более адекватной для естественного языка является формулировка не через истинно, но через имеет место, есть: Р возможно, если Р имеет место, есть в некоторых возможных мирах (по крайней мере, в одном); Р невозможно, если Р отсутствует во всех возможных мирах (= у не Р нет альтернативы); Р необходимо, если во всех возможных мирах имеет место Р (= у Р нет альтернативы). Как видно из этих определений, модальные понятия выполняют роль кванторов, областью квантификации которых являются не объекты действительности, а “возможные миры”, = совокупность “альтернативных состояний” (о связи кванторных и модлаьных понятий см. [Карнап 1959а, 273; Фейс 1974, 43-44, 425, с воспроизведением доказательства из Waisberg 1933; Слинин 1967, 134; 1976, 58; Павлов и др. 1982, 65-66; Зиновьев 1970, 175].

1.2. Субъективная и объективная модальность

1.21. Невозможно далее говорить о модальности “вообще”, не учитывая ее разделение на различные виды (как будет видно далее, даже то немногое, что сказано выше, является слишком сильным и не может быть отнесено ко всем видам модальности).

Основным и наиболее глубоким является деление на объективную (онтологическую) и субъективную (эпистемическую) возможность и, шире, модальность вообще [см. Юм 1965, 587; Степанов 1981, гл.8; Корди 1988; Зализняк, Падучева 1989; Теория 1990, 126; Булыгина, Шмелев 1990; 1992, 137-138; Бондаренко 1977; Павлов и др. 1982, 24; Вригт 1986, 498; Karttunen 1972; Wierzbicka 1972; Kiefer 1987; Doherty 1987; и др.]. “Вероятность, – замечает Юм, бывает двух родов: или объект сам по себе в действительности недостоверен и существование его и несуществование зависят от случая, или объект сам по себе достоверен, но наше суждение о нем недостоверно, ибо мы находим целый ряд доказательств за и против” [1965, 587] [194]. Субъективная, эпистемическая возможность проистекает из ограниченности знаний говорящего субъекта. Субъект в этом случае не знает, что именно – Р или не Р – имело, имеет, будет иметь место [см. Булыгина, Шмелев 1990, 137; Яковлева 1983, 20]. Поэтому его “воображение или ум … колеблется между различными точками зрения, и … не может остановиться на чем-либо в силу противодействия причин или шансов” [Юм 1965, 583]. “… Наш дух не может остановиться на какой-нибудь из сторон, но непрестанно переходит от одной к другой: сейчас он принужден рассматривать объект как существующий, а в следующий момент – как несуществующий” [Там же]. Эпистемическую, субъективную возможность (вероятность) описывают фактически Милль и Витгенштейн. “Вероятность событий не есть свойство самого события, а только одно название той степени основания, которое есть у нас, или кого-либо другого, чтобы ожидать это событие. Каждое событие само по себе достоверно, а не вероятно. Если бы нам было известно все, то мы или положительно знали бы, что событие наступит, или положительно знали бы, что оно не наступит” [Милль 1914, 487-488]. “Событие наступает или не наступает; среднего не дано” [Витгенштейн 1958, 5.153]; “Только за неимением достоверности мы нуждаемся в вероятности. Когда мы знаем факт не полностью, но, однако, знаем что-то о его форме” [Там же, 5.156] [195].

Как видно из этих определений, альтернативность в случае эпистемической, субъективной возможности носит мысленный характер. Она имеет место в уме говорящего ( Г ), но может и не иметь место в действительности. Предположим, в закрытой урне лежит шар. Я знаю, что в наборе шаров есть шары белого и черного цвета, но не знаю, какой именно шар лежит в урне. Может быть, в урне черный шар, а может быть – белый; возможно, я выну черный шар, а возможно – белый, могу сказать я, прекрасно понимая при этом, что в действительности шар какого-то вполне определенного цвета, и поэтому с объективной точки зрения предопределено, что я выну белый шар – или черный, но только я этого не знаю.

В случае объективной модальности наличие альтернатив или отсутствие таковых является объективным свойством объективной действительности. В этом случае сама действительность такова, что допускает или не допускает различные варианты, “направления” развития событий [см. Хинтикка 1980, 74; ср. Яглом, Яглом 1973, 17]. Объективная возможность, а также невозможность и необходимость никак не связаны с состоянием ума Г. Вернемся к примеру с шарами. Предположим, в урне только белые шары. Теперь, если я вынимаю шары, то объективно необходимо, что я выну белый шар, совершенно независимо от того, что я или кто-нибудь другой думает или знает о шарах в урне. Предположим, далее, что в урне черный и белый шар. Теперь объективно возможно, что я выну белый шар, равно как объективно возможно и то, что я выну черный. Я могу вынуть белый шар, и я могу вынуть черный шар – это зависит от случая, если я выбираю вслепую, или от моей воли, выбора, если я вынимаю шары, видя их, однако в обоих случаях это не зависит от состояния моего ума, и я могу вынуть белый шар и в том случае, когда убежден, что в урне только черные шары.

Заметим, что между объективной и субъективной возможностью в общем случае не существует какой-либо объективной связи (ср. противоположную точку зрения в [Булыгина, Шмелев 1990, 139; 1992, 139]: “Между онтологической и эпистемической возможностью есть связь: эпистемическая возможность предполагает онтологическую”). Если чему и нет предела, то это человеческим заблуждениям, поэтому С может колебаться между Р и не Р и в том случае, когда реально имеет место не Р, и даже тогда, когда Р вообще объективно невозможно. Вернемся к нашим шарам. Пусть в урне один только белый шар, но я этого не знаю. Я могу думать и сказать, что, возможно, я выну черный шар. Но на самом деле никакой объективной возможности вынуть черный шар у меня нет. Другое дело, что в некоторых ситуациях объективная и субъективная возможность могут естественно сопровождать друг друга. Так, в ситуации, когда возможное Р относится к будущему (а для объективной возможности это типичная ситуация), с одной стороны, могут быть объективные альтернативные пути развития событий – Р и не Р, с другой стороны, Г, естественно, в типичном случае не знает, что будет иметь место, и “колеблется” между Р и не Р. В этом случае может быть подчеркнут как объективный, онтологический, так и субъективный, эпистемический аспект ситуации, ср.: Он может приехать (объективно) и Возможно, что он приедет; Он, может быть, приедет (субъективная, эпистемическая возможность).

1.22. В свете сказанного становится очевидным, что “поля” объективной и субъективной модальности имеют различную природу. В связи с этим не удивительно, что они имеют и различную структуру. Возможность бывает и субъективной, и объективной. Однако невозможность и необходимость целиком относятся к области объективной модальности. Не бывает субъективной, эпистемической невозможности и необходимости. Действительно, источником альтернативности в случае эпистемической возможности является незнание Г, что имеет место на самом деле – Р или не Р. Ясно, что Г не может, исходя из своего незнания, Р или не Р, заключить, что Р невозможно или необходимо. Если же Г знает, что Р (или не Р), или (скажем, чтобы избежать фактивной презумпции) уверен, что Р, то это опять-таки не дает ему никаких оснований заключить, что Р необходимо (или невозможно): ведь из того, что Р есть (или его нет), не следует, что Р необходимо (или невозможно).

Таким образом, субъективная возможность как таковая ничему не противопоставлена. Поэтому она не может быть в коммуникативном фокусе и подвергаться отрицанию: *То, что он уже приехал – возможно / вероятно / похоже / кажется и т.п. [196];*Невозможно, что / чтобы он уже приехал; *Невероятно, что он на работе; *Он, не может быть, пришел; и т.д. В тех случаях, когда формально отрицание может быть поставлено перед показателем субъективной возможности, оно “проходит” сквозь него и подвергает своему воздействию Р (перенесение отрицания): Непохоже, что он хочет ехать » Похоже, что он не хочет ехать [197].

Подчеркнем во избежание недоразумений, что колебания С по поводу Р (Р или не Р, = имеет оно место или не имеет) как таковые имеют альтернативу. Это – отсутствие в уме С таких колебаний.Соответственно, наличие колебаний (мысленных альтернатив) по поводу Р в уме С может утверждаться (быть в фокусе) и отрицаться. Однако сообщения (утверждения) этого рода являются уже описаниями не объективной действитеьности, но субъективной – ума С. Для описания мысленной действительности – ума С в данном аспекте служат в русском языке слова (не) уверен, (не) сомневается, убежден, а также их номинализации сомнение, уверенность (см. 7, 1.67).

В то же время в случае субъективной возможности эпистемическое состояние С является лишь источником заключений, которые он делает об объективной действительности – о самом Р. Высказывания, включающие показатели субъективной возможности, описывают не не ум С (Г), но саму объективную действительность. При этом если С колеблется, вследствие недостатка информации, между Р и не Р, он скажет: Возможно, Р (или Возможно, не Р); если же унего нет таких колебаний, = если он уверен, что Р (или не Р), он скажет просто: Р (или: Не Р ) [198].

1.23. “Объективность” объективной возможности и “субъективность” возможности субъективной ярко проявляется в особенностях их связи с осью времени (важнейшей координатой объективной действительности). “Онтологическая возможность, – отмечают Т.В.Булыгина и А.Д.Шмелев, – имеет место в прошлом, настоящем или будущем или же носит вневременной характер, что же касается эпистемической возможности, это возможность прошлой, настоящей, будущей или вневременной ситуации, но сама проблематичность [= эпистемическая возможность. - И.Ш.] “имеет место” в момент, когда делается соответствующее высказывание. Не случайно показатели онтологической возможности свободно изменяются … по временам … , а типичные показатели эпистемической возможности – вводные слова – изменяться по временам не могут” [1992, 138]. Поэтому объективная возможность может появляться и исчезать [Булыгина, Шмелев 1992; 1990, 138-139, со ссылкой на White 1975] – вместе с объективным изменением, движением мира во времени. С другой стороны, объективная возможность сохраняется “навсегда” – в том пункте временнóй “траектории” мира, в котором она имела место. Если я могу / мог выиграть партию в какой-то момент времени, то останется навсегда, что я мог выиграть партию в этот момент времени, хотя, может быть, в более поздний момент времени эта возможность и исчезла. В то же время эпистемическая возможность исчезает абсолютно вместе с исчезновением ее источника – неопределенности в уме Г. “Если некто предположил: Возможно, идет дождь, а затем выглянул в окно и увидел, что это не так, то он не может описать ситуацию словами: Прежде было возможно, что идет дождь, а теперь это стало невозможным” [Булыгина, Шмелев 1990, 138-139].

Другим, чрезвычайно важным, различием в временнóм плане между объективной и субъективной возможностью является различие в соотношении времени, к которому относится модальный предикат, и времени Р. В типичном (прототипическом) случае объективной возможности время, к которому относится модальный предикат, предшествует времени Р (= Р относится к абсолютному или относительному будущему). Ср. замечание А.А.Зализняк и Е.В.Падучевой: “Обычное сочетание с модальным глаголом, например Я могу к нему зайти, разлагается на ‘я могу’ + ‘я зайду’, т.е. в обычном модальном сочетании инфинитиву соответствует отдельная предикация (с тем же субъектом, что у модального глагола), отнесенная к плану будущего” [1989, 94]. В случае субъективной возможности время Р может как угодно соотноситься с временем “возможности”: Возможно,(что) он приехал вчера / здесь / приедет завтра.

1.24. Описанное выше содержательное различие между объективной и субъективной возможностью находит свое отражение на синтаксической поверхности. Показатели объективной возможности (а также невозможности и необходимости) относятся к самому объективному положению вещей Р непосредственно. Поэтому они входят внутрь пропозициональной синтаксической структуры и показатель модальности подчиняет непосредственно Р [199]. Соответственно, типичным средством выражения объективной возможности является в русском языке глагол мочь: Он может опоздать;Машина может перевернуться; Он мог выиграть эту партию; и т.д. Показателем объективной возможности может быть также слово возможно – в тех случаях, когда оно относится к полной (словообразовательной) номинализации, выносящей в вершину ИГ диктальный признак (1, 5): Его приезд – возможен, или к замещающему такую номинализацию местоимению это: Это возможно.

Показатели субъективной (эпистемической) возможности относятся к “мысли” о действительности и, соответственно, занимают внешнюю позицию по отношению к структурам с вершинной связкой, выражающим эту “мысль” – самостоятельному предложению в целом или предложению, номинализованному посредством союза что (неполная номинализация, номинализация-пропозиция (1, 5)) [200]: Может быть, он приехал; Возможно, (что) он приехал; Он, может статься, и казаком уже себя не считает (Артем Веселый. Пирующие победители); Быть может, эти электроны – миры, где пять материков (В.Брюсов); и т.д.

Основным предметом данного исследования являются объективные модальности, поэтому в дальнейшем, когда специально не указано иное, речь всегда идет об объективной возможности.

1.3. Действительность и возможность

Принципиальной важности вопрос, встающий в связи с приведенным выше определением возможности (объективной) – это соотношение действительного и возможного. Два основных подхода к этому вопроосу – “поссибилизм” и “актуализм”, в терминах О.А.Солодухина [1978], восходят один к Лейбницу, а другой – к Канту[Садовский, Смирнов 1980, 26; Степанов 1981, 225-226; 1985, 122]. Согласно поссибилистской трактовке, первичным, исходным понятием в паре действительное – возможное является второе [Солодухин 1978, 128]. Как полагал Лейбниц, “идея возможного является более фундаментальной, чем идея действительного. Действительное есть одно из возможного” [Садовский, Смирнов 1980, 26] [201].

При актуалистском подходе исходным понятием является актуальный, действительный мир [Солодухин 1978, 129]. Согласно Канту, “понятие действительного есть более фудаментальное понятие, чем возможное. Возможное есть мысленная перекомбинация существующего” [Садовский, Смирнов 1980, 26]. Действительный мир при такой трактовке не входит в систему возможных миров, представляющих собой “альтернативное поле относительно некоторого актуального состояния дел” [Солодухин 1978, 129].

Нетрудно заметить, что в семантике “возможных миров” и вообще в современной модальной логике фактически принят поссибилистский подход [см. Солодухин 1978; Степанов 1985, 122; Садовский, Смирнов 1980, 26 ]. Действительно, в любой системе модальной логики действует импликация Р ® <> Р (из того, что Р есть (истинно), следует, что Р возможно)[см., напр., Фейс 1974, 48]. А это значит, содержательно, что действительный мир рассматривается как один из возможных миров [см. Крипке 1974а; 1974б]. В этом и только в этом случае, если Р есть в действительном мире, оно тем самым есть, по крайней мере, в одном из возможных миров, и, следовательно, оно возможно.

В естественном языке, однако, действует, как мы надеемся показать, иная логика, которой в большей степени, хотя и не полностью, соответствует актуалистская трактовка.

Как показывает употребление модальных слов, возможные миры мыслятся в естественном языке как результат “расщепления” действительного мира (на некотором его “участке”, относительно некоторого положения дел) на альтернативные “миры” (положения дел). Поэтому действительность и возможность в некотором смысле исключают друг друга. Возможное в этом некотором смысле всегда является ирреальным, нереальным [ср. Карасик 1988, 25]. Подчеркнем, однако, что возможное и действительное не противопоставлены друг другу на одном уровне, как некие альтернативы, как противопоставлены, например, действительное и недействительное, реальное и нереальное (поэтому отрицание действительности в стандартном случае не дает возможности, и наоборот). Объективная возможность и действительность относятся к разным “уровням”, к разным этапам “истории” мира, и описание их (диалектического) соотношения невозможно без учета этой истории. Объективная возможность – это динамическая по самой своей природе категория, предполагающая временную перспективу, движение, изменение мира во времени. Она представляет собой контаминированный в одном понятии результат одновременного “созерцания” двух различных пунктов временной траектории мира. Возможное (в момент времени t1 ) – это то, что может или могло быть действительным (в какой-то последующий момент времени t2), и в этом смысле возможность связана с действительностью, “чревата” ею. Однако возможное является возможным только до тех пор и в том случае пока и если оно не стало действительным, и в этом смысле возможность и действительность в естественном языке исключают друг друга. Поэтому не только импликация P ® <> P (= ‘Всегда, если P истинно (имеет место), P также возможно’) в языке не имеет места, но даже гораздо более слабое утверждение ‘Иногда, если P имеет место, P также возможно’ в естественном языке недействительно.

Все это значит только одно (не более, но и не менее): если Р действительно, то в естественном языке нельзя сказать (запрещено правилами языка), что оно возможно, и наоборот [202]. Сказать, что Р возможно, можно без всяких оговорок только если Р еще не наступило, точнее говоря, если “история” мира еще не дошла до того пункта, в котором имеются альтернативы, в котором Р может реализоваться и не реализоваться [203]. Р, которое наступило, уже не является возможным. Другое дело, что оно было возможным – пока не наступило. Однако и в этом случае о “бывшей” возможности Р говорят обычно в тех случаях, когда Р представляет собой нереализованную альтернативу (когда наступило не Р) [204]. Указание на бывшую возможность реализованной альтернативы должно иметь специальную мотивировку. Такое указание может иметь место, если описывается “история” фрагмента мира. Например: Хищение боеприпасов стало возможным в результате халатности начальника караула. Выделение этапа возможности Р диктуется необходимостью разграничения роли различных агентов (в данном случае; шире – вообще факторов) в “истории” реализации Р: сначала один агент (фактор) своими действиями или бездействием каузировал обстоятельства, при которых Р стало возможным (только!); затем в результате действия другого агента (влияния другого фактора) Р осуществилось. Другая мотивировка экспликации бывшей возможности осуществившегося положения вещей представлена в таких высказываниях, как Я рад, что мог вам помочь. Подлинной коммуникативной целью этого весьма косвенного речевого акта является “возбуждение” импликатуры ‘наличие доброй воли со стороны Г подразумевается само собой’, для этого и сообщается, что Г радует, что не было препятствий (была возможность) для проявления этой доброй воли [Булыгина, Шмелев 1992, 149] [205].

Как может показаться, представленную точку зрения опровергают зафиксированные в языке и даже довольно распространенные случаи эксплицитного вывода от действительного к возможному (ab esse ad posse). Например: [Э.Неизвестный:] Я спрашиваю себя: может ли искусство существовать в условиях несвободы? - [Корр.:] Ну, вы в свое время доказали своим примером, что может (Изв. 1989. 7.6); … Под “агитацией, содержащей призыв”, могла пониматься дружеская (или даже супружеская) беседа с глазу на глаз или частное письмо; а призывом мог быть личный совет. (Мы заключаем “могла, мог быть” из того,что так оно и бывало) (А.Солженицын. Архипелаг ГУЛАГ); Такое может произойти только у нас! (в ситуации, когда “такое” Р произошло); и т.д. Нетрудно, однако, заметить, что в этих и всех подобных примерах Р, которое произошло, и Р, которое возможно, онтологически нетождественны(о тождестве /различии ситуаций см. выше (3, 4)). То, что произошло в некоторый момент времени t1, это конкретное (или конкретные) Р1; то, что возможно – в некоторый другой или некоторые другие моменты времени t2 , ti - это какое-то другое конкретное или неконкретное Р (Р2 или Рi) того же рода, что и Р1. Ср. замечание Юма: “…Всякий прошлый опыт доказывает по крайней мере возможность [его повторения] в будущем” [1965, 240]. Но, конечно, то, что повторится, хотя и будет в некотором (родовом) смысле “то же”, онтологически, “индивидно” будет другим событием. Дождь вчера, может быть, и является основанием для вывода о возможности дождя сегодня или дождей вообще в данной местности, однако “дождь сегодня” и “дождь вчера” – это очевидно разные единичные события; онтологически не тождественны также “дождь вчера” и “дождь вообще”. Ср. также рассуждение М.Цветаевой, представляющее собой пример эксплицитного вывода от конкретного действительного Р к возможности Р родового: Пушкин из всех женщин на свете любил свою няню, которая была не женщина. Из “К няне” Пушкина я на всю жизнь узнала, что старую женщину можно любить больше, чем молодую (пример из: [Булыгина, Шмелев 1990, 163]. Из того, что Пушкин более всех женщин любил свою няню, которая была старая женщина (Р1), делается вывод, что можно вообще любить старую женщину больше, чем молодую (Рi), = что такие случаи (= такого рода) в жизни бывают.

Что же касается вывода от некоторого действительного Р к его же возможности (= к возможности онтологически тождественного ему Р), то таких примеров естественном языке не встречается; сконструированные примеры являются безусловно аномальными: *Сейчас идет дождь в Чикаго, и, следовательно, сейчас может идти дождь в Чикаго [ср. Karttunen 1972, 6]; *Пушкин более всех женщин на свете любил свою няню, следовательно, Пушкин мог более всех женщин на свете любить свою няню; и т.д. [206].

1.4. Возможность и необходимость. “Двустороннесть” возможности в естественном

языке

К определению самой сущности возможности относится вопрос и о соотношении возможного и необходимого. В трактовке этого соотношения также имеется два подхода. Один из них восходит к Аристотелю, который, по словам Фейса, понимал термин “возможно” в соответствии с разнообразными внутренними смыслами этого слова, и чаще всего в смысле “ни необходимо истино, ни необходимо ложно” [Фейс 1974, 17; см. также Karttunen 1972, 6]: “Под … “возможным” я разумею то, что не необходимо, но если принять, что оно присуще, то из этого не следует ничего невозможного” [Аристотель 1978г, 142]. В соответствии с данным подходом вся область (объективной) модальности рассматривается как образованная тремя исключающими друг друга альтернативами: (а) возможное; (б) невозможное; (в) необходимое. Это значит, другими словами, что если Р возможно, то оно не невозможно и не необходимо; если Р невозможно, то оно не возможно и не необходимо; наконец, если Р необходимо, то оно не невозможно и не возможно (последнее подчеркнем).

Исключительно важным следствием описанного подхода является представление возможности как “двусторонней” сущности. Ср. Фейс: «… В этом смысле “р возможно” означает то же самое, что и “не р возможно”» [1974, 17]. Как пишет сам Аристотель, “так как возможное не необходимо, а не необходимое может и не быть присущим, то очевидно, что если А возможно присуще Б, то оно возможно и не присуще ему” [1978г, 142-143]. Заметим, забегая вперед, что, возможно, эти утверждения являются слишком сильными и принять их безоговорочно ( в отношении естественного языка) нельзя. В более слабой форме двустороннее представление возможности можно сформулировать так: возможность Р не только означает, что в некоторых, по крайней мере одном, возможных мирах Р, но и предполагает, что в некоторых, по крайней мере одном, возможных мирах – не Р (= Р не имеет места) [207]; » ‘в некоторых мирах Р, и в некоторых не Р’.

В современной модальной логике, однако, принят другой подход к соотношению модальностей, восходящий, по словам Фейса, к Теофрасту и Эвдему [см. Фейс 1974, 18], согласно которому возможность определяется как “неневозможность” [Фейс 1974, 18]. Возможность Р при таком подходе не исключает его необходимости (возможное Р может быть как не необходимым, так и необходимым), в то же время необходимость Р имплицирует его возможность (необходимое Р всегда является одновременно и возможным). Символически: œ Р ® <> Р = ‘Из того, что Р необходимо, следует, что оно возможно’. То же в терминах семантики возможных миров: если Р есть во всех возможных мирах (= необходимо), то оно тем самым есть по крайней мере в одном возможном мире (= возможно).

Понятно, что при таком понимании возможность является “односторонней” [см. Лукасевич 1959, 244; Karttunen 1972, 6]. Это означает, в терминах семантики возможных миров, что возможность Р, означая наличие Р в некоторых (по крайней мере, одном) возможных мирах, не предполагает его отсутствия в некоторых (по крайней мере, одном) возможных мирах (хотя, разумеется, и не исключает этого) – ведь в противном случае необходимое Р не было бы также возможным.

А что же в естественном языке? Как показывают факты, его логика соответствует первому, аристотелевскому подходу. Возможность и необходимость в естественном языке исключают друг друга, и сама возможность соответственно является двусторонней. В естественном языке возможность Р немыслима без альтернативы ‘не Р’, поскольку Р (было)возможно значит, в некотором приближении: ‘имеются (имелись) альтернативы в развитии мира, и одной из этих альтернатив является (являлось) Р’ [208]. Возможность возникает в результате “расщепления” мира на различные альтернативы и “живет” только в системе альтернатив. Быть возможным – это значит быть одной из альтернатив в “развитии”, “истории” действительного мира; но альтернатива является альтернативой лишь постольку, поскольку ей противопоставлена другая альтернатива (или альтернативы). Одна альтернатива – не альтернатива, нет альтернатив – и нет возможности. В урне 2 шара: белый и черный. Я могу вынуть белый шар (и могу вынуть черный). Уберем из урны черный шар. Можно ли теперь сказать: Я могу вынуть белый шар ? Уничтожив альтернативу, мы уничтожили возможность: теперь тому, что я выну белый шар, нет альтернативы, это неизбежно. Правда, и в этом случае можно сказать: Я могу вынуть белый шар. Однако альтернативы при таком коммуникативном раскладе другие и они есть: вынуть шар или не вынимать его. Мы говорим: Ферзь может ходить по диагонали, потому что он может ходить и иначе. Но нельзя сказать: Слон может ходить по диагонали, потому что это предполагает, что слон может ходить и как-то иначе, а иначе ходить он не может [209]. Ср. примеры ниже, в которых Г из суждения о возможности Р делает эксплицитный вывод о возможности (наличии альтернативы) не Р: В опубликованном регламенте модальность уже изменена. И это по существу совсем другое дело. Там уже написано, что Президиум Верховного Совета СССР может по предложению не менее двадцати народных депутатов распространять подготовленные ими материалы … Значит, можно и через президиум, а можно, выходит, и через делегации. Оставляется альтернатива (Изв. 1989. 28.5); Закон о свободе совести … в ст. 14 говорится, что Советы народных депутатов могут (!)передавать религиозным организациям в собственность … культовые здания и иное имущество… Выходит, местные Советы “могут” передать (стало быть, могут и не передать), … то, что им не принадлежало (Изв. 1990. 28.6); … Я должен ехать прямо отсюда. Я понял, что ты тоже можешь ехать со мной. (Словами “ты можешь” я хотел подчеркнуть, что Люся имеет свободу выбора, ехать или не ехать…) (А.Сахаров. Воспоминания) [210].

Как видно из этих примеров, говорящие не имеют никаких сомнений в том, что альтернатива не Р в случае возможности Р есть. Не отрицая наличия такой альтернативы в ситуациях, в которых употребляются высказывания возможности, многие авторы рассматривают однако представление об этой альтернативе не в качестве семантического признака слов со значением возможности, но как прагматический, ситуативно обусловленный компонент. Так, Л.Карттунен, констатируя, что “односторонний смысл возможно … менее естествен в языке, чем двустороннее прочтение”, расценивает “двустороннеее понимание” как коммуникативную импликатуру ( в смысле Грайса [1985]): “Если принять, что говорящий следует принципу кооперации, то говоря, что нечто возможно, он демонстрирует, что не в состоянии сделать более сильное утверждение, т.е. что он не знает, как обстоит дело. Следовательно, исходя из того, что он знает, противоположное для него также возможно. Двусторонняя интерпретация возможно возникает из этих рассуждений, она не часть значения возможно” [Karttunen 1972, 6] [211]. Заметим в связи с этим, что подобные рассуждения имеют смысл (независимо от того, насколько они верны) только в случае субъективной, эпистемической возможности. Что же касается объективной возможности (о которой, подчеркнем, и идет речь), то она, как было отмечено, никак не связана с эпистемическим состоянием Г – с незнанием им истинного положения вещей. Утверждения объективной возможности не являются ни более слабыми, ни более сильными, чем утверждения действительности или недействительности Р – они просто являются другими утверждениями. Суждения объективной возможности требуют не менее позитивного знания, чем суждения действительности, а часто даже и более. Так, очевидно, что тот, кто сказал: (1) Он вынул из урны белый шар, демонстрирует гораздо меньшую осведомленность, чем тот, кто говорит: (2) Он мог (бы) вынуть (и) черный шар. Второй знает то же, что первый, но плюс к этому знает, что имелась объективная альтернатива тому, что произошло (скажем, он знает, что в урне было 2 шара – черный и белый).

Подчеркнем, что трактовка возможности в естественном языке как “двусторонней” сущности не означает и не предполагает, что из возможности Р следует возможность не Р, точнее говоря, не означает, что из того, что можно сказать “Р возможно”, следует, что в той же ситуации можно сказать “Возможно не Р”. Во многих случаях это очевидно не так. Например, в ситуации, когда Х упал с велосипеда и не сломал себе руку, естественно сказать, что он мог сломать себе руку, и очень странно было бы добавить, что он мог ее и не сломать. При том, что утверждение Можно создать компьютер, который будет играть лучше чемпиона мира совершенно нормально, утверждение Можно не создать компьютер, который будет играть лучше чемпиона мира явно аномально. Однако сказать так нельзя по причинам не собственно семантическим, но коммуникативным (подробнее см. далее). Говоря о двустороннести возможности мы имеем в виду только то, что утверждение возможности Р предполагает наличие альтернативы не Р, не более. Во всех случаях употребления высказываний о возможности Р альтернатива есть или была. В период, когда Х оторвался от велосипеда и еще не коснулся земли, будущее имело для него несколько вариантов, зависящих от тех или иных обстоятельств его полета, и в частности, вариант, при котором рука его ломается, и вариант, при котором она остается цела. Когда мы говорим, что возможно создать компьютер, который будет играть лучше чемпиона мира, то мы допускаем и в качестве одной из альтернатив и такой ход развития событий, при котором этот компьютер так и не будет создан.

Поскольку возможность имеет в языке две “стороны”, = создается противопоставлением альтернатив Р и не Р, необходимость Р (в естественном языке) не только не имплицирует его возможность (как это имеет место в системах модальной логики), но исключает ее. Это значит, что в ситуации, когда сказано, что Р неизбежно, обязательно, неотвратимо и т.п., нельзя сказать, что оно также возможно.

При оценке этого утверждения следует учитывать наличие в языке различных видов и уровней модальности (подробнее см. далее (6, 3; 6, 33)). Поэтому сказанное выше нужно уточнить: Р, необходимое на каком-то определенном уровне, в каком-то определенном смысле, не может быть (в языке) также возможным – на этом же уровне, в этом же смысле. В то же время то, что возможно на каком-то одном “ровне”, может быть необходимо на другом; и даже более того, необходимость на определенных уровнях предполагает возможность на более базовом, фундаментальном уровне (см. 6, 3.3). Поэтому не является опровержением сказанного выше распространенность в языке высказываний типа Х не только может, но и должен Р; Х может и должен Р; Можно и нужно Р; и т.п. Во всех таких случаях возможность и необходимость относятся к разным уровням, напр.: [О.Лацис:] Россия может и должна ответить защитой своих законных интересов (Изв. 1992. 22.1), где на абсолютную объективную возможность “накладывается” деонтическая необходимость (другие примеры подобного рода и комментарии см. далее (6, 3.33)).

Отметим, покинув на время почву языка, что имеются и чисто логические аргументы в пользу существования “двусторонней” возможности как одной из модальных альтернатив. Эти аргументы, приводимые ниже, по существу повторяют аргументацию П.А.Васильева относительно трактовки частных суждений в “двустороннем” смысле [1989, 14-33]. Итак. Суждение возможности, как она трактуется в современной модальной логике, представляет собой по определению дизъюнкцию двух других, более определенных суждений (альтернатив): ‘В некоторых, по крайней мере в одном, возможных мирах имеет место P’ = ‘В некоторых, по крайней мере в одном, или во всех возможных мирах Р’ = ‘(1) В некоторых, по крайней мере в одном, возможных мирах Р, и в некоторых, по крайней мере в одном, возможных мирах не Р, или (2) во всех возможных мирах Р’. Таким образом, “односторонняя” возможность фактически представляет собой дизъюнкцию “двусторонней” возможности и необходимости. Таким образом, даже чисто логически элементарными объективными модальностями являются (а) “двусторонняя” возможность, (б) необходимость и (в) невозможность. Конечно, с логической точки зрения ничто не мешает нам объединить альтернативы (а) и (б) и вместе противопоставить их (в) и (б) в чистом виде. При этом, однако, следует помнить, что это производная альтернатива, представляющая собой дизъюнкцию (а) и (б) и поэтому более неопределенная, чем (а) и (б) в отдельности, и что специфика этой производной альтернативы определяется наличием в ней альтернативы (а) – “двусторонней” возможности. Именно и только наличием “участка” двусторонней возможности отличается односторонняя возможность Р от необходимости Р и от невозможности не Р.

В связи с этим понятно, почему слова возможно, может, можно и т.д. в естественном языке выражают именно “двустороннююю” возможность. Действительно, было бы странно и нелогично, если бы в языке были бы слова со значением невозможности и необходимости, но не было бы слова, выражающего находящуюся с ними на одном уровне “двустороннюю” возможность, но зато было бы слово, имеющее более абстрактное и неопределенное значение: ‘ “двусторонне” возможно или необходимо’.

1.5. Коммуникативная ситуация и возможность

При “двустороннем” подходе к возможности возникает принципиальной важности проблема, отсутствующая при “односторонней” ее трактовке. Ср. замечание Я.Лукасевича: “Бросая монету, мы можем получить выпадение либо герба, либо решки; другими слова, возможно выпадение герба и возможно, что герб не выпадет… Первая возможность в такой же мере справедлива, как и вторая, но из этого не следует, что она должна быть обозначена таким же образом. Возможность выпадения герба отлична от возможности его невыпадения” [1959, 244].

Проблема заключается в следующем: если принято, что ВозможноР предполагает альтернативу не Р, и наоборот, и что, таким образом, Возможно Р и Возможно не Р отражают денотативно одну и ту же ситуацию наличия альтернатив Р и не Р (= Р имеет или не имеет место), что чем же тогда возможность Р отличается от возможности не Р? А также чем отличаются утверждения возможности Р и возможности не Р от простого сообщения о наличии альтернатив, делаемого с помощью показателя дизъюнкции – разделительного союза или (Р или не Р; Р будет или не будет)? И почему тогда, если и Возможно Р, и Возможно не Р “растут” из одной и той же объективной ситуации, во многих случаях можно сказать: Возможно Р, но нельзя сказать: Возможно не Р, и наоборот? [212]

Ответы на эти вопросы лежат не в денотативной, но в коммуникативной области. И Возможно Р, и Возможно не Р отражают одну и ту же объективную ситуацию наличия альтернатив: ‘в некоторых (по крайней мере, в одном) возможных мирах Р, и в некоторых (по крайней мере, в одном) не Р’, однако выносят в коммуникативный фокус, в ассерцию различные ее элементы.  Возможно Р  выносит в коммуникативный фокус альтернативу Р, предполагая альтернативу не Р в качестве презумпции: ‘В некоторых возможных мирах (по крайней мере, в одном) Р; [и в некоторых ... - не Р]’ [213]. Возможно не Р характеризуется зеркально преображенной коммуникативной структурой: ‘В некоторых возможных мирах (по крайней мере, в одном) не Р; [и в некоторых ... - Р]’. Что же касается дизъюнктивных выражений естественного языка с союзом или, то они имеют в фокусе обе (или сколько бы их ни было) альтернативы [214].

В свою очередь, возможность вынесения в коммуникативный фокус той или иной из альтернатив определяется коммуникативной ситуацией, мнениями и ожиданиями говорящих. Во многих случаях обе альтернативы могут в принципе представлять интерес для участников коммуникации и соответственно могут быть эксплицированы в суждениях возможности, как, например, в ситуации бросания монеты выпадение герба и выпадение решки. В наиболее типичных случаях, однако, коммуникативной ситуацией “предопределено” одной из альтернатив оставаться в презумптивной “тени”. Суждение о возможности Р высказывается обычно в ситуации, когда адресат думает, что необходимо не Р, и альтернатива не Р, таким образом, для него не является новой (другое дело, что он не думает, что не Р является альтернативой). В исходной коммуникативной ситуации адресат (который может быть тождествен Г в случае мысленного “разговора” с самим собой, = размышления) думает, что у не Р нет альтернативы, что во всех “возможных мирах” – не Р, или просто, не задумываясь об альтернативах, думает, что будет Р. Например, он думает, что создать компьютер, играющий лучше чемпиона мира, невозможно, или, ожидая друга на остановке, полагает, что он приедет ровно в 5 часов, как обещал. И если затем вдруг оказывается, что у не Р есть альтернатива Р, то именно это обстоятельство – наличие альтернативы Р – является новым для него и эксплицируется в высказываниях возможности: Можно создать компьютер …; Он может и опоздать. Что касается альтернативы не Р, то как само ее наличие в “возможных мирах”, так и ее содержание относятся в этих случаях к известному, данному. Новым является только то, что это, оказывается, всего лишь альтернатива. Однако нет коммуникативного смысла эксплицировать это в специальном суждении, поскольку это и так вытекает из суждения о возможности Р: если у не Р есть альтернатива Р, значит, и не Р является альтернативой Р.

Не выносится в коммуникативный фокус и, соответственно, не эксплицируется та из “бывших” альтернатив, которая совпадает с осуществившимся положением вещей, поскольку (и если!) оно известно Г и адресату. Так, про Х-а, упавшего с велосипеда, можно сказать, что он мог сломать руку, только в том случае, если он ее не сломал; о выигравшем партию не говорят, что он мог ее выиграть [215]. Заметим, что и в том случае, когда одна из будущих альтернатив совпадает с существующим, наличным положением вещей, она обычно (хотя уже и не всегда) относится к данному и не эксплицируется. Человек склонен в своих мыслях о будущем руководствоваться “законом инерции” и ожидает прежде всего сохранения существующего положения дел. Поэтому о спящем скорее скажут, что он может проснуться, скажем, от шума (хотя в принципе он может и не проснуться), а о бодрствующем человеке (например, машинисте поезда), что он может заснуть (от усталости), хотя, конечно, он может и не заснуть, и это даже более вероятно. Вообще, чем более вероятна и тем самым ожидаема альтернатива, тем меньше у нее шансов на экспликацию и тем более странно звучат суждения возможности, эксплицирующие эту альтернативу.

Выше говорилось о вынесении в коммуникативный фокус в предложениях возможности одной из альтернатив без уточнения, что именно в этой альтернативе выносится в коммуникативный фокус. Между тем здесь возможны варианты. В коммуникативном фокусе может быть модальная связка ‘есть, имеет место’; само Р, его диктальное содержание, при этом относится к данному. В реме в этом случае – только показатель возможности: Р возмóжно = ‘В некоторых (по крайней мере, одном) возможных мирах Р имеет место; [и в некоторых ... не имеет]’. В коммуникативном фокусе и соответственно в реме может быть связка ‘имеет место’ вместе с диктальным содержанием Р: Возможно Р = ‘В некоторых (по крайней мере, одном) возможных мирах имеет место Р; [и в некоторых ... не имеет места Р]’ [216].

Учет коммуникативного фактора позволяет объяснить ситуацию с отрицанием возможности, а именно, почему лексикализованное отрицание возможности дает ‘невозможность’, а не ‘необходимость’ (хотя последняя с логической точки зрения также является альтернативой возможности). Как известно (см. 2, 2), отрицание воздействует на компонент, находящийся в коммуникативном фокусе, и не затрагивает компоненты, относящиеся к презумпции, данному. Поэтому: Р невозможно = ‘В некоторых возможных мирах Р не имеет места; [и в некоторых возможных мирах Р не имеет места]’; (поскольку таким образом исчерпаны все “возможные миры”) = ‘Нет ни одного возможного мира, в котором Р имеет место’ [217].

1.6. Возможность и случайность

Понятие случайности1 соотносительно с концептом объективной возможности [218] и противопоставлено ему в двух различных аспектах. Первое противопоставление лежит в области реальности / ирреальности (= реализованности / нереализованности) Р. Если в Р (было) возможно Р является (еще или уже) не реализованной альтернативой, то в Р случайно Р обозначает реализованную альтернативу. Другими словами, Р, которое, пока оно не имело места, было возможным, когда и если оно происходит, называется случайным [219]. Второе противопоставление лежит в коммуникативной области. Если  Р возможно выносит в коммуникативный фокус альтернативу Р и предполагает в качестве презумпции альтернативу не Р, то Р случайно, напротив, выносит в коммуникативный фокус наличие альтернативы не Р; эксплицированная в предложении случайности альтернатива Р относится к презумпции, к данному. Таким образом, Р случайно = ‘[Р имеет место (произошло); в некоторых возможных мирах Р имело место;] и в некоторых (по крайней мере, одном) Р не имело места’ = ‘[Р произошло;] и было возможно, что Р не произойдет’ » ‘[P], но могло бы быть иначе’. Ср.: “Когда мы о чем-то говорим как о случайной истине, мы утверждаем, что хотя на самом деле это и так, но могло бы быть и иначе” [Крипке 1982, 357]. Например: Я замерз бы, не зайди случайно в землянку наша соседка (В.Сапожников. И кто все-таки виноват?) » ‘Она зашла, и это было случайно’ » ‘ … она могла бы и не зайти, была такая альтернатива’; Склеил я два случайно попавшихся под руку кинокадра (В.Лобас. Желтые короли) » ‘попались, но могли бы и не попасться’; Случайность, что ребята не были сбиты на перекрестке; и т.д.

В свете сказанного выше делается понятным, почему в логике случайность трактуется как “двусторонняя”, “двувалентная” возможность [Лукасевич 1959, 50, 218; Карнап 1959а, 259; Костюк 1978, 40; Ивлев 1985, 15]. В предложениях случайности презумптивная альтернатива Р эксплицирована, налицо; в то же время альтернативой не Р также никак невозможно пренебречь, поскольку именно ее наличие утверждается, выносится в коммуникативный фокус.

1.7. Возможность и вероятность

Итак, как мы старались показать выше, возможность в естественном языке создается противопоставлением возможных миров (= альтернатив), в которых Р, и возможных миров (альтернатив), в которых не Р (или, при другом коммуникативном раскладе, возможных миров, в которых Р имеет место, и миров, в которых оно не имеет места). При этом в принципе не имеет значения, в скольких возможных мирах Р, и в скольких не Р. Поскольку все миры, в которых Р имеет место, равно как и все миры, в которых Р не имеет места, неотличимы друг от друга (= тождественны) в этом отношении (а именно в этом отношении они нас и интересуют, именно в отношении, аспекте Р действительный мир “расщепляется” на множество возможных миров), то все миры, в которых Р (= Р имеет место), и все миры, в которых не Р (= Р не имеет места), сливаются в две обобщенные альтернативы: ‘Р и не Р’, или, поскольку альтернативы – это положения вещей, которые связаны отношениями строгой (разделительной, исключающей) дизъюнкции [см. Зегет 1985, 55-57], а такая дизъюнкция в русском языке союзом или [см. Кручинина 1988, 172], ‘Р или не Р’.

Вероятность в этом отношении принципиально отличается от возможности. Вероятно оперирует не с двумя обобщенными альтернативами, а с более мощным их множеством. Если  возможно  обобщает и нивелирует все альтернативы, кроме двух, то вероятно их сохраняет и взвешивает. Размежевываясь с возможно, Вероятно Р указывает на “перевес” альтернатив (“возможных миров”), в которых Р [см. и ср. Зализняк, Падучева 1987, 34-35; Яковлева 1994, 234]. (При этом вероятность, как и возможность, в отличие от всегда объективной случайности, бывает как объективная, так и субъективная, ср.: Вероятно, что… и *Случайно, что…). Если в 10 возможных мирах из 100 – Р, то, вероятно, не Р (но возможно, что Р); если в 90 мирах из 100 – Р, то, вероятно, Р (и, разумеется, возможно, что Р): И скажу вам прямо: вероятно, и я поднял бы руку (А.Рыбаков. Тридцать пятый и другие годы). Возможность различия в количестве “миров” (альтернатив), в которых Р, делает вероятность градуальной: более вероятно, менее вероятно, маловероятно, весьма вероятно; Было слишком много вероятности … погибнуть от холода, голода, сыпняка или ЧК (Б.Д.Бруцкус. Социалистическое хозяйство); Вероятнее всего, перед съездом между Зиновьевым и Сталиным состоялось своеобразное соглашение (Р.Медведев. О Сталине и сталинизме); Нынешняя забастовка кажется обреченной на неудачу из-за малой вероятности достичь поставленных политических целей (Лит. газ. 1991. № 11); и т.д.

Заметим, впрочем, что слова со значением возможности также могут употребляться градуально, тем самым (поскольку именно градуальностью вероятность отличается от возможности) приобретая значение, близкое к ‘вероятно’: …Очень возможно, что если ты и дети приедете ко мне, то нам обоим придется работать (Н.А.Заболоцкий. Письма) » очень вероятно; Что же, очень даже может быть  (Огонек. 1988. № 32); Да, да, да, – возбужденно говорил Берлиоз, – впрочем, все это возможно! Даже очень возможно… (М.Булгаков. Мастер и Маргарита); ср. также: почти невозможно = очень маловероятно: В советском обществе 30-х годов … предотвратить деспотические формы авторитарности … было почти невозможно (Л.Гордон, Э.Клопов. Тридцатые – сороковые).

2. Возможность в языке

2.1. Контролируемость

Одним из важнейших с онтологической и семантической точек зрения для языка концептуальных делений является деление Р на контролируемые и неконтролируемые [см. Dik 1972; Ljung 1975; Булыгина 1982, 68-82; Плунгян, Рахилина 1988; Шатуновский 1989, 158-162; Кустова 1992; Зализняк 1992б; 1992а, 63-69], в определенной степени соответствующее традиционному, собственно говоря, естественноязыковому, делению непредметных сущностей на действия, с одной стороны, и процессы, качества, состояния – с другой. Заметим, чтобы впоследствии не возвращаться к этому вопросу, что под действием обычно понимается (и будет пониматься в данной работе) актуальное (осуществляемое или осуществленное) развертывающеееся во времени, “динамическое” контролируемое Р; в то же время контролируемость (а) является неактуальным, отвлеченным от реализованности / нереализованности понятием, (б) может характеризовать и статические положения вещей.

Контролируемые Р – это такие Р, которые зависят от воли, от выбора ума субъекта (С). От воли С, от выбора его ума зависит в этом случае, быть Р или не быть (Р или не Р) [220]. Такое Р имеет место, если и только если С выбирает его (= в тех и только в тех “возможных мирах”, в которых С выбирает Р), и не имеет места, если С не выбирает его.

Разумеется, далеко не всегда, когда С выбирает Р, Р имеет место. Более того, всегда имеется возможность неуспеха, даже в случае самых простых Р. Я могу выбрать зажечь спичку, чиркаю ею о коробок – но спичка отсырела и не зажигается. Даже открыть глаза и пошевелить рукой человек иногда бывает не в силах. Передвигать непосредственно усилием воли спички и сгибать вилки, останавливать взглядом автомобили и часы, исцелять возложением рук болезни, создать мир и уничтожить Содом и Гоморру и т.д. – все эти Р являются контролируемыми, совершенно наравне с поднятием руки и зажиганием спички и независимо от того, удавалось или удастся кому-либо совершить это на самом деле, поскольку если они будут (были, есть), то только по воле С. Соответственно, предикаты и предикатные выражения, обозначающие контролируемые Р (имеющие признак ‘+ контроль’), включают в свое значение в качестве обязательного компонента представление об акте воли, ума С, “приказывающего или, так сказать, повелевающего совершить или не совершить такое-то отдельное действие” [Локк 1985, т.1, 287].

2.12. Подчеркнем, что контролируемость рассматривается здесь как неактуальное свойство отвлеченных от действительности и тем самым от конкретного субъекта ситуаций (с семантической точки зрения – как словарное свойство отвлеченных от конкретных предложений предикатов). Термины контролируемость, контроль могут, однако, пониматься и в ином смысле [Плунгян, Рахилина 1988; Кустова 1992; Зализняк 1992б; 1992а, 64] – как способность конкретного С выполнить Р [221]. Так, поднять штангу весом 100 кг. – это, безусловно, контролируемое1 Р, но это Р, столь же безусловно, не находится под моим контролем2. Р это таково, что само по себе, без выбора какого-либо С не произойдет, однако если я попытаюсь сделать это, у меня ничего не выйдет. Если контролируемость1 – это свойство Р, то наличие или отсутствие контроля2, скорее, характеризует субъект. Как наличие, так и отсутствие контроля2 предполагает контролируемость1.

2.13. Другим обязательным компонентом контролируемого Р является “результат”, “следствие”, “эффект” сделанного выбора – положение вещей или событие в объективном (физическом или психическом) мире. Собственно говоря, сам выбор есть выбор “результата”, “эффекта”, = “цели”, поскольку актуально выбранный “эффект” является и называется, пока он не достигнут, целью [ср. Арутюнова 1992]. Общая схема значения выражений, обозначающих контролируемые Р: ‘С выбрал Р; и (поэтому, вследствие этого) – Р’. При этом Р может быть непосредственным эффектом выбора (как, например, в тех случаях, когда мы открываем глаза, поднимаем руку, передвигаем непосредственно усилием воли коробок спичек, усилием воли заставляем себя не думать о чем-то и т.д.) или опосредоваться рядом промежуточных “эффектов”. В последнем случае от выбора С к выбранному им Р ведет каузальная цепочка последовательных эффектов [ср. Вригт 1986, 100-101]: Р1 Þ Р2 Þ … Þ Рх Þ Р. Так, когда мы выбираем проветрить комнату, мы последовательно поднимаем руку, сжимаем пальцы, тянем за ручку и – в результате этого – окно открывается, и в результате этого в комнату поступает свежий воздух, и в результате этого воздух в комнате обновляется (Р) [ср. Вригт 1986, 100]. Выполнение действия определяется достижением итогового, “замысленного” результатата; если каузальная цепочка прервана (в любом месте), то действие не осуществлено.

В дальнейшем, когда мы говорим о случаях, когда С выбирает Р, и не Р (= но Р не имеет места, не наступает), мы не имеем в виду, что состоялся только акт воли (хотя это и не исключено). Формула ‘С выбирает Р, и не Р’ значит только, что каузальная цепочка между выбором и итоговым Р прервана: выбор сделан, но итоговое Р не наступило, и ничего не говорит о наличии или отсутствии промежуточных эффектов. Аналогично, ‘С выбрал Р, и Р’ не значит, что Р является непосредственным эффектом акта воли, но подразумевает необходимые для реализации данного Р опосредующие звенья – разумеется, в том случае, если они необходимы.

2.14. Контроль2 (контроль как свойство, способность конкретного С) может быть полным и частичным [Шатуновский 1989, 161-162; Плунгян, Рахилина 1988; Зализняк 1992б; 1992а, 65; Кустова 1992]. С полностью контролирует Р, если всегда, когда С выбирает Р, (имеет место) Р. По отношению к единичному конкретному Р ‘всегда’ трансформируется в ‘необходимо’: если С выбирает Р, то необходимо Р.

С частично контролирует Р, если иногда, когда С выбирает Р, Р, и иногда – не Р. По отношению к единичному конкретному Р ‘иногда’ трансформируется в ‘возможно’: если С выбирает Р, то возможно Р, и возможно не Р (= … то Р или не Р). Яркие примеры частично контролируемых действий – поднимание тяжелой штанги или попадание в мишень. При том, что я всегда выбираю попасть в мишень, я иногда попадаю в нее, а иногда нет.

Частичная контролируемость может иметь различные степени. То, что Р является частично контролируемым для С, равно как и степень его контролируемости, зависит от двух факторов. С одной стороны, это связано с способностями С. Так, кто-то, стреляя в мишень, попадает в нее почти всегда, кто-то – часто, кто-то – изредка, кто-то – почти никогда, а кто-то вообще не может в нее попасть. С другой стороны, это зависит от характера самого Р. Есть Р, для которых частичная контролируемость является фиксированным семантическим признаком (презумпцией). Таковы, напр., дозвониться, сломить (сопротивление и т.п.), разобраться  и т.д. Эти и подобные им глаголы употребляются только в ситуации, когда достижение Р не определяется с необходимостью выбором С, поскольку имеются влияющие на осуществление / неосуществление Р факторы, не зависящие от С. Другие глаголы обозначают Р, которые обычно являются частично контролируемыми. Таковы, напр., попасть (в мишень), выиграть (в спортивном состязании), победить (в войне), поймать (сома) и т.п. Наконец, третьи Р являются “почти неконтролируемыми” и обычно весьма слабо контролируются С. Таковы, например, заснуть, понять, может быть, в какой-то степени и для кого-то – проснуться и т.п.

Заметим, что глаголы пытаться, стараться, стремиться , пробовать, прилагать усилия содержат презумцию частичной контролируемости Р и, соответственно, сочетаются только с обозначениями частично контролируемых Р. Поэтому возможность сочетания с этими глаголами является хорошим тестом на (хотя бы потенциальную) частичную контролируемость (ср.: старается заснуть » ‘лежит смирно, закрыв глаза, думает о чем-то умиротворяющем или, скажем, считает мысленно слонов и т.п. с целью заснуть’ и *старается выиграть в лотерею миллион).

2.15. Хотя с концептуальной точки зрения различие между контролируемыми и неконтролируемыми Р (как они были определены выше) является совершенно четким и недвусмысленным, между языковыми выражениями, обозначающими контролируемые Р и неконтролируемые Р, нет резкой границы [Шатуновский 1989, 160; Зализняк 1992б; 1992а, 65; ср. Плунгян, Рахилина 1988]. Причина этого заключается в том, что языковое выражение может обозначать класс ситуаций, в который входят как контролируемые, так и неконтролируемые Р, или, другими словами, если идти вслед за языком, который обозначает эти Р одинаковым образом, такие Р, которые могут быть как контролируемыми, так и неконтролируемыми. Наряду с (1) Р, которые всегда являются неконтролируемыми (очутиться, умереть от цинги, заболеть гриппом, родиться, дремать, проснуться  и т.д.) и (2) Р, которые всегда являются контролируемыми (переплыть реку, защитить диссертацию, сходить за хлебом, ремонтировать квартиру, шить костюм  и т.д.), есть и такие (3) Р, которые в принципе являются контролируемыми, но могут совершаться и без контроля ума (сознания, воли), автоматически [ср. Грот 1984; Апресян 1974, 176-177]: думать (о чем-либо), идти, повернуться, встать, сесть, лежать  и т.п. В этом случае контролируется Р или нет зависит от нашей воли (всегда, когда мы это выбираем, мы контролируем Р), и это отличает эту группу от таких (4) Р, которые могут быть и под контролем С, и неконтролируемыми, однако это (т.е. контролировать или не контролировать их) не зависит от воли С [ср. Апресян 1974, 23, 176-177]. Это, например, упасть, толкнуть кого-либо, наступить кому-либо на ногу, разбить стакан и т.п. Такие Р в одних случаях происходят или не происходят по воле С, а в других – независимо от его воли.

Отметим, что только с выражениями последней группы могут осмысленно употребляться наречия нарочно, умышленно, намеренно, специально и не нарочно  и т.п., нечаянно, случайно2. Р, которые всегда контролируемы, всегда, если совершаются, являются намеренными, Р, которые всегда неконтролируемы, если происходят, то происходят случайно. Предложения *Он случайно / нечаянно / не нарочно защитил диссертацию / сходил за хлебом / съездил в США противоречивы, предложения *Он намеренно / умышленно / нарочно написал роман / женился / пообедал аномальны вследствие появления презумпции, что все это можно сделать нечаянно. Эти наречия не приложимы также и к группе (3): автоматизированные и инстинктивные действия не являются ни намеренными, ни ненамеренными, случайными, они вне этого противопоставления. Предположим, я, увидев, что на голову мне падает кирпич, отшатнулся. В этом случае нельзя сказать, что я это сделал случайно, однако не менее странно было бы утверждать, что я это сделал нарочно.

Особую в отношении контролируемости группу образуют глаголы, обозначающие такие (5) Р, которые происходят всегда не по воле С, а вот не происходить они могут как не по воле С, так и по его воле, т.е. под контроль (обычно частичный) может браться только их несовершение [ср. Булыгина 1982, 75; Зализняк 1992б, 143; 1992а, 66]: проговориться, поскользнуться, забыть, вздумать, подавиться, простудиться, опоздать  и т.п.

Возможно, разумеется, выделение и более дробных групп, вплоть до характеристики отдельных, своеобразных в отношении контролируемости предикатов. Так, промахнуться, проиграть, проговориться обозначают Р, которые если происходят, то вопреки воле С, который осознанно старается каузировать не Р. Этот признак фиксирован в значении проговориться, в то же время Р, обозначаемые двумя другими глаголами, могут при желании “браться” под контроль: Команда Х нарочно проиграла команде Y.

2.2. Виды возможности

2.21. Возможность и контролируемость

Глагол может (и некоторые другие показатели возможности) в русском языке, равно как и соответствующие ему глаголы в других языках, в частности can в английском и pouvoir во французском, имеет различные значения – быть может, точнее сказать – типизированные употребления – в соответствии с тем, с какого типа Р – контролируемыми или неконтролируемыми – он сочетается [Шатуновский 1989, 163; Булыгина, Шмелев 1990; 1992, 145; ср. также Зализняк, Падучева 1989, 99]. Во всех случаях своего употребления может сохраняет инвариантное значение возможности, а именно: ‘В некоторых (по крайней мере, одном) возможных мирах Р; [в некоторых (по крайней мере, в одном) возможных мирах не Р]’ = ‘в одних мирах Р, [в других - не Р]’. Субъект мочь (подлежащее) является семантическим субъектом (шире, участником) выраженной инфинитивным оборотом ситуации Р.

2.22. Глагол мочь в контексте контролируемых Р

В тех случаях, когда может  сочетается с контролируемыми Р, последние своей семантикой “упорядочивают” распределение Р и не Р во всем множестве “возможных миров”, выражая в скрытом виде условие, при наличии которого Р имеет место: выбор С-ом Р. “Сложение”, или, скорее, “произведение”, значений может  и контролируемого Р дает в результате:

С может1 Р = ‘В одних мирах Р, [в других - не Р]’ (собственно значение возможности) + ‘Р или не Р зависит от выбора С’, ‘… определяется выбором С’ (значение контролируемости, вносимое Р) = (в сумме, в итоге): ‘В тех мирах, где С выбирает Р, Р; [в тех мирах, где С не выбирает Р, не Р]’ = ‘Если С выбирает Р, то Р; (и, разумеется) [если С не выбирает Р, то не Р]’. Последнее определение (и, следовательно, вся цепочка синонимических определений) фактически эквивалентно определению значения слова can у А.Вежбицкой: X can do it = I say: if X wants to do it X will do it [Wierzbicka 1987, 28; см. также Wierzbicka 1972, 150-165] – с той оговоркой, что want (хочет) в определении Вежбицкой должно пониматься (и, очевидно, понимается автором) как выражающее не собственно желание, но акт воли.

Отрицание воздействует на ассертивный компонент значения: С не может1 Р = ‘Если С выбирает Р, то не Р; [если С не выбирает Р, то (и подавно) не Р]’.

Предложения с может выражают (А) актуальную или (Б) неактуальную, узуальную возможность [Зализняк, Падучева 1989; Теория 1990, 133] в соответствии с тем, является ли Р единичным, конкретным “положением вещей”, или оно имеет неконкретную, родовую референцию, обозначая неопределенное “положение вешей” рода, вида Р [Зализняк, Падучева 1989, 104-105; ср. также 2 значения слова can в Vendler 1967, 115].

(А) С может1а Р = ‘Если С выберет Р, то Р будет’ [222].

(Б) С может1б Р = ‘Если С выбирает Р, то Р’ =‘ Всегда, когда С выбирает Р, то Р’.

Примеры. (А): Я могу к вам сейчас приехать; Он может сыграть с вами в шахматы; [Шарлемань:] Я могу сбегать за документом (Е.Шварц. Дракон); [Пилат:] Я могу перерезать этот волосок (М.Булгаков. Мастер и Маргарита); и т.д. (Б): Ребенок (не) может ходить; Он может играть в шахматы; и т.д.

Как видно из толкований, может1 описывает ситуацию полного контроля2 С над Р – с той оговоркой, что абсолютно полного контроля С над Р на практике не бывает [см. Зализняк 1991; 1992, 64-65]. Поэтому квантор ‘всегда’в толковании следует понимать как допускающий исключения (таково вообще большинство кванторов в значении слов естественного языка): ‘обычно, в типичном случае, если не вмешиваются экстраординарные факторы’. Так, человек, который вообще-то может выпить галлон вина, не может сделать этого, если он болен или только что совершил этот подвиг [Vendler 1967, 115]. Аналогичным образом, не может1 описывает ситуацию полного (с теми же оговорками) отсутствия контроля С над Р.

Примечательной чертой предложений с может1 является то, что в них возможность совмещается с необходимостью. В абсолютном смысле они выражают возможность (‘в одних мирах Р, [в других - не Р]’), однако в относительном смысле, в круге “миров”, ограниченных имплицируемым контролируемыми Р условием (выбор С), они выражают необходимость: ‘Во всех мирах, где С выбирает Р, Р’ = ‘Если С выбирает Р, то необходимо Р’ (с теми же оговорками относительно “приблизительности”, нестрогости этой необходимости). Ср. парадоксальное, казалось бы, толкование could через should в “Этике” Дж.Мура: I could have walked a mile in 20 minutes this morning = could have if I had chosen = should have if I had chosen (цит. по [Austin 1961, 154-155]; ср. там же критику Остином определения Мура). На самом деле, конечно, никакого парадокса нет, поскольку возможность здесь абсолютная, а необходимость относительная (поэтому, если условие не эксплицировано, возможно только could).

Как представляется, именно эта заключенная в абсолютной возможности относительная необходимость формирует семантическую черту, резко отделяющую может1 (и соответствующие ему значения модальных слов в других языках) от других значений этого слова (во всех имеющихся толковых словарях это значение фиксируется и отделяется от других значений; что же касается выделения других значений, то тут возможны самые различные варианты).

2.23. Возможность как характеристика

Как было отмечено выше, выбор С является обязательным условием реализации Р, поскольку оно контролируемо, вытекающим из самой его природы. Однако далеко не всегда, когда С выбирает контролируемое Р, оно имеет место, = не всегда С может контролируемое Р. То, что такое Р имеет место, когда С его выбирает, = то, что С может Р, зависит от наличия ряда условий (факторов) в объективной действительности, обусловливающих то, что когда С выбирает Р, Р имеет место [см. и ср. Зализняк, Падучева 1989, 99-100; Austin 1961, 153-180; Vendler 1967, 115-116; Корди 1988, 30-31; Теория 1990, 126; Витгенштейн 1994б, 183]. Эти условия чрезвычайно многочисленны (можно даже сказать бесчисленны) и столь же разнородны. Главное деление среди этих условий (факторов): (а) одни условия относятся к сфере самого С, к сфере его ума и тела (“внутренние”, субъективные условия); (б) другие – к окружающему объективному миру (“внешние” условия). В онтологическом смысле все условия в равной мере существенны для наступления Р по определению – поскольку это условия. Если не будет хоть одного – любого – Р не наступит, когда / если С выберет его. Эти условия могут, однако, иметь разный “вес” с коммуникативно-прагматической точки зрения. А именно: “несущественными” являются те условия, которые всегда или обычно выполняются, соответственно, “существенными” – те, которые могут быть, а могут и не быть. Так, в случае (1) Вася может поднять штангу весом 100 кг. лимитирующим фактором обычно является внутренний – не все имеют такие мускулы, чтобы осуществить Р, но наличие штанги (внешний фактор) обычно не является проблемой. С другой стороны, в ситуации (2) Маша может есть черную икру каждый день “существенным”, т.е. обычно отсутствующим, условием является внешний фактор: наличие икры или денег, чтобы ее покупать; внутренние условия обычно налицо.

Разумеется, чрезвычайно часто “существенными” в рассмотренном выше смысле являются или могут быть (поскольку часто неясно, какие именно условия являются “существенными” для наступления данного Р) и внешние, и внутренние условия: Я могу к вам заехать (здоров? разрешено? есть свободное время? отремонтирован автомобиль? и т.п.); Он может достать что угодно (ловок? энергичен? имеет обширные связи?); и т.д. [ср. Зализняк, Падучева 1989, 103].

В тех случаях, когда Р по своей природе предполагает с достаточной определенностью, “узостью” наличие определенных “существенных” условий, = когда Р таково, что большинство условий его наступления обычно выполняется и только некоторые могут быть, а могут и не быть, предложение с может может (именно и только может!) пониматься как содержащее скрытую информацию о наличии каких-то факторов “внутри” С или в мире вокруг него, как (1) и (2) выше. Подчеркнем, однако, что эта информация не содержится в слове может, но имеет выводной характер. Это те выводы, которые делает адресат сообщения, исходя из своего знания данного С, характера данного Р, своих знаний об устройстве нашего мира вообще и, разумеется, из того, что С может Р, = если С выберет Р, то Р будет (собственно содержания сообщения). (Что касается говорящего, то он может, делая сообщение, “программировать” эти выводы). Во многих ситуациях эти выводы делаются практически автоматически, носят в высокой степени конвенционализованный характер. Такой характер, носит, например, вывод о наличии знания правил и навыков их применения у С из (3) Он может играть в шахматы. Но это только в нашем мире. Мы легко можем вообразить мир, где все знают соответствующие правила и имеют соответствующие навыки, но набор для игры в шахматы является большой редкостью и стоит огромных денег; в этом мире (3) будет пониматься подобно (2): » ‘потому что есть соответствующие внешние условия’, » ‘может себе это позволить’. С другой стороны, в некоторых воображаемых обстоятельствах (2) может пониматься как (4) Он может есть картошку каждый день / 3 раза в день » ‘очень любит, поэтому не испытывает отвращения даже при частом употреблении в пищу’.

Общая схема значения предложений этого типа (® – знак логико-прагматического вывода): С может1 Р  = ‘С может1 Р ® < потому что Q >‘ = ‘< Q, и поэтому > С может1 Р’ = (поскольку ‘С может1 Р’ = ‘Если С выбирает Р, то Р’) ‘Если С выбирает Р, то Р ® < потому что Q >‘ = ‘< Q, и поэтому > если С выбирает Р, то Р’.

Во многих случаях эти выводные компоненты с коммуникативной точки зрения не релевантны. Когда мы хотим узнать, может ли некто играть в шахматы, мы не интересуемся чем-либо внутри него [Витгенштейн 1994б, 181], мы хотим узнать просто, будет ли он играть, если захочет, хотя и понимаем, что определяющим условием для этого является наличие некоторых знаний и навыков в его уме. В некоторых случаях, однако, эти компоненты являются коммуникативно релевантными, оказываются в фокусе коммуникативного интереса, и предложение делается косвенным сообщением о наличии таких факторов, косвенной характеристикой С или мира вокруг него. Так, когда мы говорим: Он может ударом кулака быка убить / согнуть руками кочергу / поднять лошадь  и т.п., нас явно не интересует возможность убийства быка как таковая, мы не собираемся просить его согнуть кочергу или поднять лошадь. Мы делаем косвенное сообщение о его силе: ‘< Он настолько силен, что > если он выберет … , то …’. По понятным причинам в качестве такой характеристики выступает обычно узуальное, неактуальное может в сочетании с родовым Р (именно узуальная, постоянная возможность предполагает наличие устойчивых, постоянных свойств у С или факторов в мире вокруг него).

2.24. Внутренняя и внешняя возможность

Среди различных употреблений может1 можно выделить два класса “типизированных употреблений” (формирующих своего рода “прагматико-семантические сгущения”, “протозначения” внутри ‘может1’) в соответствии с тем, относятся ли имплицируемые этими высказываниями условия, факторы к сфере самого С или к окружающему его миру (разумеется, в тех случаях, когда такие факторы с достаточной определенностью имплицируются).

(1) С может1 Р = ‘С таков, что если С выбирает Р, то Р’ (“внутренняя возможность”, или “способность” [см. Корди 1988, 30-31; Теория 1990, 131]) [223]: Он может поднять 100 кг. / играть в шахматы / выпить галлон вина и т.д.

(2) С может1 Р = ‘Мир, обстановка вокруг С таковы, что если С выбирает Р, то Р’ (“внешняя возможность” [Корди 1988, 30-31; Теория 1990, 132): Он может есть черную икру каждый день / идти куда хочет; Сталин мог заключить соглашение с Западом (но не воспользовался этой возможностью); Теперь он может спокойно заниматься любимым делом;  и т.д.

Особую группу, примыкающую, впрочем, к (1), образуют предложения типа: Этот приемник может работать в диапазоне частот ... ; Эта машина может двигаться по бездорожью; и т.д. В предложениях этого вида выражается возможность, обусловленная внутренними характеристиками соответствующего устройства, созданного человеком и являющегося своего рода его искусственным “продолжением”; само это устройство и Р, которые оно производит, контролируются человеческим (шире, мыслящим и имеющим волю) субъектом. Соответственно, презумптивным условием реализации Р является в этих случаях выбор какого-либо (компетентного) С.

Рассмотренные “типизированные употребления” могут фиксироваться специальными лексемами, в котрых бывшие выводные, ситуативные компоненты становятся частью собственно лексичекого значения. Так, внутреннюю возможность фиксируют слова способен, способность, в состоянии, в силах (чаще с отрицанием), able, ability в англ. яз., ср. САН: способность - “возможность осуществлять какую-либо деятельность ...”, где не отмечено, что эта “возможность” обусловлена внутренними качествами С. Заметим, забегая по необходимости вперед, что способен, способность не фиксируют контролируемость Р и способны поэтому выступать в окружении неконтролируемого Р и неодушевленного, лишенного воли субъекта (как, например, в данном предложении). Инвариантное специфическое значение, лексикализованное в способен, способность, заключается в том, что то, что в некоторых мирах имеет место Р (= то, что Р возможно), обусловлено внутренними качествами того, что обозначено (грамматическим) субъектом [224]: Мост способен выдержать нагрузку в 100 тонн; Но именно такая, извините, “методика” как раз и способна привлечь постороннее внимание (В.Аграновский. Профессия: иностранец); Терешин … человек, по духу своему не способный преступать закон (Огонек. 1991. № 17); Он способен на всё; покупательная способность населения; пропускная способность метро; его поразительная способность всегда выходить сухим из воды; и т.д.

Способен и особенно способность выражают, как правило, неактуальную, узуальную “внутреннюю возможность”, и это отличает их от (не) в состоянии, (не) в силах, специализированных на выражении актуальной “внутренней возможности”: Ты в состоянии приехать сейчас сюда?

Еще более узкое, более лексикализованное значение имеет русском языке слово умеет. Оно выражает внутреннюю узуальную возможность (способность), обусловленную наличием у С знания, как делать Р, и навыков делать Р [Теория 1990, 138]. Умеет, в отличие от способен, сочетается только с контролируемыми Р, обозначающими какую-то деятельность, и требует, соответственно, одушевленного С [225].

Значение внешней возможности обычно имеет в контексте наличных или подразумеваемых контролируемых Р слово возможность2 (см. [САН], ср. opportunity в англ.). Возможность, когда она не противопоставлена способности, может пониматься и в смысле наличия внутренних условий:  Человек должен хоть раз в жизни сделать что-то на пределе своих возможностей, проверить себя (Поиск. 1991. № 17) [226]. Возможность2 фиксирована в аналитических предикатах имеет возможность, есть возможность / нет возможности: [Чичиков:] … С тобою нет возможности играть (Гоголь. Мертвые души).

Возможность2 может носить как узуальный, постоянный, так и актуальный, временный характер. Именно такую временную внешнюю возможность выражает слово возможность в сочетании с глаголами, обозначающими появление, исчезновение, каузацию и т.п.: появилась / подвернулась возможность, (не) упустить возможность, воспользоваться возможностью, предоставить / дать возможность, лишить возможности, и т.п. Временную внешнюю возможность выражают также в русском языке (в сочетании с контролируемыми Р) слова  шанс и  случай. При этом шанс – это такая внешняя возможность, которая может возникнуть сама по себе: У него появился шанс отыграться; … В августе 39-го года для СССР существовал шанс заключить договор с Западом (Д.Волкогонов. С войной покончили мы счеты?); и т.д., а может быть предоставлена, дана (= каузирована) С другим субъектом: Дам ему шанс отыграться; Последний шанс тебе дает судьба; случай же никогда не зависит от воли какого-либо С: Подвернулся случай поехать за границу; *Предоставил ему случай поехать… Важнейшей семантической особенностью слова шанс является то, что оно, в отличие от  может1, способен, возможность, описывает ситуацию частичного контроля С над Р: У С есть шанс сделать Р = ‘Внешняя ситуация такова, что если С выбирает Р, то Р или не Р (=…возможно Р); если С не выбирает Р, то не Р’: … Это мой последний шанс рассказать, что у нас происходит (Огонек. 1991. № 23).

2.25. Можно и нельзя

Внешнюю возможность выражают в подавляющем большинстве употреблений безличные предикативы можно и  нельзя: Здесь можно / нельзя купаться; Эту задачу можно / нельзя решить; Сегодня вроде бы можно наконец что хочешь писать (Лит. газ. 1991. № 19); Можно было писать, воспользовавшись подвернувшейся отсрочкой (Б.Пастернак. Доктор Живаго); Лодку можно было спасти; Проехать к нашему озеру только по одной дороге можно (В.Суворов. Аквариум); Но играть на мне нельзя (Шекспир. Гамлет. Пер. Б.Пастернака); Здесь можно упасть; и т.д. Выражение внешней возможности настолько типично для можно и  нельзя, что в САН, например, значение внешней возможности рассматривается (фактически) в качестве лексического значения слова  можно: “Есть условия, возможности для осуществления чего-либо. [Ольга:] Сегодня тепло, можно окна держать настежь. Чехов, Три сестры. В молочной топилась железная печка, и можно было согреться. Катаев, Отче наш”. На самом деле, однако, внешняя возможность выражается рассматриваемыми предикативами не всегда, и понимание их в смысле внешней возможности определяется взаимодействием значения можно и нельзя с референциальным содержанием других компонентов предложения, является продуктом логико-коммуникативного вывода.

Определяющим имплицирование внешней возможности фактором содержания можно и  нельзя является их “безличность”, что означает, с синтаксической стороны, отсутствие обязательной валентности на выражение субъекта Р (соответственно, отсутствие позиции подлежащего в предложениях с этими предикативами), а с семантической стороны – отсутствие в семантической структуре предложений с  можно и нельзя указания на конкретный субъект возможного Р (=неопределенность, обобщенность подразумеваемого в этих предложениях субъекта). Подчеркнем, что речь идет о можно и нельзя (и о предложениях с можно и нельзя) как таковых; представление о конкретном субъекте может, возникнув в предшествующем дискурсе, перейти “по наследству” к предложению с можно (нельзя): Можно было писать, воспользовавшись подвернувшейся отсрочкой (Б.Пастернак. Доктор Живаго) – из контекста ясно, что субъект возможного Р – Юрий Живаго; Лодку можно было спасти (ТВ. Взгляд. 1990. 22.6) – конкретным субъектом является, как следует из диалога, экипаж подводной лодки; и т.д.

В тех случаях, когда представление о конкретном С не продуцируется ситуацией или контекстом, подразумеваемый в предложениях с можно и нельзя С понимается как квантифицированный квантором общности – ‘для любого С’ (некоторого подразумеваемого рода; этим родом в подавляющем большинстве случаев является, если не эксплицировано иное, ‘человек’) [227] – или квантором существования – ‘имеются, по крайней мере, некоторые С такие, что …’: Здесь можно купаться; Эту задачу можно решить; Осторожно! Здесь можно упасть; К дому можно было пройти по тропинке;  и т.д. В отрицательных предложениях, по понятным причинам, различие между двумя способами квантификации снимается, и субъект понимается как квантифицированный квантором общности: Здесь нельзя купаться (никому); Эту задачу нельзя решить; К дому нельзя пройти по тропинке; Играть на мне нельзя! и т.д.

Контекстуальным фактором, обусловливающим импликацию внешней возможности в предложениях с можно и нельзя, является референциальный, а именно конкретный статус других, несубъектных компонентов, каковыми могут быть объект действия, его место, время и т.д.: Эту задачуможно решить;(эту, данную) лодку можно было спасти; Сейчас можно писать что хочешь; Здесь можно упасть; Играть на мне нельзя; и т.д. (см. также все примеры выше). Поскольку С не является конкретным и Р возможно при любом С, то ясно, что существенным фактором, определяющим то, что Р возможно, а, скажем, Q – невозможно, является не С, а обстановка, в широком смысле, вокруг него: свойства конкретного объекта, или конкретного места, где происходит действие, или времени, и т.д. [228].

В тех случаях, когда имеется и эксплицирован конкретный С и не имеется других конкретных компонентов, предложения с можно и нельзя понимаются как выражающие “внутреннюю возможность” – возможность, обусловленную состоянием самого С: Больному можно есть что угодно; Вам нельзя курить;  и т.д. [229].

Если неконкретный, обобщенный статус имеют как С, так и другие компоненты Р, то можно и нельзя могут пониматься как выражающие “внутреннюю возможность”, обусловленную свойствами рода (= любого С данного рода): Без воды можно прожить 3 дня; Без воздуха нельзя прожить и пяти минут;  или недифференцированно объективную возможность вообще: Как же можно бояться, не зная чего? – Можно (А.Приставкин. Ночевала тучка золотая); Можно все стерпеть бесслезно…(Е.Евтушенко); Те, кто отправляет людей в ссылки, заблуждаются, думая, что таким образом можно сломить человека. Убить можно, сломить нельзя (А.Рыбаков. Дети Арбата); и т.д. При некоторых дополнительных условиях (см. 6, 2.27) можно и нельзя в таких предложениях понимаются в кванторном значении: Быть можно дельным человеком и думать о красе ногтей (Пушкин. Евгений Онегин).

2.26. Свобода

Семантическим ядром, инвариантом почти всех употреблений слова свобода (и соответствующих ему слов в других языках) является внешняя возможность (тех или иых контролируемых Р) = обусловленная внешними факторами, обстоятельствами возможность1 совершения тех или иных Р [230]. Ср.: свобода – “… возможность действовать по-своему; отсутствие стеснения, неволи, рабства …” [Даль 1980]; “возможность действовать в какой-л. области без ограничений, запретов, беспрепятственно” [САН]; “Свобода – это возможность идти куда хочешь” (Э.Неизвестный).

Основной особенностью слов свобода, свободный, отличающей их от других показателей внешней возможности, является обобщенный, неконкретный характер возможных Р. Степень их неконкретности, обощенности при этом на порядок выше, чем в случае неактуальной возможности: если в случае неактуальной возможности в любой момент возможно некоторое Рх рода Р, то в ситуации свободы возможными являются уже различные, разного рода Р некоторой области Q: свобода – это обусловленная внешними факторами возможность делать любое Р некоторой области Q. Так, свободный (скажем, не находящийся в заключении) человек может идти, куда ему угодно (или оставаться там, где он находится), жить, где ему хочется, заниматься тем, чем пожелает, и т.д. Но если он имеет, скажем, возможность поехать или даже ездить в Вологду – то этого слишком мало для того, чтобы сказать, что он свободен. Поэтому свобода, свободный не сочетаются с конкретными Р: *У него есть свобода спать целый день; *Он свободен сегодня пойти в кино;  и т.д.

Область Q, к которой относятся возможные Р, может быть одной или другой, может быть шире или уже, в соответствии с чем можно говорить о разных видах свободы – свободе слова, передвижения, выезда, въезда, торговли, мореплавания; экономической свободе, политической свободе и т.д.

Что касается характера и источника внешних факторов, обусловливающих возможность тех или иных Р, то они большей частью имеют социально обусловленный характер, связаны с социальной регламентацией и, шире, действиями других людей (подробнее см. [Кошелев 1991]). Последнее, однако, не является инвариантной чертой чрезвычайно шмирокого, размытого концепта свободы, ср.: В сей век железный без денег и свободы нет (Пушкин); Про человека, который сидит спокойно, говорят, что он свободен, потому что может идти (Локк); Бронежилет не ограничивает свободу движений; Воля человека свободна;  и т.д.

2.27. Глагол мочь в контексте неконтролируемых Р

2.271. В предложениях с неконтролируемыми Р может быть выражено какое-то условие, в зависимости от наличия / отсутствия которого в одних “мирах” – Р, а в других – не Р (напомним, что в предложениях с контролируемыми Р базовым презумптивным условием реализации Р был выбор С). Общее значение предложений этого типа: ‘В одних “возможных мирах” – Р, [в других - не Р]; и Р или не Р зависит от обстоятельства Q’ = ‘Если Q, то Р; [если не Q, то не Р]’. Например: Рыбы могут2 жить только в воде – Рыбы не могут2 жить без воды. Более сложным является вывод значения в предложениях, в которых условие выражено обстоятельством меры, градуальным по своей семантической природе. Так, Мост может2 выдержать нагрузку в 100 тонн буквально значит: ‘Если нагрузка на мост 100 тонн, то мост выдерживает (не разрушается); [если нагрузка на мост не 100 тонн, то мост разрушается]’. Элементарное логическое рассуждение, опирающееся на наше знание мира (если мост выдерживает нагрузку в 100 тонн, то меньшую он и подавно выдержит) и принципов речевого общения [Грайс 1985] (при прочих равных условиях, Г выбирает наиболее информативное высказывание; поскольку сообщение о том, что мост выдерживает некоторую нагрузку, имплицирует, что он выдерживает и меньшую нагрузку, наиболее информативным будет сообщение о максимальной нагрузке, которую может выдержать мост) трансформирует это значение в: ‘Если нагрузка на мост 100 тонн и менее, то мост не разрушается; если нагрузка на мост более, чем 100 тонн, мост разрушается’ (ср. более эксплицитное: … д о 100 тонн) [231]. Аналогично: Человек может2 выдержать без воды 5 суток; Зал может2 вместить 100 чел.; и т.д. Заметим, что такое же прочтение имеют обстоятельства меры в предложениях с контролируемыми Р (с может1), ср.: Он может выпить галлон вина / поднять 100 кг., где обстоятельства указывают обычно тот предел, за которым если С выбирает Р, то Р не имеет места.

Само условие, определяющее Р или не Р, в случае может2 имеет внешний по отношению к “пассивному” субъекту может характер; однако то, что при наличии этого условия имеет место Р, определяется, в свою очередь, внутренними свойствами этого субъекта. Соответственно, предложения этого типа могут (так же, как и предложения с может1) использоваться как характеристики субъекта может, как косвенное указание на его “внутренние” свойства (но, в отличие от может1, не могут быть использованы для характеристики обстановки вокруг него).

2.272. Если в предложениях с неконтролируемыми Р не указано (и не подразумевается) никакое условие, от которого зависит реализация Р, то может понимается просто в смысле (объективной) возможности: Х может3 Р = ‘В одних “мирах”, на одних “путях” развития мира с Х-ом происходит Р, [в других - не происходит Р]’ (никакие факторы, обусловливающие то, что в одних “мирах” Р, в других – не Р (= Р или не Р), не известны) [232]. Например: Осторожно! Он может3 проснуться; Машина может3 перевернуться; Встреча в верхах может3 привести к подписанию соглашения; [Смотряев:] Что, может возникнуть такое сомнение? Может, конечно (Ю.Домбровский. Факультет ненужных вещей); Эта шутка может дорого ему обойтись; Все могло (бы) быть иначе… и т.д. В наиболее “чистом” виде это значение выступает в предложениях актуальной возможности, т.е. в предложениях с актуальным, единичным, конкретным Р (как в примерах выше). В предложениях неактуальной, узуальной возможности (с неконкретным, повторяющимся в ряде “миров” Р) во многих случаях с большей или меньшей определенностью имплицируется наличие внутренних свойств субъекта возможного Р, обусловливающих эту возможность. Соответственно, предложения этого типа могут использоваться как (косвенные) характеристики С или обстановки вокруг него [ср. Зализняк, Падучева 1989, 105]: Эта проза может увлечь читателя (пример из [Зализняк, Падучева 1989, 105]) ® ‘интересна’; Он может умереть в любую минуту ® ‘настолько болен’; Такая “методика” может привлечь постороннее внимание; и т.д.

Говоря о контролируемости – неконтролируемости Р, следует учитывать различие Г и С в 3 лице [Падучева 1983; Шатуновский 1988]. Р, которое является контролируемым для С, является тем не менее неконтролируемым для Г. Отсюда возможная неоднозначность предложений с (в принципе) контролируемыми Р с С в форме 3 лица. Напр.: Он может приехать сюда. Если за “точку отсчета” принимается С, то предложение значит ‘Он способен приехать сюда’, ‘Приехать или не приехать сюда – в его воле’ (может1). Но если изменить “мысленную позицию”, если принять за “точку отсчета” Г, то, поскольку Г не контролирует Р, осмысление меняется: ‘Его приезд сюда возможен’ (может3). Аналогично: Он может / мог (и) соврать; Он может / мог рассказать ему обо всем; Он может / мог зайти домой; и т.д. Разграничению может1 и может3 в этих случаях может способствовать контекст. Так, только в смысле “чистой” возможности понимаются: Он может приехать с минуты на минуту; Он мог приехать в любую минуту – очевидно, что не в воле С приехать в любую минуту: даже если он может выбрать Р в любую минуту, на то, чтобы приехать, доехать, нужно время. “Чистой” возможностью оборачивается может и в тех случаях, где конкретный С устранен из формальной и семантической структуры – в так наз. неопределенно-личных предложениях: … Вас каждую минуту хотят и могут убить (Л.Толстой. [Из письма П.А.Столыпину]); И чтоб амариканских парней … посылали туда, где могут убить? (Сов. Россия. 1988. 27.4); Это уж, Саша, Чикаго, Аль-Капоне, помешаешь – пощады не жди, могут и действительно убить… (Н.Шмелев. Пашков дом).

Употребление мочь с контролируемыми Р в смысле ‘может3’ возможно также в принципе для предложений с С в форме 2 лица, поскольку во 2-ом лице Г и С также различаются. На практике оно, однако, как правило, блокируется коммуникативными факторами. Нет никакого резона сообщать адресату о том, что с его стороны возможно некоторое контролируемое им Р, поскольку очевидно, что сам адресат знает о своих “возможностях” и намерениях неизмеримо больше. Фактически такие предложения употребляются только в весьма специфических ситуациях и в непрямом смысле: как косвенные сообщения о том, что Г знает, понимает, что такая возможность имеет / имела место. Напр., следователь – подозреваемому: Однако, по пути на работу вы могли зайти домой!

2.273. Если, при тех же условиях – Р неконтролируемо и не указано никакое другое условие, от которого зависит реализация Р; Р имеет неактуальный, неконкретный характер – Р выражено глаголом НСВ (или составным предикатом НСВ – со связкой НСВ быть), а модальный глагол стоит в форме наст. времени, может понимается в значении квантора – ‘некоторые, в некоторых случаях’ (может4) [233]: Отражение может быть верной копией действительности; Эти животные могут быть безумно красивы (примеры из: [Зализняк, Падучева 1989, 11]);  Предложения этого типа могут использоваться как характеристики; Он может быть очень остроумным; Это слово может иметь конкретное значение; и т.д. Употребление НСВ релевантно здесь сразу в двух отношениях: (1) именно форма НСВ выражает в русском языке неактуальное, повторяющееся Р, которое может быть квантифицировано тем или иным образом; (2) формы НСВ (в отличие от форм СВ, выражающих следование) выражают одновременность обозначаемых ими положений вещей [234], в данном случае – одновременность, “совпадение” настоящего времени, к которому относится может, и времени реализации или не реализации Р. Одновременность эта, впрочем, лишь частичная, поскольку неактуальное, узуальное Р, по самому своему смыслу (Р повторяется), лишь частично совпадает с настоящим “текущего момента”, неопределенно простираясь за его пределы в сторону прошедшего и будущего. Поскольку модальные слова представляют собой особого рода кванторы, отличающиеся от обычных кванторов областью квантификации, которую образуют “возможные” и тем самым ирреальные “миры”, на которые “расщепляется” реальный мир на отрезке (абсолютного или относительного) будущего (см.6, 1.1), слово может утрачивает значение возможности в той мере, в которой Р и не Р относятся к прошедшему и настоящему, т.е. реальны, и из всего его значения сохраняется только квантор: ‘в некоторых случаях Р; [и в некоторых случаях - не Р]’. Заметм, однако, что сохраняется существенное различие между кванторным может и другими “выразителями” значения квантора существования (некоторые, одни, есть и т.д.) Различие это заключается в том, что, в отличие от перечисленных кванторных слов, может относится не только к реальным случаям (к прошедшим и настоящим Р), но и к будущим, по отношению к которым оно сохраняет значение возможности, нейтрализованное в области прошедшего и настоящего. Таким образом, может имеет гораздо более общее значение. Если некоторые, есть и т.д. фиксируют реальное состояние мира, то может одновременно является и предсказанием, оно описывает не только прошедшее и настоящее, но и будущее! Отсюда его чрезвычайная распространенность, можно сказать, привилегированное положение в языке науки.

В сфере действия кванторного может может быть (кстати: кванторное может!) только Р – при конкретном единичном С: Он может быть очень остроумным » ‘… является в некоторых случаях’; Это слово может иметь конкретное значение » ‘имеет в некоторых употреблениях’ и т.д.; – или С (а через него и Р). В последнем случае обозначение С должно иметь родовую референцию – соотноситься с множеством объектов одного рода, иначе квантификация невозможна (ср. [Зализняк, Падучева 1989, 111], где родовой или общеэкзистенциальный статус С рассматривается в качестве условия реализации кванторного значения у может): Отражение может быть верной копией действительности; Эти животные могут быть безумно красивыми; Предложения этого типа могут пониматься как характеристики; и т.п.

2.274. В контексте частично контролируемых С-ом Р, т.е. таких, осуществление которых зависит не только от воли С, но также от наличия других, неподвластных С факторов, значение может “колеблется” между ‘может1’ и ‘может3’, в нем, казалось бы, парадоксальным образом, смешиваются, сливаются ‘может1’ и ‘может3’: Он может1,3 выиграть этот матч, если хорошенько подготовится; В этом случае мы можем1,3 собрать 235 млн. т. зерна; Мальдини может1,3 пройти по краю, сделать острую передачу; И если весь мир как-то справляется с подобными трудностями, значит, можем1,3 справиться с ними и мы (Ю.Буртин. Свобода выбора).

Специфическую модель употреблений может представляют предложения с частично контролируемыми Р типа дозвониться, достучаться, сломить и т.п., а также заснуть, понять и т.п., понимаемые как контролируемые (частично) С-ом [235]: Он не может к вам дозвониться; Я (никак) не могу заснуть; Он (никак) не может попасть в мишень; А что же Горбачев? Неужто не может сломить сопротивление ястребов силой даденной ему власти? (О.Мороз. Живая власть для черни ненавистна?); Хрущев никак не мог взять в толк, почему Мао Цзедун отказывает ему в строительстве … станции (Комс. правда. 1991. 15.5); Я не мог отвести от него взгляд (С.Курилов. Побег); и т.п. = ‘[С выбрал Р] и (пока) не Р; [(в дальнейшем) возможно Р, и возможно не Р]’. Существенной особенностью значения данной модели является презумпция выбора делать Р С-ом, сближающая ее с предложениями с смочь (см. далее). Однако если в предложениях с смочь данная презумпция заложена в самом модальном глаголе, то здесь она является частью значения глаголов, выражающих Р (см.6, 2.14). В коммуникативном фокусе значения этих глаголов (относящихся к группе так наз. “результативных”) – “результат”, = достижение, осуществление Р; к презумпции их значения относится наличие выбора (и тем самым, попытки) делать Р, ср.: Он не дозвонился до вас, предполагающее, что он пытался это сделать, и  Он не приехал, где, возможно, не было и самого выбора. Существенной особенностью Р данного типа является также наличие (или, по крайней мере, возможность) достаточно длительного