Меньшевики

История | Эта статья также находится в списках: , , , , , , , , , , | Постоянная ссылка

Сталинистская, «краткокурксная» историография мало что рассказала нам о меньшевиках. Что греха таить: очень часто мы судили о них по фильмам типа «Ленин в 1918-м году» или «Депутат Балтики», где меньшевики изображались в окарикатуренном, оглупленном виде: истерические люди с козлиными бородками и вечно падающими пенсне…

Как политическое течение меньшевизм возник в 1903 году, после раскола Российской социал-демократической рабочей партии на II съезде РСДРП. Общеизвестно, что Ленки настаивал на создании сверхцентрализованной, фактически авторитарной, «вождистской» рабочей партии, тогда как будущий лидер меньшевиков, Ю. Мартов, представлял ее себе в виде более широкой, демократической организации. Но организационный раскол скрывал более глубокие расхождения в понимании и оценке назревавшей в России революции. Большевики исповедовали концепцию быстрого перерастания революции буржуазной в революцию социалистическую и фактически уже тогда готовились к «рывку к власти». Меньшевики, наоборот, полагали, что Россия не готова к такому «прыжку» и ей необходим еще этап длительного развития по капиталистическому пути.

17-й год, казалось бы, разрешил спор в пользу большевиков: на волне массового радикализма и экстремизма они пришли к власти. Относительно скоро, однако, выяснилось, что меньшевики в своей «осторожности» были во многом правы: Советская власть столкнулась с огромными экономическими, политическими и культурными трудностями.

Увы, консолидации русских социал-демократов перед лицом этих трудностей не произошло. Хотя в годы гражданской войны меньшевики не участвовали в вооруженной борьбе с Советской властью, они тем не менее подверглись политическим преследованиям. В 20-х годах партия меньшевиков практически прекратила существование: часть их была выслана или эмигрировала за границу, часть стала сотрудничать с Советской властью, а часть погибла в период сталинщины в тюрьмах и лагерях.

Сейчас политическое наследие меньшевиков нуждается в объективном и серьезном изучении, а многие их экономические и политические идеи—идеи демократического социализма — сегодня весьма актуальны. В наших прежних представлениях о меньшевиках (мелкобуржуазная, реформистская партия, предатели интересов рабочего класса и т. д.) больше надуманного и предвзятого. Ведь в конечном счете меньшевизм был органической составной частью рабочего движения в России и до конца оставался одним из течений внутри марксизма.

Вплоть до свержения самодержавия меньшевики, несомненно, оставались революционным течением, хотя в их действиях было немало непоследовательности и колебаний. Для меньшевиков характерны поиск компромиссных вариантов политических решений, стремление к общенациональному согласию всех демократических сил, разумная постановка вопроса о «цене» революции и необходимости свести к минимуму ее издержки. Это был своеобразный противовес большевистской «нетерпеливости», и хотя Ленин беспощадно критиковал за это меньшевиков, некоторые их качества не могут нам не импонировать.

Позиция меньшевиков в 1917 году достаточно противоречива. Но и в ней нужно внимательно разобраться, увидеть все многообразие ее оттенков, а не отбрасывать с порога и не навешивать на нее ярлык «контрреволюции».

В богатой драматическими событиями истории меньшевизма как политического течения (фракции РСДРП, а затем и самостоятельной партии) 1917 год занимает особое место. Несомненно, это был кульминационный, хотя и очень короткий период в его судьбе, когда меньшевики в первый и последний раз, получили уникальный шанс хотя бы частично осуществить свою программу демократического обновления России. Ив то же время именно 1917 год стал началом их политического конца, ибо, проиграв свой давний спор с большевиками, они неудержимо покатились после октябрьских событий к распаду и краху.

Обратимся к фактам. Накануне Февральской революции меньшевики, как и большевики, стояли вне царского закона. Правда, в отличие от последних они имели некоторую легальную и полулегальную базу в виде думской фракции РСДРП во главе с грузинским социал-демократом Н. С. Чхеидзе, а также рабочих групп военно-промышленных комитетов, ряда больничных касс, кооперативов и отдельных культурно-просветительских организаций. Это во многом объясняет, почему после Февральской революции меньшевики на время оказались в более выигрышном положении, чем большевики.

После того как большевики по настоянию возвратившегося из Швейцарии в Петроград Ленина окончательно отказались от попыток организационного слияния с меньшевиками или хотя бы с их интернационалистски настроенной частью, последние стали наконец совершенно самостоятельной партией, сохранив за собой название РСДРП, тогда как большевики приняли название РСДРП(б).

Выйдя из подполья, меньшевики, как и другие социалистические партии, стали быстро увеличивать численность своих рядов. В 1917 году они провели Всероссийскую конференцию (май) и два съезда (август и ноябрь — декабрь). В меньшевистских и бундовских организациях было тогда около 200 тысяч членов, то есть в 10—15 раз больше, чем накануне Февральской революции. (Для сравнения: в рядах большевиков ко времени Октябрьской революции насчитывалось около 350 тысяч человек, а у эсеров, по различным оценкам, в 1917 году было от 400 до 700 тысяч человек.) К меньшевикам шли квалифицированные рабочие, демократическая интеллигенция и служащие, студенты, некоторые офицеры, часть ремесленников.

Таким образом, меньшевизм представлял собой типичный блок пролетарских и мелкобуржуазных элементов, отражавший всю сложность социальной структуры России того времени.

Показателем определенных успехов меньшевиков в 1917 году был и тот факт, что на I Всероссийском съезде Советов рабочих и солдатских депутатов, состоявшемся в июне, они имели около четверти всех мандатов, а один из их лидеров, Ф. И. Дан, стал председателем Центрального исполнительного комитета Советов. Немаловажное значение имело и то, что до конца сентября председателем самого крупного в стране Петроградского Совета был Н – С. Чхеидзе. Наконец, начиная с мая 1917 года меньшевики получили представительство и во Временном правительстве. Сначала они имели два министерских портфеля: молодой инженер М. И. Скобелев стал министром труда (он должен был регулировать весьма «деликатные» в то время взаимоотношения рабочих и капиталистов), а И. Г. Церетели — министром почт и телеграфов. Накануне Октябрьской революции в состав кабинета А. Ф. Керенского входили меньшевики К. А. Гвоздев (министр труда), А. М. Никитин (министр почт и телеграфов) и П. Н. Малянтович (министр юстиции).

Быстрый взлет меньшевиков объяснялся рядом причин. Сказалась обстановка всеобщей революционной эйфории, охватившая страну весной 1917 года. На первых порах меньшевики довольно успешно балансировали между «революционным оборончеством» (продолжение войны для защиты новой, теперь уже революционной России) и пацифизмом (призывы к всеобщему демократическому миру), обещали народу и прежде всего рабочим ряд социальных реформ. Давало себя знать и озлобление части населения страны против главных политических противников меньшевизма — большевиков, которых печать открыто обвиняла в связях с немецкой разведкой.

Оставаясь партией социалистической ориентации, меньшевики считали, что в ближайший обозримый период перед Россией стоит одна задача — упрочение и развитие буржуазно-демократического строя на основе широкой коалиции всех прогрессивных сил страны, включая буржуазию. Однако именно этого на практике и не получилось. Временное правительство, а вместе с ним и правительственный блок меньшевиков и правых эсеров топтались на месте, явно не оправдывая возлагавшихся на них ожиданий. Россия все больше погружалась в состояние глубочайшего общенационального кризиса. Налицо был разительный контраст между до предела накаленной социально-политической обстановкой и настроениями абсолютного большинства народа, с одной стороны, и меньшевистской доктриной — с другой.

В самом деле, что представляла собой Россия в тот поистине судьбоносный, как часто теперь говорят, для нее год? Затянувшаяся бессмысленная, кровавая война, экономическая разруха, инфляция, полное падение авторитета власти, бешеный разгул митинговой демократии, ожесточение трудящихся масс против господствующих классов, колоссальные психологические перегрузки, нетерпеливые (и это нетерпение вполне можно понять и разделить) требования радикальных перемен — вот лишь наиболее характерные черты той сложнейшей, во многом трагической ситуации, в которой оказалась наша страна в 1917 году. Все большее значение в политической жизни России приобретал «человек с ружьем» — ведь в армию были призваны и получили оружие миллионы мужчин, цвет нации. Стремительно нарастала лавина национальных чувств и страстей. Усиление анархистских настроений вызывало у многих в виде ответной реакции тоску по сильной личности нового диктатора.

Парадоксально, но факт: после свержения самодержавия Россия оказалась вдруг чуть ли не самым свободным государством мира, причем никто толком не знал, что делать с этой свободой, которая сама по себе еще не решала тех острейших проблем, в тисках которых билась огромная, многоукладная и многоязыкая страна. Вот как характеризует обстановку в стране летом 1917 года один из лидеров меньшевизма, Ю. О. Мартов, в письме, направленном им из Петрограда в Швейцарию: «Страна разорена (цены безумные, значение рубля равно 25— 30 коп., не более). Город запущен до страшного, обыватели всего страшатся — гражданской войны, голода, миллионов бродящих солдат и т. д. Если не удастся привести очень скоро к миру, неизбежна катастрофа. Над всем тяготеет ощущение чрезвычайной «временности» всего, что совершается. Такое у всех чувство, что все это революционное великолепие на песке, что не сегодня завтра что-то новое будет в России — то ли крутой поворот назад, то ли красный террор считающих себя большевиками, но на деле настроенных просто пугачевски»,— писал он.

Очень скоро нарисованная Мартовым картина стала еще более мрачной. Устоять перед неумолимо надвигающимся девятым валом революции и тем более руководить этой разбушевавшейся народной стихией могла только очень сильная партия или коалиция партий с четкими политическими ориентирами и очень глубокими социальными корнями, уходящими в самую толщу народных масс. В создавшейся ситуации требовались нестандартные политические решения, сильная воля, единство партийных рядов, теснейшая связь с народными массами на фронте и в тылу. Обладали ли меньшевики этими качествами?

Попробуем ответить на эти вопросы, обратившись к судьбе двух ярчайших представителей меньшевистского направления российской социал-демократии — Георгия Валентиновича Плеханова и Юлия Осиповича Мартова.

Правда, Плеханов, всегда занимавший в меньшевизме особую позицию, формально уже отошел в 1917 году от основной части меньшевиков и возглавил самостоятельную группу «Единство», взгляды которой казались официальному меньшевистскому руководству чересчур «правыми». Однако плехановские идеи продолжали оставаться в теоретическом арсенале меньшевизма и в той или иной форме часто варьировались на страницах меньшевистской печати. Что же касается Мартова, то он был признанным лидером довольно влиятельного течения меньшевиков-интернационалистов, объединившего более трети делегатов (35%) августовского съезда РСДРП.

Для 60-летнего, тяжело больного и совершенно отвыкшего за 37 лет эмиграции от родины и русского народа Плеханова 1917 год был, пожалуй, самым трудным в его жизни. Стоит перечитать изданный в Париже уже после его смерти двухтомник статей «Год на родине», куда вошла плехановская публицистика 1917 — начала 1918 годов, чтобы убедиться, какой огромной личной трагедией обернулось для первого русского марксиста возвращение в Россию. Он прибыл в Петроград в ночь с 31 марта на 1 апреля, на три дня раньше Ленина. В церемонии их встречи было много общего: тот же Финляндский вокзал, красные флаги, оркестры, толпы возбужденных людей, приветственные речи… Были, разумеется, и различия: реже мелькали рабочие и солдатские лица, не было знаменитого ленинского броневика и призыва к мировой социалистической революции.

Картины апрельского Петрограда вызывали у Плеханова смешанные чувства. К радости от свержения 300-летнего романовского режима примешивалось смутное опасение, что революционная стихия «понесет» страну не туда, куда нужно. Не внушали доверия Плеханову и социалистические вожди, причем не только Ленин, но и меньшевики типа Чхеидзе, Дана или Церетели, готовые, как казалось Георгию Валентиновичу, идти на поводу у взвинченных и озлобленных масс.

Плеханов подчеркивал, что нужно избегать всего, что может вызвать в России преждевременную гражданскую войну, призывал дружно поддерживать Временное правительство и «не третировать буржуазию как совершенно отживший общественный класс, способный вредить делу прогресса». При этом он считал, что главная задача момента — Победить кайзеровскую Германию.

Сегодня уже широко известно, что Плеханов резко осудил Апрельские тезисы Ленина прежде всего за призыв к социалистической революции в России. Он был убежден, что преждевременный переход власти в руки пролетариата был бы величайшим несчастьем и для него самого, и для всей страны, ибо «русская история еще не смолола той муки, из которой будет со временем испечен пшеничный пирог социализма». Более того, Плеханов искренне считал, что участие буржуазии в управлении государством просто необходимо в интересах самих трудящихся.

9 августа 1917 года он писал в газете «Единство»: «…Если бы наш рабочий класс захотел стеснять дальнейшее развитие капиталистического способа производства, он тем самым нанес бы жестокий вред как всей стране, так и своим собственным интересам». И далее: «Лучшим средством борьбы с распространением утопических лозунгов в среде русского пролетариата явится система широких социальных реформ, выработанных путем всесторонне обдуманного соглашения между революционной демократией и торгово-промышленной буржуазией».

Выступая в августе 1917 года в Большом театре на организованном Временным правительством так называемом Государственном совещании, Плеханов вновь повторил: нам предстоит еще пережить более или менее длительный период капиталистического развития. Поэтому пролетариат и буржуазия должны искать пути для экономического и политического соглашения, В противном случае, считал Плеханов, в стране возможен военный переворот.

Плеханов и сам готов был принять посильное участие в достижении классового компромисса. Одно время в Петрограде ходили слухи, что он будет назначен на пост министра труда, но предпочтение было отдано меньшевику Скобелеву. После этого Плеханова пригласили занять пост председателя комиссии по урегулированию вопроса о зарплате железнодорожных рабочих и служащих. 13 мая 1917 года было опубликовано постановление о введении на железных дорогах военных надбавок к заработной плате в размере 40—100 рублей, а министр путей сообщения Временного правительства кадет Н. В. Некрасов даже выразил Плеханову благодарность за его полезный и важный труд. Однако «плехановская», как ее стали называть в народе, надбавка не удовлетворила и не успокоила железнодорожников. Точно так же не нашли отклика ни обращенные к рабочим призывы Плеханова «умерить» свои требования до окончания войны и выхода страны из кризиса, ни адресованные русским капиталистам увещевания быстрее проводить реформы по примеру английской буржуазии.

Г. В. Плеханов (1856-1918)

Плеханов осудил Октябрьскую революцию, о чем свидетельствовало опубликованное им 28 октября (по старому стилю) в том же «Единстве» открытое письмо петроградским рабочим. В нем были, в частности, такие строки: «…Дорогие товарищи, меня не радуют, а огорчают недавние события в Петрограде. Повторяю еще раз. Они огорчают меня не потому, чтобы я не хотел торжества рабочего класса; а, наоборот, потому, что я призываю его всеми силами души и вместе с тем вижу, как далеко отодвигают его названные события. Их последствия и теперь уже весьма печальны. Они будут еще несравненно более печальными, если сознательные элементы рабочего класса не выскажутся твердо и решительно против политики захвата власти одним классом или — еще того хуже—одной партией. Власть должна опираться на коалицию всех живых сил страны, то есть на все те классы и слои, которые не заинтересованы в восстановлении старого порядка. Я давно уже говорю это. И считаю своим долгом повторить это теперь, когда политика рабочего класса рискует принять совсем другое направление. Сознательные элементы нашего пролетариата должны предостеречь его от величайшего несчастья, какое только может с ним случиться».

И тем не менее Плеханов отклонил предложение Бориса Савинкова войти в состав контрреволюционного антисоветского правительства, заявив, что он не будет расстреливать рабочих даже в том случае, если они идут по ложному пути. Оценивая сложившуюся ситуацию, Плеханов, по воспоминаниям близко знавших его людей, говорил: «Большевики взяли власть надолго и не только в районе Петрограда, но и по всей России… В данный момент ни о каком серьезном сопротивлении большевикам не может быть и речи».

31 октября 1917 года на квартире Плеханова в Детском (бывшем Царском) Селе был произведен обыск: во всех «буржуазных» домах искали оружие. Ошибку — а это, по всей видимости, была все же ошибка, так как красногвардейцы даже не знали, к кому они пришли,— быстро исправили. Уже 2 ноября Петроградский Военно-революционный комитет постановил принять меры к «полному охранению спокойствия и безопасности гражданина Георгия Валентиновича Плеханова». Но моральный удар, нанесенный Плеханову, и пережитое им сильное нервное потрясение, вероятно, ускорили его смерть. После того как в первой декаде января 1918 года анархисты убили в тюремной больнице бывших министров Временного правительства кадетов Ф. Ф. Кокошкина и А. И. Шингарева, жена Плеханова – перевезла его на лечение в санаторий на территории уже отделившейся к тому времени от России Финляндии, где он в мае и скончался.

Плеханов в юности (70-е годы прошлого столетия).

Большевики не участвовали в похоронах Плеханова в Петрограде, хотя и откликнулись на его смерть рядом выступлений в печати и на различных траурных собраниях. Позже Ленин призвал всех коммунистов тщательно изучать философское наследие Плеханова, которое сохраняет огромное значение и в наши дни.

По-иному, но тоже трагически сложилась судьба Ю. О. Мартова. Сталин ненавидел социал-демократию и, думается, лично Мартова, для чего у него были основания. В апреле 1918 года он подал на Мартова в Ревтрибунал, требуя наказать его за якобы клеветническое утверждение о причастности Сталина к экспроприациям, и фактически проиграл дело. Такого он не забывал… А вот Ленин, несмотря на глубокие разногласия и самую резкую критику, которой подвергал его Мартов, любил этого человека, с которым он когда-то, в молодые годы, начинал свой революционный путь в «Союзе борьбы за освобождение рабочего класса», создавал «Искру». Любил за чистоту души, за искренность, бескорыстие, человечность. Этот факт зафиксирован во многих мемуарах.

Ю. О. Мартов и Ф. И. Дан в революционном Петрограде.

Ю. О. Мартов (1873-1923)

Мартов много размышлял о природе большевизма и порожденного им военного коммунизма. В книге «Мировой большевизм» он определял его с экономической точки зрения как «господство потребительского коммунизма», что обусловило «пренебрежение к задачам поддержания и обеспечения развития производительных сил», а идеологически — как «пренебрежение к духовной культуре». Результатом, предсказывал Мартов, будет «голый рабочий на голой земле».

Десятки раз осмеянная и ошельмованная меньшевистская концепция, согласно которой царизму должна была наследовать буржуазия, во-первых, отнюдь не так нелепа, как нам казалось, и, во-вторых, не так однозначна и прямолинейна, как нам преподносилось. Во всяком случае, сторонники левого крыла меньшевизма (так называемые меньшевики-интернационалисты), возглавляемые Мартовым, не фетишизировали «буржуазность» русской революции. На экстренном съезде меньшевиков, открывшемся в конце ноября 1917 года, Мартов опровергал тезис М. Либера (один из лидеров правого крыла меньшевизма) о том, что социал-демократия якобы всегда исходила из положения: раз революция буржуазная, то и политическое господство должно принадлежать буржуазии. Еще в 1905 году, продолжал Мартов, меньшевики признавали, что может наступить момент, «с которого дальнейшее развитие революции станет возможным только против буржуазии» (выделено авт.). Весь вопрос заключается, однако, в том, что этот момент не следует приближать «искусственно». Он должен не форсироваться, а наступить естественно, спонтанно. В этом, разъяснил Мартов, существо различия в позициях ленинцев и меньшевиков, во всяком случае, их левого крыла…

Именно так и произошло в, 1917 году. «Едва ли,— говорил Мартов,— среди социалистов всех течений найдется много лиц, которые взялись бы утверждать, что буржуазия не тормозила проведение реформ, могших удержать страну от взрыва». И он делал мужественный вывод: меньшевистская партия «не может не нести… ответственности за топтание революции на одном месте, которое привело к гниению».

Руководители петербургского «Союза борьбы за освобождение рабочего класса» 1897 год). Тогда Ленин и Мартов еще были вместе. Слева направо сидят: В. В. Старков, Г. М. Кржижановский, В. И. Ленин. Ю. О. Мартов; стоят: А. Л. Малченко, П. К. Запорожец, А. А. Ванеев.

С первых же дней своего возвращения в Россию из швейцарской эмиграции в начале мая 1917 года Мартов решительно боролся за то, чтобы не допустить губительного, по его мнению, «топтания революции на одном месте». С этих позиций он отвергал, как сугубо ошибочную, линию правых меньшевиков (меньшевиков-оборонцев), вступивших в коалицию с кадетами в составе Временного правительства. Мартов предвидел, что результатом такой линии может стать политическая компрометация социалистов, поскольку в глазах стремительно радикализирующихся масс они разделят с кадетами ответственность за отказ от проведения самых насущных реформ.

Поворотным моментом в развитии революции, определившим необходимость перехода от коалиционной, кадетско-меньшевистско-эсеровской власти к власти однородно социалистической, как тогда говорили, Мартов считал корниловский мятеж. Кадеты, заподозренные в содействии или сочувствии ему, утрачивали политический кредит, который фактически полностью перешел к революционно-демократическим, социалистическим партиям. В статье «Единство революционной демократии», напечатанной в газете «Новая жизнь», Мартов писал: «Сознание своей силы начинает благодаря корниловскому опыту охватывать широкие круги демократии. Почувствовав, что ею держится порядок в стране, что ею одною охраняется завоеванная свобода, демократия осваивается с мыслью, что ей одной должна принадлежать власть в государстве… Вопрос поставлен самой жизнью, и от его решения никому не уйти. Государственная машина должна перейти в руки демократии, без этого Россия не добьется мира, не справится с экономической разрухой, не одолеет своих контрреволюционных врагов, покушающихся на землю и волю».

Но точно так же, как до этого Мартов выступал против сдвига меньшевиков вправо, в сторону кадетов, так теперь он предостерегал их от сдвига влево — в сторону большевиков. Почему? Мартов опасался, что большевистский лозунг, требовавший установления диктатуры пролетариата в форме Советов, внесет раскол в революционно-демократический фронт, раскол между ее «крестьянским большинством» и «пролетарским меньшинством». «Это означает,— писал Мартов,— что всякие попытки навязать нашей демократической революции задачу немедленного приступа к осуществлению социализма, тотчас бы отбросили от пролетариата большую часть демократии, помогли бы ее врагам внести смуту в ее ряды и тем раздавить ее… Не перескочить через власть демократии к социалистической диктатуре должны стремиться сознательные рабочие, а помочь всей демократии осуществить переход полноты власти в ее руки и тем создать ту республику, в которой пролетариат может прочно строить дальнейшую борьбу за социализм и бороться успешно с капитализмом. Не пролетариату и беднейшей части крестьянства, а всей демократии вся власть!»

Эту линию — линию на создание прочного демократического «центра» — Мартов отстаивал на Демократическом совещании, собравшемся в середине сентября 1917 года. В своем выступлении он говорил: «Советы являются во всей России непосредственными носителями идей народовластия, органами, осуществляющими на деле демократическую республику и фактически концентрирующими в своих руках власть на местах». Но эту свою роль, утверждал Мартов, Советы могли и могут выполнять лишь в тесном контакте и единении со всеми другими демократическими организациями, которые созданы творчеством масс для выполнения определенных социальных функций,— органами местного самоуправления, армейскими организациями, земельными, фабрично-заводскими и продовольственными комитетами, кооперативами, профсоюзами и т. д.. Исходя из этого Мартов предлагал отвергнуть принцип коалиции с кадетами и создать однородно социалистическую власть, опирающуюся на Советы и другие демократические организации. «Только такая власть,— говорил Мартов,— может избегнуть зигзагов и шатаний в политике, ведущих к потере доверия со стороны масс и опасности стихийных движений».

Однако эта позиция не нашла широкой поддержки ни справа (у меньшевиков-оборонцев), ни слева (у большевиков). Партийно-политические амбиции брали верх, а быстро прогрессировавшая социальная поляризация только усиливала их. Правые меньшевики и правые эсеры, поколебавшись, вновь поддержали идею коалиции с кадетами, то есть отказались отмежеваться от правых. Большевики, тоже отказавшись от компромисса, к которому склонялся в начале сентября Ленин, все решительнее вели свой курс на вооруженное восстание против Временного правительства.

В канун Октября Мартов в одном из писем так характеризовал положение тех левых меньшевиков, лидером которых он был: «Все же надо признать, что мы солидной силы собой не представляем. Есть известное почетное положение, определяющееся тем, что оборонцы и большевики одинаково относятся к нам с уважением… Я приобрел известную популярность в народе и, в частности, в армии. Но массы не склонны нас поддерживать и предпочитают от оборонцев переходить прямо к большевикам, которые и «проще» и больше «дерзают», словом, по своей демократичности больше приемлемы для широких некультурных масс».

25 октября 1917 года большевистская Красная гвардия, большевистская и анархиствующие солдаты и матросы атаковали Временное правительство, практически уже полностью обанкротившееся как в глазах левых, так и правых. Это произошло в тот самый момент, когда в Петрограде открылся II Всероссийский съезд Советов. Раскол в среде революционной демократии, чего так боялся Мартов, стал фактом. Более того, восстание большевиков и уход со съезда (в знак протеста) правых меньшевиков и правых эсеров сделали вполне реальной угрозу гражданской войны. В этот критический момент практически один Мартов продолжил борьбу за единство демократии. Вот отрывок из декларации меньшевиков-интернационалистов, оглашенный на съезде 25 октября: «Единственным исходом из этого положения, который еще мог бы остановить развитие гражданской войны, могло бы быть соглашение между восставшей частью демократии и остальными демократическими организациями об образовании демократического правительства, которое было бы признано всей революционной демократией и которому могло бы сдать власть Временное правительство безболезненно».

Однако это был уже голос вопиющего в пустыне. Власть находилась теперь В руках большевиков, и они не были намерены делить ее с теми, кому, по выражению Л. Троцкого, отвергавшего в дни Октября любые соглашения с «соглашателями» — меньшевиками и эсерами, пора было отправляться «в мусорную корзину истории…» Но Мартов не изменил себе. В отличие от многих других он не считал Октябрь «случайностью», «заговором», «путчем» и т. п. На том же экстренном съезде меньшевиков в ноябре — декабре 1917 года он вел трудную борьбу с лидерами правого меньшевистского крыла А. Потресовым и М. Либером. Потресов прямо оценивал Октябрь как контрреволюционный переворот и потому отвергал любой компромисс с большевиками. На слова Ф. Дана о том, что, вступая в блок с большевиками, меньшевики сумеют их «причесать», Потресов ответил: «Вздор, что можно «причесать большевизм». Большевизм тем характерен, что он никогда не позволял себя причесывать, он непоколебим. Его можно сломать, но нельзя согнуть. А когда о «причесывании» говорят меньшевики,— это смешно. И Ленин, читая речь Дана, наверное, будет весело смеяться».

Мартов же утверждал: «Месяц, прошедший со дня большевистского переворота, достаточный срок, чтобы убедить каждого в том, что события этого рода ни в коем случае не являются исторической случайностью, что они являются продуктом предыдущего хода общественного развития… В существе своем несомненно переворот вызван неудовлетворенными потребностями рабочего класса». Исходя из этого, Мартов считал необходимой не борьбу за отход «от большевистского переворота к коалиции (с кадетами.— Прим. авт.), чтобы спасти хоть что-нибудь», а борьбу «за осуществление намеченных, но неосуществленных задач восстановления единства революционного фронта, единства пролетарского движения, координирующего свои силы с движением мелкобуржуазной демократии… Этому основному принципу соглашения всей демократии должна быть подчинена вся наша тактика». Мартов предлагал создание социалистического правительства от большевиков до народных социалистов, подчеркивая, однако, что условием этого должен явиться отказ большевиков «от анархистских приемов диктатуры против демократии».

В письме к П. Аксельроду, написанном в декабре 1917 года, Мартов еще определеннее сформулировал свою позицию. «Мы не считаем возможным,— писал он,— от большевистской анархии апеллировать к реставрации бездарного коалиционного режима, а лишь к демократическому блоку: мы за преторианско-люмпенской стороной большевизма не игнорируем его корней в русском пролетариате, а отказываемся организовывать гражданскую войну против него».

Фактически теперь большинство меньшевиков, даже такие их лидеры, как «оборонец» И. Церетели и «центрист» Ф. Дан, готовы были поддержать точку зрения Мартова. В своем обращении по окончании Экстренного съезда ЦК меньшевиков писал: «Восстановление единства демократии предполагает тактику, не исключающую соглашения с большевиками, поскольку за последними идут рабочие массы и поскольку большевики проявят готовность отказаться от своей авантюристической политики насилия». Но было уже поздно. Страна катастрофически быстро втягивалась в гражданскую войну, деформировавшую все, что оставалось в ней от после февральской демократии Мартов с отчаянием наблюдал это. В одном из писем он писал: «…Действительность сильнее всякой идеологии, а потому под покровом «власти пролетариата» на деле тайком распускается самое скверное мещанство со всеми специфическо-русскими пороками некультурности, низкопробным карьеризмом, взяточничеством, паразитством, распущенностью, безответственностью и проч., что ужас берет при мысли, что надолго в сознании народа дискредитируется сама идея социализма… Мы идем — через анархию — несомненно к какому-нибудь цезаризму…» Пророческие слова!

Меньшевики не участвовали в гражданской войне против Советской власти и большевиков. Но политически они, в том числе и Мартов, продолжали бороться с ними, используя ту легальность, которая еще сохранялась в первые послеоктябрьские месяцы. Мартов беспощадно критиковал Брестский мир и репрессивную политику большевиков по отношению к своим идейным и политическим противникам. Кончилось это тем, что он и другие меньшевики 14 июня 1918 года были изгнаны из ВЦИКа. В воспоминаниях Р. Абрамовича (меньшевика-интернационалиста, близкого сторонника Мартова) имеется волнующая зарисовка. Ссутулившийся, тяжело кашляющий Мартов, одетый в измятый пиджак с карманами, набитыми газетами, стоя на ВЦИКовской трибуне, «хрипел что-то не совсем внятное, обращался к, Ленину. А Ленин смотрел в сторону, чтобы не встретиться глазами со своим бывшим самым близким другом… Контраст между физическим бессилием вождя антибольшевистских социалистов и зрелищем железной когорты большевиков, которые сидели или стояли на трибуне, как рыцари, закованные в «кожаные латы», должен был символизировать бессилие и беспомощность побежденной оппозиции и всю мощь и динамичность победившего большевизма».

Но вернемся к событиям 1917 года. На выборах в Учредительное собрание, которые происходили уже после Октября, из44,4 миллиона избирателей за меньшевиков проголосовали лишь 1,2 миллиона (2,3%), причем больше половины голосов они собрали в Закавказье. Разумеется, это было слишком мало, чтобы влиять на судьбы всей страны. Не случайно в конце 1917 года один из видных меньшевиков, бывший соратник Ленина по «Искре», а затем его страстный оппонент, А. Н. Потресов, дал своей партии следующую образную характеристику: «Еще недавно она играла первую скрипку в революционно-демократическом оркестре, она в некоторых отношениях более делала политику революционной демократии, чем даже партия Авксеньтьева и Гоца (эсеры.— Прим. авт.). И вот этой-то партии сейчас нет у рампы истории. Она уничтожена как политическая величина. Она сведена все равно что на нет и из великой державы революционно-демократического мира разжалована ходом вещей до чина какой-то Черногории».

Сейчас можно много спорить о том, что привело меньшевиков к такому концу. Их приверженность идее социального компромисса, к которому не были готовы в 1917 году в России ни «верхи», ни «низы» общества? Или чересчур строгая ортодоксальность — ведь известное положение Маркса гласит, что ни один общественный строй не может уступить место другому, пока до конца не исчерпает заложенных в нем экономических возможностей? А может быть, отвращение к слепому насилию и стремление опереться на твердый закон, которого тогда никто не хотел исполнять? Число этих трудных вопросов можно продолжить. И, наверное, в каждом из них подсказана часть ответа, хотя историки будут еще долго размышлять и о 1917 годе, и о судьбах меньшевизма.

Сегодня есть немало людей, которым меньшевистская тактика, по крайней мере в ее нравственном аспекте, представляется чуть ли не образцом, достойным подражания. Действительно, меньшевики не запятнали себя преступлениями сталинщины и не несут ответственности за многое из того, что случилось в эпоху диктатуры пролетариата. Но сделали ли меньшевики в 1917 году все возможное, чтобы предотвратить само возникновение подобной ситуации? Думается, нет (напомним хотя бы о демонстративном уходе правых меньшевиков со II Всероссийского съезда Советов), хотя главную ответственность за это несут все же большевики.

В конце концов каждая политическая партия вела себя тогда в соответствии со своей социальной, политической и нравственной природой. Ясно одно: меньшевики проиграли в 1917 году прежде всего потому, что их не поддержал народ, который судит о партиях по их реальным делам, а не по красивым обещаниям. Над этим историческим уроком стоит задуматься и сегодня.

Вместе с тем победы и поражения меньшевиков в свете исторического опыта выглядят совсем не так однозначно, как это представлялось нам еще совсем недавно. И над этим тоже стоит серьезно подумать

 

История | Эта статья также находится в списках: , , , , , , , , , , | Постоянная ссылка
Мы в соцсетях:




Архивы pandia.ru
Алфавит: АБВГДЕЗИКЛМНОПРСТУФЦЧШЭ Я

Новости и разделы


Авто
История · Термины
Бытовая техника
Климатическая · Кухонная
Бизнес и финансы
Инвестиции · Недвижимость
Все для дома и дачи
Дача, сад, огород · Интерьер · Кулинария
Дети
Беременность · Прочие материалы
Животные и растения
Компьютеры
Интернет · IP-телефония · Webmasters
Красота и здоровье
Народные рецепты
Новости и события
Общество · Политика · Финансы
Образование и науки
Право · Математика · Экономика
Техника и технологии
Авиация · Военное дело · Металлургия
Производство и промышленность
Cвязь · Машиностроение · Транспорт
Страны мира
Азия · Америка · Африка · Европа
Религия и духовные практики
Секты · Сонники
Словари и справочники
Бизнес · БСЕ · Этимологические · Языковые
Строительство и ремонт
Материалы · Ремонт · Сантехника