Вымысел и истина – часть 14

Кабардино-Балкарская Республика      Постоянная ссылка | Все категории

Постановление было доведено до сведения всех партор­ганизаций области, и в связи с этим 17 июня 1981 г. был созван III пленум Карачаево-Черкесского обкома. На нем карачаевцы вновь обвинялись в стремлении к национальной замкнутости и в национальном чванстве; делались отсылки к случаям насилия против представителей других националь­ностей. Одной из действенных мер против национализма было признано напоминание карачаевцам об инцидентах политического бандитизма и предательства в годы Великой Отечественной войны. В связи с этим Карачаево-Черкесским обкомом было принято решение об издании материалов про­шедшей в 1977 г. научно-теоретической конференции «Ка­рачаево-Черкесия в годы Великой Отечественной войны», где карачаевцы обвинялись в массовом пособничестве гитлеров­ским оккупантам. Выступивший на пленуме К.-А. Р. Кипкеев [20] не только упрекал своих соплеменников в «националь­ном чванстве» и «кичливости», но и винил в культивации национализма тех, кто в прошлом показал себя «изменника­ми и предателями». Поэтому он призывал к неустанному напоминанию карачаевцам о печальном опыте коллабораци­онизма в годы войны и требовал открыто называть имена изменников Родины. На пленуме речь шла также о некото­рых преподавателях вузов (звучала фамилия известного ка­рачаевского историка К. Т. Лайпанова, специалиста по ис­тории СССР), которые в своих лекциях «вводили молодежь в заблуждение». Одновременно карачаевцы, занимавшиеся традиционным производством шерстяных изделий и их сбы­том, обвинялись в спекуляции и стремлении к личному обо­гащению (Третий пленум 1981). Чтобы понять тяжесть этого последнего обвинения, надо иметь в виду, что в условиях упад­ка традиционного животноводства и, как следствия, высоко­го уровня безработицы среди мужчин главным источником доходов карачаевских и балкарских семей в 1960-1970-е гг. было женское шерстоткачество (Лукьяев 1993. С. 48-49).

Все это было воспринято некоторыми представителями карачаевской интеллигенции как поддержанные государством попытки фактического оправдания депортации карачаевцев в 1943 г. Оба пленума обкома сопровождались партийными и административными мерами против представителей кара­чаевской интеллектуальной элиты: на них накладывали партийные взыскания или их вообще исключали из партии, некоторые лишились своих высоких должностей. Власти опирались на идеологические кампании в местных СМИ, обосновывавшие правоту их действий. В частности, тогда в газете «Правда» была опубликована статья, где «хороший народ» (черкесы) противопоставлялся «плохому» (карачаев­цам): первый во время Великой Отечественной войны спа­сал детей-сирот, а представители второго якобы участвовали в их уничтожении (Панкратов, Чертков 1983). Кампании проводились руками карачаевских советских и партийных руководителей (самыми активными были секретарь Карача­ево-Черкесского обкома партии У. Темиров и член обкома К. Р. Кипкеев) и видных ученых (X. О. Лайпанов). В част­ности, вскоре после III пленума обкома областная газета «Ленинское знамя» опубликовала большую статью бывшего партизана X. О. Лайпанова, где говорилось не только о ге­роизме карачаевцев в войне с фашизмом, но и о предатель­стве и службе врагу. В числе прочих фактов там приводились случаи массового истребления карачаевскими коллабораци­онистами советских воинов и больных детей (Лайпанов 1981). Мало того. 1 июня 1979 г. по решению Карачаево-Чер­кесского обкома КПСС (первый секретарь В. Мураховский, первый секретарь Карачаевского райкома И. Токов) и ис­полкома районного Совета народных депутатов (председа­тель Ю. Гедыгушев) на популярной туристической трассе у селения Нижняя Теберда был поставлен памятник детям-сиротам, будто бы зверски убитым «карачаевскими банди­тами» в августе 1942 г. На нем была прикреплена табличка с надписью «Здесь в августе 1942 г. бандитами и предате­лями Родины зверски уничтожены 150 детей и воспитате­лей детского дома г. Евпатории». Позднее под давлением возмущенной общественности табличка была заменена дру­гой, где в этом преступлении обвинялись «немецко-фаши­стские захватчики и их пособники». В ходе прокурорского расследования, проведенного в конце 1980-х гг., эти факты не подтвердились. Они оказались фальшивкой, созданной органами НКВД и активно использовавшейся партийными чиновниками для давления на карачаевцев (Гарифуллина 1990а; 1990б; Панкратов, Чертков 1990; Арутюнов и др. 1990. С. 27; Алиев 1993б. С. 16-17; Коркмазов 1994. С. 121-124; Тебуев 1997. С. 51-53; Goldenbcrg 1994. Р. 198) [21]. Следует также отметить, что, устанавливая памятник «погибшим детям», местные власти всячески препятствовали возведению памятника героям-карачаевцам, погибшим во время войны (Тебуев 1997. С. 302).

В 1980-х гг. вышло несколько книг, распространявших ложь о том, что в годы войны карачаевцы изменили Родине и истребляли отступавших красноармейцев. В частности, та­кая версия содержалась в материалах научно-теоретической конференции 1977 г. По словам бывшего секретаря Карача­ево-Черкесского обкома КПСС М. А. Боташева, выступив­шего на ней с докладом, ему были доставлены из архива ложные сведения о массовой измене карачаевцев (в докладе приводилось множество имен изменников и говорилось об уничтожении 600 отступавших красноармейцев и расстреле детей из детского дома), а его сомнения в их подлинности не были приняты во внимание руководителями обкома. Не­смотря на его протесты, его доклад был без всяких измене­ний опубликован в материалах конференции (Боташев 1982. Об этом см.: Гарифуллина 1990 б).

Все это создавало у местного населения негативный об­раз карачаевцев и балкарцев, провоцировало нервозность в межэтнических отношениях и приводило к организации схо­дов с требованиями снова выселить эти народы. Весной и летом 1981 г. по Карачаю гуляли недобрые слухи о близив­шейся новой депортации (Алиев 1993а. С. 21-30: Тебуев 1997. С. 14-18: Койчуев 1998. С. 6-8, 448-449; Шаманов и др. 1999. С. 37-43; Байрамкулов 1999. С. 406; Smith 1998. Р. 89). А летом 1981 г. в станице Преградной состоялась массовая манифестация местных жителей, направленная против кара­чаевцев (Алиев 1993б. С. 28-29). Напротив, когда в октябре 1988 г. ветераны войны и труда попытались провести в Карачаевске траурный митинг, посвященный 45-летней годов­щине депортации и направленный против преступлений ста­линизма, он был сорван усилиями местных властей (Алиев 1993б. С. 34-35).

Одновременно в I960-1980-е гг. карачаевцы испытыва­ли разные виды дискриминации. Их старались держать по­дальше от престижных административных и партийных должностей (например, в облисполкоме лишь 20% работни­ков происходили из карачаевцев), неохотно брали в право­охранительные органы, искусственно тормозили их прием в партию, устанавливали для них режим едва ли не повальной слежки, создавали препятствия для возвращения на прежние места проживания. Зато на ответственные должности назна­чались пришлые функционеры, не знавшие местных условий и не имевшие опыта работы с местным населением. В годы депортации были заброшены карачаевские сельхозугодья, и колоссальный урон понесло местное животноводство. Одна­ко для их восстановления карачаевцы не получали нужного финансирования. Им даже нередко не разрешали восстанав­ливать свои старые поселения и мешали развитию традици­онных промыслов, прежде всего шерстоткачества. Наконец, вплоть до конца 1980-х гг. карачаевцы не имели возможности ознакомиться с полным текстом Указа от 9 января 1957 г., объявлявшего их полную реабилитацию. А те карачаевские партийные и советские руководители, которые еще в начале 1960-х гг. посмели поднять вопрос о восстановлении дово­енной Карачаевской автономии, были обвинены в нацио­нализме и подверглись травле и административным наказаниям (Арутюнов и др. 1990. С. 27; Алиев 1993а. С. 31-42; 1993б. С. 32; Тебуев 1997. С. 14-18; Шаманов и др. 1999. С. 37-43).

Аналогичные жалобы звучали и со стороны балкарцев, сталкивавшихся со сходными проблемами (Кому мешает 1991; Журтубаев 1991. С. 7; Бабич 1994. Т. 2. С. 296-300; От ре­дакции 1997; Алиева 1998. С. 209-210; Ormrod 1997. Р. 110). Все это настолько травмировало карачаевцев и балкарцев, что в вышедших в 1990-х гг. школьных учебниках по истории Карачаево-Черкесии и Кабардино-Балкарии факты измены и бандитизма в годы войны (Семин, Старков 1991. С. 40-41; Алиев 1993а. С. 13-14; 1993б. С. 15; Тебуев 1997. С. 22; Ша­манов, Тамбиева, Абрекова 1999. С. 19) вообще не упомина­лись; зато много внимания было уделено героизму карача­евцев и балкарцев на полях сражений.

В этих условиях карачаевцы и балкарцы особенно остро переживали утверждения о том, что их предки появились на Северном Кавказе недавно (Алиев 1993а. С. 30). Вот почему балкарским и карачаевским ученым казалось так важно обо­сновать автохтонный статус своих далеких предков, и идея исконного тюркоязычия алан продолжала жить своей жизнью. Устаревший термин «отатарившиеся осетины», иной раз, ис­пользовавшийся дореволюционными авторами, и стремление советских исследователей представить их предков автохтона­ми, перешедшими на тюркский язык, вызывали у балкарцев и карачаевцев резкий протест. Это напоминало им о горьких годах депортации, и они делали все возможное, чтобы избавиться от этого неприятного образа. Их не могли не возму­щать попытки вычеркнуть их из истории, и они сетовали на отсутствие интереса советских историков к их прошлому и на сознательное (реальное или мнимое) искажение их исто­рии, имевшее место в 1940-1950-е гг. и даже позднее (Мизиев 1970. С. 8; 1990. С. 135-136: Лайпанов, Мизиев 1993. С. 4-7, 13). Кроме того, местонахождение замечательного аланского храмового комплекса и богатых аланских могиль­ников на землях Карачая делало аланскую проблему более чем актуальной. Ведь если бы в соответствии с популярной версией аланы были предками осетин (Польская 1960), то карачаевцам и балкарцам пришлось бы признать, что они живут на исторических осетинских землях. В условиях про­должавшейся дискриминации и в связи с угрозой новой де­портации они никак не могли на это согласиться.

Поэтому балкарские и карачаевские филологи в течение последних десятилетий советской власти всячески подчерки­вали свои аланские корни и настаивали на своем особом положении среди тюркских народов. В 1972 г. У. Б. Алиев выпустил книгу о карачаево-балкарском языке, казалось бы, посвященную чисто филологическим вопросам. Между тем он нашел нужным предпослать ей введение, где затрагивал проблему этногенеза и места карачаевцев среди кавказских народов. Он отмечал, что по многим признакам (физическому типу, образу жизни, фольклору, одежде, обычаям) карачаев­цы и балкарцы оказывались ближе к своим северокавказским соседям, чем к тюркским народам. Он также настаивал на том, что и осетины, и карачаевцы с балкарцами были в рав­ной степени потомками алан. Однако вопрос о языке алан он считал открытой проблемой: если аланы были ираноязыч­ными, то приходилось соглашаться с тем, что их часть по­зднее перешла на тюркский язык; однако они могли быть и тюркоязычными – в таком случае, как считал Алиев, кара­чаевцы и балкарцы были их прямыми этнолингвистически­ми потомками, а восточные аланы перешли на осетинский язык (Алиев 1972. С. 5-7).

В книге, выпущенной ведущим московским научным из­дательством и тщательно там отредактированной, Алиев не мог позволить себе большего. Однако и этого было достаточ­но, чтобы вдохновить целую когорту последователей, начав­ших наделять скифов, алан или, по крайней мере, самое мо­гущественное племя аланского союза тюркоязычием, утверждая тем самым, что происходившие от них балкарцы и карачаев­цы оставались верными своему языку [22]. При этом такие авторы указывали на архаическую лексику, отсутствующую в других тюркских языках, а также на то, что соседи, мегрелы и осетины, до сих пор зовут их соответственно «алани» или «асы» (см., напр.: Лайпанов 1967; 1995; Будаев 1970; Хаджилаев 1970. С. 6-14; Хабичев 1980. С. 147-148; 1981. С. 31-50; 1982. С. 16; Байрамкулов 1981; 1995: Байчоров 1987. С. 46-57; 1989а. С. 6-8; Бабаев 2000) [23]. Иногда они даже настаивали на том, что «алан» – это общее самоназвание бал­карцев и карачаевцев (Алиев 1960. С. 251; Хабичев 1980. С 148-1981. С. 3) или что термин «асы» имеет тюркское про­исхождение (Байчоров 1987. С. 48-57: 1989б. С. 35). В соот­ветствии с этим карачаевский лингвист С. Я. Байчоров на­чал доказывать, что топонимика Осетии имеет тюркскую (карачаево-балкарскую) подоснову (Байчоров 1994). В свое вре­мя компромиссный вариант предложил археолог И. М. Мизиев. Указав на то, что археологические данные позволяют выделять западный и восточный варианты аланской культуры (Кузнецов 1962; 1967), он предположил, что они этнически отличались друг от друга как аланы и асы. Ему казалось ве­роятным, что западный вариант был связан с тюркоязычны­ми асами (Мизиев 1975; 1986. С. 35-161. См. также: Биджиев 1983. С. 105; Байчоров 1987. С. 47). Аналогичным образом карачаевский археолог X. X. Биджиев пытался обосновать преобладание тюркского элемента в историческом наследии карачаевцев и балкарцев, но это наследие он склонен был связывать прежде всего с болгарами (Биджиев 1983. С. 99-108. См. также: Федоров, Федоров 1978. С. 81-84). Образ «тюркизированных алан» явно не соответствовал духу времени.

Рассмотренную позицию, разделявшуюся некоторыми карачаевскими и балкарскими историками, филологами и археологами, можно назвать умеренным ревизионизмом. Ее сторонники настаивали на том, что аланы были гетероген­ным по составу союзом племен, среди которых следовало раз­личать тюрко – и ираноязычные компоненты. Соответствен­но тюркоязычные предки карачаевцев и балкарцев должны были появиться на Северном Кавказе в аланское время, т. е. задолго до прихода половцев (кипчаков). Поэтому, если у Н. А. Баскакова причисление карачаевского и балкарского языков к кипчакской группе не вызывало никаких сомнений (Баскаков 1960), то У. Б. Алиев категорически отрицал их родство не только с кипчаками, но и с раннесредневековыми болгарами, считая последних кипчаками по языку (Али­ев 1960. С. 250). Если Баскаков видел одну из главных осо­бенностей кипчакских языков в «джокании», что и позволяло ему включать сюда карачаевский и балкарский языки (Бас­каков 1960. С. 237), то, оспаривая его мнение, карачаевский филолог Х.-М. И. Хаджилаев наделял кипчакские языки «йо-канием» и отождествлял предков карачаевцев и балкарцев с гипотетическими тюркоязычными аланами (Хаджилаев 1970. С. 6—7). В этом ему следовал археолог И. М. Мизиев (Мизиев 1998. С. 13; Кумыков, Мизиев 1995. С. 84). Другой ка­рачаевский лингвист, М. А. Хабичев, придерживался иной стратегии: он соглашался с Баскаковым и сближал карача­евский и балкарский языки с болгарским и кипчакским, но полагал, что за такими собирательными названиями, как «скифы», «сарматы» и «аланы», скрывались как иранцы, так и тюрки. В частности, в раннесредневековых болгарах он видел тюркоязычных алан (Хабичев 1970; 1980; 1987). Со временем он пошел еще дальше и начал доказывать, что тер­мины «аланы» и «асы» изначально использовались для обо­значения соответственно карачаевцев и балкарцев (Хабичев 1981. С. 34).

Карачаевский историк К. Т. Лайпанов (1967. С. 212-213), а вслед за ним и некоторые другие карачаевские авторы (Хаджилаев 1970. С. 14 и след.; Хабичев 1982; Байрамуков 1993. С. 117-127; Байрамкулов 1995. С. 164-182) уже давно выражают сомнения в том, что в Карачае имелось много иранских топонимов, и, напротив, пытаются искать тюркс­кие топонимы в Осетии. Они даже утверждают, что у входа в одну из аланских катакомб ими были найдены якобы древнетюркские рунические знаки (Лайпанов 1967. С. 211; 1995; Хабичев 1970; Хаджилаев 1970. С. 7). Но профессиональные археологи это упорно опровергают, отмечая, что там встре­чались не руны, а тамги (см., напр.: Алексеева 1966. С. 245; 1967. С. 258: Кузнецов, Чеченов 2000. С. 85). Более солид­ным корпусом данных оперирует С. Я. Байчоров, проанали­зировавший, по его словам, десятки рунических надписей с Северного Кавказа. Он связывает их с раннесредневековыми болгарами, которые, по его мнению, влились в аланский племенной союз, стали именоваться аланами и асами и сыг­рали важную роль в формировании карачаевцев и балкарцев (Байчоров 1989а; 1989б. См. также: Алексеева 1991. С. 322). Вместе с тем среди тех эпиграфических материалов, которыми оперирует Байчоров, есть немало сомнительных, и профес­сионалы относятся к его открытиям с определенной долей скепсиса (Кузнецов. Чеченов 2000. С. 85-86). По мнению ведущего специалиста по древнетюркской письменности А. М. Щербака, болгары не могли принести руническую пись­менность на Северный Кавказ хотя бы потому, что пришли туда еще до того, как она была создана где-то на просторах Северной Монголии в начале VIII в. Кроме того, многие ее образцы, обнаруженные в Восточной Европе, не являются в собственном смысле письменностью – это «представитель­ские» знаки, служившие лишь имитацией руники (Щербак 2001. С. 27, 95-96).

Кабардино-Балкарская Республика      Постоянная ссылка | Все категории
Мы в соцсетях:




Архивы pandia.ru
Алфавит: АБВГДЕЗИКЛМНОПРСТУФЦЧШЭ Я

Новости и разделы


Авто
История · Термины
Бытовая техника
Климатическая · Кухонная
Бизнес и финансы
Инвестиции · Недвижимость
Все для дома и дачи
Дача, сад, огород · Интерьер · Кулинария
Дети
Беременность · Прочие материалы
Животные и растения
Компьютеры
Интернет · IP-телефония · Webmasters
Красота и здоровье
Народные рецепты
Новости и события
Общество · Политика · Финансы
Образование и науки
Право · Математика · Экономика
Техника и технологии
Авиация · Военное дело · Металлургия
Производство и промышленность
Cвязь · Машиностроение · Транспорт
Страны мира
Азия · Америка · Африка · Европа
Религия и духовные практики
Секты · Сонники
Словари и справочники
Бизнес · БСЕ · Этимологические · Языковые
Строительство и ремонт
Материалы · Ремонт · Сантехника