Воспоминания Бабушки Василисы

Воспоминания

Бабушки Василисы

Великий Новгород 2011 год

Наташа, Семён и Алинка

Лена, Надюшка и Марьяша Саша и Маша

Вася и Полинка Алексей

Маша Аня

Внуки и правнуки

Иван и Алина

Марина Саша и Василиса Галя

Дима и Таня

Сыновья и невестки

Из письма от 4.года, в 11 часов вечера (отрывок):

Ну, еще раз целую обеих, на сон грядущий, и остаюсь, твой Вася. Нет: счастливейший из всех Васей на свете!!!

Моему Первенцу (т. е. Васе-Василисе Тимофеевой).

И вот родился человек

И сразу же орет…

В какой-то будет жить он век,

И что его там ждет?

Родился ль смелый гражданин

Иль будет идиот?

Иль просто – «здешний мещанин»…

Что ждет его, что ждет?

По крику протеста его,

По сжатым кулачкам,

Мы вправе ждать все от него

Защиты беднякам.

По рту, разинутому, я решаю: коммунист,

Он будет смел и перед злом

Не дрогнет яко лист.

Судя по лысой голове

Мыслитель будет он, -

Вот только платьице в …..

Должно быть моветон!

Во рту ни зуба. Значит страсть

К пирожным от отцов:

Мясное вряд ли будет есть,

Коль нет во рту зубов!

Ну, словом, детка хоть куда…

Одно не разберу:

Чрез 20 лет собрат ли мне

Он будет по перу.

Мои комментарии к стихотворению отца:

Я была хорошей комсомолкой, но отказалась от вступления в партию, так как, к 18 годам уже знала о страшном 1937 г. «Трус не играет в хоккей», а я играла. В жизни два раза испытала чувство страха. Первый - в парке Лесотехнической Академии. Второй - в тайге (когда ехала по Иртышу в город Салехард, в 1943 году). До Отечественной войны мяса не было в доме из-за отсутствия денег (одна мама зарабатывала на 4-х человек.) А сейчас у меня опять нет зубов, и лысая голова.

Что я знаю о моей семье? Мама и папа поженились в городе Будапеште. Мама, в девичестве , уроженка Петербурга, а папа - Василий Афанасьевич Тимофеев, родом из Тобольской губернии Карасунского уезда.

Мария и Василий Тимофеевы

У моего папы рано погиб отец, оставив бабушку (девичья фамилия Мотренко) с пятью детьми. Позже папа иногда подписывал свои рассказы под псевдонимом Мотренко, хотя его фамилия была Тимофеев.

Он был старшим ребёнком в семье. Сохранилась фотография, на которой папа и две сестренки – блондины. Его мама и два брата – темноволосые и кареглазые.

Папа имел образование несколько классов, так как, после смерти отца, уже не мог учиться в школе и пошел работать. Стал ходить в кружок самообразования и изучать язык Эсперанто, в Благовещенске – на – Амуре, откуда он и ушел добровольцем на фронт, в первую мировую войну. Попал в плен.

У папы была очень хорошая память. Он, иногда, рассказывал своим друзьям целые книги, прочитанные раньше. Есть фотография, на которой бабушка, папа, мама и один из эсперантистов с женой.

В Будапеште папа посещал клуб русских военнопленных, в котором и познакомился с моей мамой. По словам моей бабушки, папа играл в этом клубе, в спектакле «Женитьба», Яичницу. Когда я об этом узнала, я смеялась до слёз: как это – папа – и вдруг – Яичница. Тогда я не догадалась спросить у бабушки, играла ли мама в этом спектакле, так как была очень мала. Сохранилось свидетельство о браке моих родителей в городе Будапеште. Из этого документа, я узнала, что папа родом из Тобольской губернии Карасунского уезда, а мама уроженка Петербурга.

Я знаю, что мама окончила гимназию, после чего, год работала домашней учительницей. В 1913-ом году поступила в институт Лесгафта на биофак. После начала первой мировой войны, мама была направлена в Пензенскую губернию, так как была венгерская подданная (как и старший брат – – «средний»), хотя и родились они в Санкт-Петербурге. Но их отец – Александр Александрович Шнель – «старший» - приехал в Петербург из Будапешта.

Когда революция в Австро-Венгрии закончилась, то папа с мамой и бабушкой, приехали в Москву вместе с такими участниками революции, как Бела Кун.

В Москве папа работал при госпитале коммунистов-интернационалистов. Бабушка работала в библиотеке этого госпиталя.

Я родилась 4-ого марта 1921-ого года в Москве. Когда мне было четыре месяца, папу направили на работу в газету «Амурскую правду», в Благовещенск на Амуре. Мама работала в музее и библиотеке этого города.

Васенька Тимофеева

При посадке на поезд, меня передавали, завернутую в одеяло, вверх ногами, как оказалось, потому что была очень тяжелая посадка и очень много людей.

Когда мне было около 8-10 месяцев, папа, выступая на сцене, взял меня к себе на руки. Он призывал людей собирать хлеб, мыло, деньги голодающим в Поволжье. И, когда он говорил, как тяжело жить в голодное время, я плакала. А, когда он говорил, что мы можем помочь голодающим людям, то я переставала плакать. Это было мое первое выступление на сцене.

Папу убили, когда мне еще не было и года (за 9 дней до года). В конце 1921-ого Амурский Обком мобилизовал его в Советскую армию. 22-ого февраля 1922-ого года он был убит бандитом Кальжановым. Это было в командировке, в конце гражданской войны на Дальнем Востоке. Когда папа лежал в гробу, то я к нему тянула руки, не умея говорить слово «папа», говорила «тятя» или «дядя». Ещё сохранилось мамино письмо к папе в день его смерти, которое она писала, еще не зная, что он погиб:

23/II Благовещенск. 1922 год

Майн Либлинг.

Сижу в своем кабинете и с увлечением учусь писать на машинке. Выпросила я ее в Гор. Управлении, чтобы перепечатать наших грешников – так я им говорю – и чтобы поупражняться – так решила про себя.

У нас, наконец, решили сократить штат на целых три библиотекарши, и, так как наш переплетчик призван, мы сейчас еще и без переплетчика. Словом, из всех моих верноподданых осталось, что даже посмеяться не с кем – останутся одни только старухи.

Вчера я получила от мамы письмо. Оно было в дороге всего только один месяц. Ей живется довольно хорошо, много работает, как зав. Детдомом и библиотекой на иностранном языке при нашем госпитале, кроме того ей приходится по вечерам играть для кино. Она хвастается, что стала миллионершей, т. е. у нее сейчас 1500000 р. На все эти деньги она собирается купить себе Целых 3 аршина сукна на юбку. Деньги, которые мы весной посылали ей с французом /20000/, она получила, кажется, в октябре. Все жалеют, что ты уехал. Сейчас в госпитале 3 политрука, но с твоего отъезда никто никому еще ни одной лекции не прочел. Просит, чтобы ты ей хотя бы пару строк написал.

А что ты скажешь насчет того, что к 4 марта приехать к нам. Васенке нашей будет год. Конечно, дорогой мой, если у тебя будут неотложные дела, то ради моей прихоти не приезжай? Но, если только будет возможно, то знай, что для меня твое присутствие в этот день будет очень желательно. Да вообще я по тебе соскучилась, а сознание, что ты недалеко от нас, что мог бы приехать, еще усиливает тоску.

У нас сегодня празднуется четырехлетие НРА. Сейчас мимо окна проходит парад. Ходили смотреть и наши, и возмутились, «почему Трифонов выехал смотреть парад на автомобиле, а не пошел пешком». Боюсь, как бы тебя не стали осуждать, что ты разъезжаешь по своей области, как бывший помещик. Я с твоей сестрой часто спорю, но это беспробудное мещанство. Откуда у них только ты такой взялся.

Ой, проснулась Васенка и орет, надо бежать к ней. Посадила я ее рядом с собой, дала бутылку в руки и снова настала тишина. Но она пьет быстрее, чем я пишу. Какая она стала бузуйка. Только здоровье у нее очень плохое, зубочков нет, как нет.

Познакомилась я с товарищем Вильдгрубе. Как член Культ-Комиссии при первом Райкоме, я бегаю по ячейкам и осматриваю библиотеки. У почтовиков я хотела одновременно осмотреть их союзную библиотеку. Но, когда тов. Вильдгрубе им сказал, что пришел представитель от библ. Совета, бедные почтовики пришли в ужас, убежденные в том, что я сейчас захвачу их библиотеку и убегу с ней. Почти целую неделю они ломались, пока, наконец, не согласились показать ее мне. А я, видя, что они боятся меня, стала настаивать уже просто из любви к искусству.

Я тебе за последнее время довольно часто писала. Последнее письмо я передала доктору, вместе с письмом от Ленки и каким-то письмом из России.

Ну, дорогой, пора кончать. Я стала очень Быстро уставать. Мит таузенд кюссе -

Твои МАША и ВАСЕНКА.

Письмо из Благовещенска от 26-ого февраля 1922-ого года:

«Дорогая мама, я уверена, что ты, когда узнаешь эту печальную весть, то поплачешь больше моего. Для нас это, хотя мы и со дня на день могли ждать что-либо такое, все же смерть Василия пришла так неожиданно! Как-то страшит и совсем непонятно, что этот живой, кипучий, вечно куда-то стремящийся, что-то делающий Тимофеев, лежит спокойно и дает делать с собой все, что угодно и молчит и ни о чем больше не волнуется.

В четверг 23/II мне после долгих приготовлений сказали, что в его работе (он был в области) не совсем спокойно, что, кажется, есть и раненые. Наконец сказали, что Вася слегка ранен и приедет завтра. На следующий день, им пришлось сознаться мне, что он от своей раны умер через полчаса. Я сейчас послала за его мамой, но она сможет приехать лишь через неделю. Вчера утром его привезли. Такой он сейчас лежит бледный, глаза закрыты, не совсем – это по приметам наших кумушек значит, что он еще кого-то зовет за собой. Пуля попала ему в грудь, должно быть, задела печень. На спине можно прочувствовать пулю. Положили мы его в музее. Там очень холодно. И, главное, я не хочу его оставлять в каком-нибудь леднике или часовне. Здесь он пока еще у себя дома. Как будто лежит рядом в комнате и спит. Так и хотелось бы, чтобы он все время здесь пролежал. Нет, нет, да захожу к нему, поговорю с ним – только он молчит. Товарищи устроили охрану – приходят по очереди, по четыре товарища на 24 часа. Пускаем к нему только наших же товарищей или же очень близких родных и знакомых. К великому возмущению городских кумушек, привыкших быть вхожими ко всем покойникам без различия, знают ли они его, любили ли или ругали. А моя доченька не чует, что с ее папой случилось: смеется, танцует и нас всех веселит. Через неделю ей будет год, а зубочков все нет и нет. Эх, мама, как грустно стало, как бессмысленна жизнь. Хотя нет. Правда я лишилась самого дорого, но я не унываю. Кумушки, которые приходят к нам, чтобы над Васей повыть, возмущаются – над моим хладнокровием. Разве я люблю его – раз не плачу?.. Боюсь, что с его матерью придется перенести борьбу, что она захочет позвать священника, а я этого не позволю. Это было бы насмешкой над Тимофеевым. Поражаются над тем, что я не бросаю свои дела и делаю вид, будто ничего не случилось и к тому же ем весь день. И даже ни разу в обморок не упала, словом веду себя, по мнению всех этих кумушек, в высшей степени неприлично. Спасибо товарищам, они понимают меня, а большего мне и не надо. Весь Компарт, все товарищи живо откликнулись, и все хлопоты взяли на себя. Я чувствую себя пока довольно хорошо. Голова немного кружится. Правда, за последнее время, мне было очень плохо (специалист психиатр определил эпилепсия). Ну а теперь не приходится думать о своей болезни. Теперь нужно зубы стиснуть, и молчать о своем горе и работать за себя и за своего дорогого товарища, который сам уже больше ничего не сделает. Мама, дорогая, обо мне не беспокойся, а Васенку я надеюсь воспитать достойной своего отца. Привет от родных.

Целую Ма и Васенка.»

Через 8 месяцев, после смерти отца, родился мой брат Федя. Мы переехали жить в Петроград на улицу 5-ую Советскую (Суворовскую), на территорию Военной Академии. Мама работала библиотекарем в Технической Военной Академии около Финляндского вокзала.

Бабушка, мама, Василиса и Фёдор

Так как мама все время работала, нас с братом воспитывала бабушка - Мария Андреевна. Моя бабушка – петербургская немка – меня воспитывала по всем заповедям Божьим, что я поняла уже на склоне своих лет и оценила это.

Судьба мамы была очень тяжелой. Когда умер папа, она сказала: «Отец хотел ребенка, и я его выращу».

Мой брат Федя работал слесарем. Ушел на фронт в 1941-ом году, летом, а в ноябре, этого же года, мы получили на него похоронку: с сообщением о том, что он погиб в октябре в устье реки Тосно.

Мама, перед смертью, однажды сказала: «Как хорошо, что Федя погиб на фронте, потому что все равно я бы его не спасла в блокадном Ленинграде. И мы бы с ним вместе погибли от голода».

Мой первый турпоход.

Мама оставила меня днем спать в гамаке около музея, где она тогда работала. Когда мама вернулась, то обнаружила пустой гамак и пропажу своего ребенка. В панике она отправилась в милицию, которая находилась довольно далеко. Но на повороте с одной улицы на другую, мама услышала китайскую речь и невнятный детский лепет. Оказалось, что китайский ларек со сладостями оказался на моем пути. Китаец решил приютить подкидыша. Он предложил мне конфеты и забрал в свой ларек. После этого, я каждый день стала уходить из гамака в ларек со сладостями. Мама, в конце недели, оплачивала продавцу мои конфеты. Это был мой первый знакомый иностранец и первое самостоятельное туристическое путешествие.

Когда мы жили в Ленинграде на Суворовском (Советском) проспекте, то на углу Таврической улицы и Советского проспекта всегда стоял продавец китаец. Он продавал растегаи, веера и ириски – простые и маковые, поштучно. Бабушка покупала по одной ириске мне и Феде.

Третья моя встреча с китайцами была в Новгороде в 2010-ом году, когда на конкурсе имени Рахманинова выступала девочка пианистка китаяночка.

Впервые в Мариинском оперном театре я была в свой День Рождения, в пять лет.

Мы пошли вместе с двоюродным братом, который был старше меня на два года, и с нашими мамами. Я очень долго считала, что «Любовь к трем апельсинам» - это балет. И, только, много лет спустя, я узнала, что это была опера. Из музыки, звучавшей в тот день, в памяти остался только марш, но много зрительных впечатлений. Ложи, люстра, потолок, танцующие красненькие чертенята, старый бес на задней стенке в декорациях. И ещё очень красивые женщины, вышедшие из апельсинов, величиной в человеческий рост.

На мне было беленькое платье с голубым рисунком из пчелиных сот. Мама, на мои пять лет, подарила мне куклу, сделанную своими руками. Тогда ни у кого не было такой куклы. Это была черная негритянка из маминого черного чулка, с вышитыми глазами, губами, со сделанными из черных ниток кудрями, с одетыми бусами из бисера, и короткой юбочкой из пестрых лоскутков. К этому времени Пушкин уже давно умер, а других негров в Ленинграде не было.

Через неделю меня мама повела в отдел этнографии Русского музея. В шесть лет я впервые увидела кино «Два друга, модель и подруга», но ни одного кадра не запомнила. В сопровождении всего фильма, моя бабушка играла на пианино, хотя имела два класса образования.

Когда мне было около шести лет, мама меня повезла в одно из немецких поселений, в Петергофе. Там проживала ее нянюшка, с которой она меня познакомила. Это была уже пожилая женщина, которая очень обрадовалась встречей с нами. Сказала мне: «Можешь идти в сад и есть любые ягоды. Они все поспели. Можешь срывать и брать сколько хочешь. Бери и ешь». При расставании эта нянюшка подарила мне большую широкую муаровую ленту алого цвета. Ни у кого из офицерских детей, в нашем дворе, подобной ленты не было. А в последнее мое посещение отдела редкой книги в Эрмитаже, я видела использование в переплетах трех разных цветов муаровых лент в книгах моего деда.

Когда мне было шесть лет, мама повела меня на осеннюю выставку в оранжереи, возле Таврического сада. Там была масса красивых, разнообразных хризантем. И мама сказала, что это ее любимый цветок, но у нее никогда не будет денег, чтобы купить их себе. Она, иногда покупала астры.

Скоро будет перепись населения в России, а я вспоминаю первую перепись в Советском Союзе. К нам в квартиру пришла женщина и обратилась к бабушке с вопросами – фамилия, имя, отчество и национальность. Бабушка заявила: «Я – интернационалка!» На что мама с возмущением сказала: «Придумала! Пишите ей – немка, и я тоже немка! И не считаю, что моя национальность хуже других, потому что в любой национальности есть плохие люди и есть великие и талантливые!» Много лет спустя, я нашла документ, в котором было написано, что бабушка работала библиотекарем в госпитале коммунистов-интернационалистов.

Когда мне было около десяти лет, однажды мама мне и моему брату показала серенькую книжечку и сказала: «Это сберегательная книжка. Каждую получку, я буду откладывать по одному рублю, для того, чтобы для вас скопить деньги на лыжи». 31-ого декабря, подарив нам лыжи, она предложила собрать тех детей, из соседних дворов и домов, у которых были лыжи, к нашему дому. Мы поехали на Большую Объездную к дому, находящемуся на холме. Мама предложила спуститься ровно в 12 часов ночи с этого склона в пруд, занесенный снегом. Это был мой первый спуск с горки и незабываемая встреча Нового года.

Мама нам всегда объясняла отсутствие елок в нашем доме на Новый год тем, что надо беречь лес. Но настал такой год, когда в Смольном, в большом зале была устроена елка для детей. Мама была избрана депутатом и работала в отделе культуры. И когда она привела нас с братом на елку, то там встретилась с Корнеем Чуковским, которого знала со своих гимназических лет.

Так как мы жили очень бедно, то к себе домой мама не могла его пригласить. Но с ней вместе была ее подруга – молодая красивая женщина в военной форме - с дочкой около трех лет, которая жила на Невском проспекте, а работала в одной из военных Академий Ленинграда. В ближайшее воскресенье была устроена встреча в коммунальной квартире маминой подруги (угол Невского и Караванной улицы – Толмачева). Было сделано два стола: один - для троих взрослых, а другой - для троих детей. За столом взрослых была приятная, оживленная беседа, а за нашим столом – удивление вкусными и красиво приготовленными блюдами, необычными для нас. Когда поели, то Чуковский подозвал нас к себе и спросил: «Знаем ли мы его стихи?» Мы с братом знали его стихи с раннего детства и рассказали их. Он нам показал фокус – полный стакан налитой воды, поставил на ладонь, и невероятным движением повернул этот стакан таким образом, что ни капли воды не пролилось. Мы были восхищены! И тогда он задал нам еще один вопрос: «Похоже ли его друг художник нарисовал его портрет на последней странице книги?» При этом он сел в профиль, вытянул вперед свою длинную ногу, параллельно ей вытянул одну из своих длинных рук. И мы увидели профиль его характерного изумительного носа. Подтвердили, что действительно художник точно изобразил его.

Еще одно яркое впечатление из детства. Мы живём на Суворовском проспекте. Наступают годы НЭПА. По Суворовскому проспекту несется лошадь с поддужным колокольчиком, с бубенцами и яркими лентами. На облучке сидит возница, сзади в пролетке сидят две нарядные женщины, а в центре очень красивый молодой человек. Бабушка сказала, что это вейка (финское название) и празднование Масленицы. Это была такая красивая картина, которая запомнилась мне на всю жизнь. С тех пор я стала очень любить лошадей. Иногда, по этому проспекту проезжали битюги – это крупные, большие, ломовые лошади, которые везли огромный воз с грузом и поражали своей мощью. В это же время, на углу Суворовской и Таврической, китаец продавал детские игрушки и поштучно ириски – простые и маковые. И бабушка, как я уже рассказывала раньше, когда вела нас в Таврический сад, всегда покупала мне и брату по одной маковой ириске.

Когда я была школьницей, то однажды дома обнаружила маленькую записную книжечку. Я уже знала, что нельзя читать чужие письма, поэтому маме и бабушке никогда не рассказала, что я читала этот старый документ. В нем говорилось, что в нашей семье есть такое предание – молодой человек, переходящий из города в город, дошел до Франции. Он был переплетчиком и влюбился в молодую девушку. Любовь была взаимна, но родители не согласились на их брак, и тогда молодые решили убежать. Они добрались до России…. Я думаю, что это была записная книжечка тети Ани, так как почерк был не моей мамы. Видимо, это написала в юности мамина старшая сестра. О ком? Мой прадед был переплетчиком. Его фамилия была Редигер. Это был отец моей бабушки, которая до замужества носила эту же фамилию и родилась в Петербурге. Позднее она вышла замуж за , тоже переплетчика, приехавшего в Петербург из Венгрии. По национальности он был немцем, но венгерским подданным. Вероисповедание бабушки и ее родных было лютеранское. Но я тогда никаких вопросов маме и бабушке не задавала. Через полвека я обнаружила дома документ, в котором узнала для себя новость о моем происхождении. Этот документ датирован 15-ым июлем 1919 года в городе Будапеште. Графы написаны на венгерском языке, которого я не знаю. Но это свидетельство о браке моих мамы и папы, в котором написано: 1)Фамилия и имя моего отца – Тимофеев Василий, 2)Его отец – Тимофеев Афанасий, 3)Его мать – Мотренко Аграфена. У мамы – , ее отец – Шнель Александр, а мать – . Дата рождения отца – 1 июня 1893 года, а мамы – 1894 год 26-ого апреля. Так же в документе написано, что мама уроженка Петербурга, а папа родом из Тобольской губернии.

В связи с тем, что мы с братом часто болели, маме сказали, что брата надо вывести на юг. На это денег не было. И тогда мама решила поменять жильё в центре Ленинграда на озелененную часть его окраины. С Суворовского (Советского проспекта), мы переехали на окраину Выборгского района, по адресу: Ленинград 17 Лесное Английский проспект: дом 22 квартира 9 (после войны эта улица получила название Пархоменко). Находится эта улица параллельно второму Муринскому проспекту, по которому ходил трамвай. Если на Суворовском были паровое отопление, канализация, водопровод, то в новой квартире было печное отопление, воду носили из колонки. И был деревенский, холодный туалет. Но зато можно было гулять свободно по своей улице.

В первый класс я пошла в 168-ую школу, которая находилась на Институтском проспекте (главное здание бывшего коммерческого училища). Начальные классы этой школы располагались на Болотной улице. В нашей школе не было спортзала. В здании, называемом «Лепта», был широкий коридор с большими светлыми окнами, где мы и занимались уроками физкультуры, в которые входила только маршировка. Однажды учительница физкультуры повела нас в Сосновку и сказала, чтобы мы собирали камни и учились целиться, бросая ими в деревья. У моей первой учительницы, Марии Федоровны Киршиной, был очень хороший голос. На одном из уроков пения она исполнила нам произведение Алябьева «Жаворонок», под аккомпанемент учительницы пения. Впоследствии, она работала всю Блокаду Ленинграда в другой школе учителем биологии, а потом и директором школы. (Об этом я узнала из журнала «Юность» после войны.) Моя школа находилась на трех разных улицах. Начальные классы были на улице Болотной. С пятого класса - на Институтском проспекте (в здании бывшего коммерческого училища, находившегося рядом с Серебряным прудом.) На берегу этого пруда стоял маленький дом, в котором выдавали ученикам нашей школы на час в день коньки, лыжи или финские сани бесплатно. До войны это был большой пруд, окруженный березами. Их белые стволы отражались в воде. И я придумала, что это отражение и создает впечатление серебристости пруда. В нем купался мой брат и научился там плавать. Но мне мама не разрешала купаться в этом пруду, потому что в нем, в то время, купали лошадей и коров. Во время войны мы брали воду из Серебряного пруда. Однажды, когда я пришла к пруду, женщина, стоявшая рядом с прорубью, сказала: «Отсюда только что вынули покойника мужчину, который утонул в проруби». После этого я стала носить воду очень далеко – с будущей Площади Мужества, где был кран с водой.

Когда я училась в 5-ом классе, то весь класс брата перевели в школу № 1. В связи с этим, мама и меня перевела в эту школу. Здание школы находилось на Старопарголовском проспекте, и было окружено соснами. У этой школы было два входа – один для старших классов, другой для младших. Были спортивный и актовый залы, а так же, отдельно слесарная и столярная мастерские. В основном в этих школах учились дети преподавателей Политехнического института и Лесотехнической академии. Когда меня мама перевела в эту школу, то в классе оказался всего один ребенок рабочего. Остальные родители были служащими и преподавателями. В этой школе, на уроке пения, я узнала о существовании Ильмень озера и Садко. Былины я еще не читала, но чудесный преподаватель музыки нам рассказал о купце Садко и спел арию Индийского гостя, и Варяжского гостя. Он дал нам задание выучить текст арии Варяжского гостя. У меня дома было либретто из мастерской моего дедушки Шнель -то в довоенные годы была сделана цветная фотография этой школы, которую я увидела после войны на одной из выставок Петербурга на Невском проспекте.

Когда я кончила 7 классов 1-ой школы, то на моем Английском проспекте было выстроено 2 школы. Я окончила 11-ую школу Выборгского р-на в 1939-ом году. Сначала в классе было много детей, но, когда часть ребят ушли в различные начальные учебные заведения, то к 10-ому классу, в моем классе осталось 19 человек. В нашей школе были прекрасные учителя. Нам разрешали в большую перемену выходить на улицу, играть в волейбол, баскетбол, скакать на скакалках и т. д. Очень запомнился 1937-ой год – юбилейный год в память о . В этом году мы слышали много хороших чтецов (например, Яхонтов), а также были проведены конкурсы между учащимися. Люда Иванова из нашей школы получила первое место за чтение «Графа Нулина». В школе был проведен бал на тему «Евгения Онегина», на котором две девочки пели дуэт Ольги и Татьяны. На мне был надет костюм на тему «Скотининых чета седая с детьми всех возрастов, считая…» Я была девочкой в кружевных панталончиках с фарфоровой дореволюционной куклой в руках, которую маме дала одна из ее приятельниц. Как я боялась разбить эту куклу! И, когда начались танцы, я подошла к строгому учителю физики Нил Нилычу с просьбой сохранить ее, пока я танцую, чем он был сильно поражен. Но куклу взял и сидел с ней, наблюдая за танцующими. Драматическим кружком в нашей школе руководила библиотекарь. И это было замечательно!

Я думаю, что наш переезд в Лесное конечно же помог укрепить наше с братом здоровье. Мы много двигались на свежем воздухе: лыжи, коньки, волейбол, баскетбол. У брата также футбол, городки, попа - загоняла, казаки-разбойники, лапта и т. д. Все это помогло мне выдержать тяжелый 400-километровый путь пешком от Пятигорска до Тбилиси в 1942-ом году.

Из мальчиков последнего класса 11-ой школы во время войны осталось живыми три человека – Альберт Ручевский, Валентин Быков и Лев Прокопенко. Около школы после войны был поставлен обелиск в память о погибших во время войны учениках и учителях нашей школы. В память о первом комсомольце школы Володи Аржакове, моем брате – Федоре Васильевиче Тимофееве, который закончил 7 классов в нашей школе, потом работал слесарем, в июле 1941-ого ушел добровольцем в ленинградское ополчение и погиб в октябре 1941-ого года в устье реки Тосно. Он служил в разведке. Его письма с фронта я отдала в школьный музей, когда в школе еще была пионерская дружина. Когда нашу школу закрыли, то этот обелиск перенесли к 112-ой школе, что на улице Кустодиева дом 18. Перебирая свои старые тетрадки, я обнаружила такие воспоминания: «Я голову свою склонила у могилы. Весенние цветы к ней принесла. И в памяти своей я воскресила знакомые по школе имена. Нет Оли, Вовы, нет Валерия и Пети, никто не знает, где их жизнь оборвалась, но есть могила «неизвестному солдату», и в мыслях к ним печаль моя рвалась. (Могилы эти я впервые в Пскове увидала, и там, вблизи от них друзей и брата вспоминала.) Не все вернулись в День Победы, прошло уже так много лет… Но их безвестным подвигом обязан оставшийся в живых советский человек! Поздравляю с Днем Победы. Вася – Василиса».

Когда-то, много лет назад, я это читала в своей школе – о Толе Фадееве, Володе Зайцеве, Володе Иконникове, Валерии Чулочникове и Пете Сахоровском.

Когда я закончила десять классов, то мама меня отправила на детскую турбазу, на озеро Селигер. Сначала я сама доехала поездом, без всяких сопровождающих, до города Осташков. Потом на пароходе переехала на другой берег озера. Когда причалил пароход, я вдруг обнаружила, что на пристани детей встречает мой учитель по геологии – Гродненский. Он сразу меня узнал и сказал: «Ой, Василек!» Я была самая старшая из всех детей на этой турбазе. Самый младший ребенок каждое утро приносил мне на зарядку собранные в поле васильки. Я не умела плавать, но рисковала с мальчиком из девятого класса на двойной байдарке качаться на волнах.

В программе нашего проживания на турбазе был поход в верховье Волги. С конца большого озера Селигер на другой конец этого озера. На пути была стоянка в какой-то деревни, где всем нам показывали фильм «Чапаев». Потом мы поехали дальше и, когда сошли с парохода, шли по большому гречишному полю. Началась сильная гроза, гром, молнии. Наш преподаватель запретил нам идти к дереву, так как это было очень опасно. Когда мы дошли до деревни, то узнали, что в соседней деревне корову убило молнией. В верховье Волги можно было перепрыгнуть через начало Волги, как через канаву. На пути стояла церковь, которая была закрыта, но ключи от церкви находились у одной из женщин этой деревни. Она впускала жителей этой деревни – прихожан, которые молились. Священника в этой церкви не было. У меня осталось самое прекрасное впечатление от пребывания на этой детской турбазе.

Когда мне исполнилось восемнадцать лет, я была очень хорошей комсомолкой и прилично училась. Комсомольский организатор школы сделал мне предложение вступить в коммунистическую партию. Он сказал, что у него уже есть три человека, согласных стать поручителями в партию за меня. Но я ему сказала, что еще не доросла до этого. Когда, много лет спустя, он спросил у меня: « Как так вышло, что ты отказалась от предложения вступить в партию?» А я ему призналась честно, что если бы до этого не было 1937-ого года, в котором я узнала, что в одну ночь, из дома политических каторжан все были переведены в тюрьмы, то, может, я бы и согласилась. Так я и осталась беспартийной, но неунывающей оптимисткой.

В 1939-ом году я поступила в Первый медицинский институт им. Академика Павлова на лечебный факультет. Первого сентября я села в трамвай на остановке, называемой «Круглый пруд». Я никогда не задумывалась, почему так называется эта остановка. Но до войны трамвай шел по Второму Муринскому до дома, где находились магазин и милиция. Потом линия изгибалась, объезжала кругом совершенно пустое место и продолжалась до теперешней Площади Мужества. Обратный путь трамвая: по Второму Муринскому снова огибал это пустое место, и остановка называлась «Круглый пруд». Это место, которое объезжал трамвай, находилось на пересечении двух улиц – Институтский проспект и второй Муринский проспект. Лет 15-20 назад я попала в магазинчик на углу Садовой и Невского, в котором раньше продавались плакаты, календарики, открытки и другая мелочь. На этот раз в магазине была выставка открыток видов дореволюционного Петербурга и Ленинграда. Из ленинградских открыток я увидела открытку с изображением моей 1-ой школы Выборгского р-на, в которой я закончила 7 классов. А потом, к своему удивлению, я вижу дореволюционную фотографию, на которой изображена прекрасная деревянная, большая церковь. От входа церкви идет дорожка и перекидной мостик на островок, на котором часовенка. Вокруг часовни, стоящей на островке вода. Я узнаю эту церковь, на месте которой в 1934-ом году была построена большая поликлиника. После войны трамвай уже ходил прямо. Никакой часовенки и пруда при мне не было. В 1931-ом году церковь еще стояла. Когда я первого сентября проехала одну остановку по Второму Муринскому, то в трамвай села девушка, и обратилась ко мне:

-Куда ты едешь?

-В институт.

-В какой?

-В медицинский.

-Я тоже.

-В какую группу?

-В 114-ую.

-Я тоже.

Тогда я спросила, как ее зовут. Она ответила, что она Тамара Лазарева. И тут же говорит, что она помнит, как бабушка меня водила в школу в первый класс. После этого мы стали с ней закадычными подругами студенческих лет. После зимних каникул, девочки из нашей группы, которые жили в общежитии, сказали, что в каникулы они находились в одном доме отдыха вместе со студентами Электротехнического института им. Ульянова (Ленина). Эти девочки пригласили нас с Тамарой на занятия танцами. Уже при входе в институт, я увидела портреты отличников этого института. И среди них была фотография Арсения Казанцева. Преподаватели танцев нас учили как западноевропейским – танго, фокстрот, вальс-бостон, так же и другим танцам. В прошлом наши учителя были артистами балета. На танцах мы познакомились с чудесными студентами Электротехнического института и сдружились с ними.

Вспоминаю довоенную очередь за керосином. На 2-ом Муринском была керосиновая лавка. В очередь за керосином обычно стояли или старушки, или дети приблизительно час-полтора. Я в это время училась в школе, и девочка, которая стояла в очереди за мной, вдруг мне предложила: «Еще долго стоять. Пойдем ко мне. Я хочу в туалет». Эта девочка была из моей школы, но малознакомая. Мне надоело стоять в очереди, и я согласилась сходить с ней. Ее дом был рядом с керосиновой лавкой. Когда она предложила мне пройти в туалет, то я была поражена идеальной чистотой. Все было покрашено, висели картины, написанные масляными красками. В квартире было много дореволюционной мебели, но это меня не удивило. Когда я рассказала бабушке об этой картинной галерее в туалете, то она, усмехнувшись, мне сказала: «Когда ты знакомишься с новыми людьми, для того, чтобы узнать, как они культурны, нужно идти не в гостиную, а в туалет».

Через два года началась война. В день объявления войны, друзья находились в Кавголово, на сборах для подготовки к параду физкультурников, который должен был быть в Москве. 21-ого июня я сдала последний экзамен за второй курс.

У меня сохранилось такое письмо:

«В 1941 году, в июле месяце, в нашей стране было намечено провести в г. Москве Всесоюзный физкультурный парад.

В это время я учился на пятом курсе Ленинградского электротехнического института им. -Ленина и был включен в сводную группу ленинградских физкультурников как спортсмен гимнаст. С 20 июня мы начали тренировки на берегу Кавголовского озера близ Ленинграда. На занятиях тщательно отшлифовывали упражнения на перекладине, брусьях, кольцах с учетом, что эти упражнения придется выполнять на снарядах, закрепленных на грузовых автомашинах, которые будут проходить через Красную площадь вблизи трибун Мавзолея.

В третий день занятий, т. е. 22-го июня, в 16 часов на тренировочную поляну, где мы занимались, приехала легковая машина с двумя товарищами в военной форме. Тренер дал команду: « В две шеренги стройся! Смирно!» Прибывшие оставили машину, подошли к строю. Один из них, обращаясь к нам, громким голосом сообщил: «Товарищи спортсмены, сегодня в четыре часа утра без объявления войны фашистская Германия напала на нашу Родину. Все, кто может держать в руках оружие, должны срочно явиться в военкоматы по месту жительства для формирования боевых подразделений». И добавил: «Вам, как спортсменам, вероятно, придется действовать в составе авиадесантных отрядов в районе скандинавских стран».

Спортсмены одобрительно загудели, выражая готовность выполнить серьезные задачи. Тренер дал команду: «Разойдись!» Мы быстро отправились в клуб за вещами, на пути обсуждая услышанное. Гимнасты гудели, как улей. Слышны были возгласы: «Не дадим Родину на поругание!», «Суворов что говорил? – Русские прусских всегда бивали! Оправдаем его веру в храбрость русского солдата!

Уложив в чемоданы спортивные костюмы, собрались мы на прощанье недалеко от клуба, на крутом обрыве над озером, чтобы проститься со спортивным Кавголовом и друг с другом.

Был вечер. Солнце, опускаясь за горизонт, окрасило облака в яркий багряный цвет, как будто предвещая тяжелые, кровавые бои…

Мы смотрели багрянец заката,

Пока розовый луч не угас.

С грустью думалось: все без возврата

И бывает один только раз…

Так окончилась наша мирная жизнь…

Никто не знает свое будущее… И это хорошо – меньше тревог и волнений. Неизвестность позволяет всю жизнь надеяться на близкое счастье и этим значительно облегчает жизнь.

На следующий день мы уже были в военкоматах. Нас временно разместили в одной из школ на Петроградской стороне. Сразу же возникли непредвиденные трудности: не было обмундирования, оружия, армейских командиров, не было и военных знаний. Пока нас одевали в армейскую форму и наспех обучали владеть оружием в бою, немецкие моторизованные соединения, мотопехота и артиллерия уже через три недели после начала войны оказались у ворот Ленинграда.

С запада наступали немцы, с севера – финны и немцы.

Финская пехота, поддерживаемая немецкой артиллерией, устремилась к Ленинграду и через два месяца замкнула вокруг города кольцо блокады…

В маршевом батальоне, куда я был зачислен как доброволец ополченец, это было четвертого июля 1941 года, мне присвоили звание гвардии рядовой и вручили «грозное» оружие – винтовку образца 1898 года. Перед нами стояла трудная задача: выстоять! Любой ценой не пустить врага в Ленинград…

И мы, ленинградцы, с большой помощью извне, с колоссальными жертвами выполнили эту задачу!..

В 1942 году, когда от нашего 450-го стрелкового полка уже остались единицы, по воле случая я не погиб на Дубровке – был переброшен в г. Владивосток для работ по ремонту кораблей и получил возможность опомниться от кошмара блокадного Ленинграда.

За год работы на Дальзаводе успел восстановить силы, чтобы опять пойти на войну, бить фашистскую нечисть. Только уже не с винтовкой трехлинейного образца 1898 года, а на танках танковой колонны «Приморский комсомолец». Опять добровольцем!

15. XII – 82 г. Третьяк.

Арс, высылаю тебе и два листочка

из прошлого. Какая хорошая была и есть

наша дружба?

Да мы были сильны дружбой и

благодаря этому остались в живых

Ваш на весь 1983 год и далее!..»

В нашем доме есть фотография, на которой сфотографированы 10 студентов Электротехнического института, которые добровольцами пошли на фронт.

Из них четверо жили с Арсением Сергеевичем в одной комнате общежития, в которую мы с Тамарой прибежали 23-ого июня, понимая, что наши друзья, конечно же, уйдут на фронт. У них мы обнаружили фотографию, которую еще не видели. На ней сняты пять человек комнаты № 26 общежития ЛЭТИ, на Кировском проспекте. Когда мы стали просить эту фотографию, нам ребята сказали: «Вас двое, а фотокарточка одна». И тогда я их уговорила, с условием, что каждая из нас будет держать её у себя по одному месяцу и передавать другой. Эта фотография была сделана в мае 1941-ого года. Когда добровольцев обрили наголо, одели на них военную форму и пилотки, то одно отделение решило сфотографироваться на Невском. И фотография сохранилась у Арса. Эти студенты окончили 4 курса перед войной.

Когда выжившим исполнилось по 60 лет, то они списались и решили пойти по местам своих боёв на Карельском перешейке, в районе Приозерска. В военкомате Приозерска им дали разрешение на этот поход в сопровождении лесничего. Они нашли место тяжелого боя, в котором погиб один из этих десяти человек, и был ранен Арсений Сергеевич Казанцев. вывел его к Медсанбату, откуда, впоследствии, его вывезли в ленинградский госпиталь.

Невзирая на то, что всё вокруг сильно изменилось за прошедшие годы, друзья точно узнали место этого боя. Им всем исполнилось по 60 лет. Они решили оставить под валуном письмо для потомков. Вечером стали рассматривать фотографии военного времени. И, вдруг, кто-то обнаружил, что на фотографии 41-ого года, все, кто улыбался, выжили. Кто не улыбался, погибли на фронте. Человек, который ухмыльнулся, первым скончался после войны от инфаркта в Львове. Это был Миша Люков. Из этих десяти живы сейчас два человека. Им уже по 91-ому году. и Саша Шамов.

Я тоже подала заявление идти добровольцем на фронт и ходила на курсы для будущих санинструкторов. На одном из занятий, где нас должны были обучать перевязкам, нам предложили сесть и только смотреть, как будет делаться перевязка. Это была незабываемая сцена. На перевязочном столе лежал раненый, над ним пожилая женщина хирург, у которой ручьем слезы. А больной стонет: «Ой, аккуратно, нежнее, больно пальцам…» У этого раненого были уже ампутированы руки и ноги, легкий бинт на глазах. Мы – еще молодые студентки – были в шоковом состоянии. Но в этот момент, я поняла четко, что война пришла к нам в дом.

Когда мы вышли в коридор, после этой перевязки, к нам подошла санитарка и рассказала, что этот больной – наш ленинградский летчик, сбитый над городом. К нему ежедневно приходит жена с двумя дочками – первоклассницей и дошкольницей. Жена – очень красивая женщина. Это было 69 лет назад.

…..В 2010-ом году 7-ого мая, меня пригласили в клуб «Александрия» на встречу поколений, в связи с 65-летием победы. Там я рассказала эту историю. Через 15 минут ко мне подошла одна пожилая женщина и сказала, что она встречалась с этим летчиком дважды. Первый раз в Ленинграде была устроена встреча тех, кто воевал на Невской Дубровке, в связи с 25-летием освобождения города от Блокады, а через год была повторная встреча. Она привозила на эту встречу своего мужа – участника войны. И, услышав мой рассказ, она вспомнила, что, если это и не тот лётчик, то точно такой же раненый, был вывезен из Ленинграда и работал в конструкторском отделе авиационного завода, в городе Свердловске. На руки и ноги ему были сделаны такие шикарные протезы, что, он мог передвигаться. Если же ему вставляли между искусственными пальцами авторучку, то он мог писать ею….

В конце августа, студентов института отправили на оборонные работы. Это было за Ораниенбаумом. Мы копали противотанковые рвы. В это время, мама получила письмо на мой адрес, на имя двух девочек – Васи Тимофеевой и Тамары Лазаревой. Это письмо было из госпиталя от Арса Казанцева, в котором он сообщал о своем ранении. Госпиталь, где он находился, был расположен на Старо-Невском проспекте в помещении бывшей школы. После госпиталя он был направлен в «батальон выздоравливающих», где стал проситься послать его в свою часть. Но по документам выяснилось, что он уже перешел на пятый курс. По приказу военного времени, он был отозван в институт для продолжения учебы. За три месяца он окончил институт без защиты диплома, в блокадном Ленинграде. Дальше он был отправлен во Владивосток.

Мы все время переписывались с Арсом и с другими нашими товарищами. Иногда они находили друг друга через меня. Это было, когда у них менялись полевые почты. Уже после окончания войны, Арс в Германии потерял целый чемодан моих писем. Письма, которые сохранились, написаны на кальке карандашом. Спасибо, что Арс, когда болел, успел написать свои воспоминания о жизни под названием «В огне и холоде тревог». Копии были отправлены его боевым друзьям.

В начале учебного года, мы еще были на окопах. Когда был дан приказ ехать в Ленинград, мы считали, что уже просто начался учебный год. Когда я ехала с вокзала, уже по Ленинграду, на трамвае, то была объявлена воздушная тревога. Всех высадили у какого-то дома с большой аркой. Тревога была очень длинная. Когда я приехала к Английскому проспекту, в Лесном, и пошла по улице, то увидела, уже за квартал не доходя до моего дома, что окна в других домах разбиты, чему я была очень удивлена. Когда я пришла к своему дому, то обнаружила, что наши окна тоже разбиты, хотя мы их и заклеивали бумагами, как это рекомендовали. Двери распахнуты и не закрываются, большой шкаф отскочил от стены, из-за воздушной волны от упавшей напротив нашего дома бомбы. На следующий день нас перевели жить в дом на Втором Муринском. Наш дом в январе разобрали на дрова для детских яслей. Причем, работали на разборке дома одни женщины.

Когда я росла, то в нашем доме никогда не было вина, пива и других алкогольных напитков. Зато у нас были квас, кисель, простокваша, молоко и, конечно, чай! Когда я училась на первом курсе института, мне, впервые, предложили выпить пиво в жаркий день. Мне хватило пары глотков. Я почувствовала горький привкус и попросила дать мне обыкновенной прохладной воды. С тех пор, я никогда не пила пиво.

Когда началась война, у мамы не было денег для покупки впрок каких-нибудь продуктов. В нашем доме продукты покупались от зарплаты до зарплаты. В конце сентября 1941-ого года в буфете не осталось никаких продуктов, но мы нашли пачку фруктового чая, у которого был отломлен один уголок. Как видно, бабушке этот чай не понравился, потому он и сохранился. Остатки рыбьего жира использовались, чтобы жарить хлеб. Продуктовые нормы по карточкам все уменьшались. В ноябре 41-ого года, перед ноябрьскими праздниками, мы получили похоронку на брата. В декабре месяце, в нашем кованом сундуке, мама обнаружила большую плитку прессованного китайского чая, который был привезен в Ленинград в 1922-ом году с Дальнего Востока (с Благовещенска на Амуре). В этой плитке тоже был отломлен один угол. Это был китайский чай. Эта плитка пролежала в сундуке девятнадцать лет, но в блокадную зиму мы с мамой пили не просто горячую воду, а чай с заваркой.

В ноябрьские праздники мы с Тамарой пришли в общежитие ЛЭТИ. Там я получила самый дорогой подарок в своей жизни. Нам с Тамарой ребята подарили одну котлету на двоих. В конце ноября, на лекции по общей хирургии, преподаватель обратился к студентам с просьбой – от кафедры и больницы Карла Маркса – чтобы студенты пришли работать палатными медсестрами. Говоря, что маленькая зарплата сестры вас, конечно, не заинтересует, но зато мы дадим вам рабочую карточку, т. е., вместо 125 граммов хлеба, вы будете получать 250. С 1-ого декабря я начала работать медсестрой в отделении неотложной хирургии в больнице Карла Маркса. Декабрь был для меня самым трудным месяцем, потому что я ночь через ночь дежурила, а днем ходила в институт. В январе началась сессия, и мне изменили график на сутки через двое суток. Это очень облегчило мою жизнь тем, что не нужно было ежедневно проходить пешком большое расстояние до дома.

Однажды, ко мне приходит санитарка из соседнего отделения, и говорит: «На гинекологию поступила роженица, а медсестра не вышла на работу. Иди, принимай роды». Я поднялась на второй этаж к дежурному врачу, которым был тот преподаватель, который приглашал на работу. Когда я ему сказала, что я еще не проходила ни акушерство, ни гинекологию, то он ответил: «Раз поступила на эту работу, то иди и принимай роды». На мое счастье, роды я приняла, хотя и очень волновалась. Всего я приняла за эту зиму четверо родов и пять детей, т. е. была одна двойня. Все дети были живыми – выжили во время родов, несмотря на тяжелое блокадное время.

В декабре 1941-ого года умирает моя бабушка. Мы с мамой на санках привезли тело бабушки на Богословское кладбище. Мужчина, встреченный на кладбище, на вопрос, может ли он вырыть могилу, ответил: «Только за буханку хлеба». Мы прошли еще несколько метров по кладбищу, и к маме подошел высокий мужчина в форме МПВО. Он спросил: «Мария Александровна, что вы здесь делаете?» На что мама ответила: «Я должна похоронить свою мать». Этот мужчина спросил: «Вы меня не узнаете?» Мама ответила: «Нет, я вас не знаю». И тогда, он ей напомнил, что в сентябре месяце, она у него принимала экзамены. (В сентябре у мамы была контузия от бомбы, упавшей в Лесном на Английском проспекте. В то время был поставлен диагноз - контузионная амнезия.) Этот мужчина руководил бригадой по захоронению в братскую могилу и предложил в тот же день похоронить бабушку. (Это единственная круглая братская могила на Богословском кладбище.)

Мужчина сказал мне запомнить большую березу, которая находилась рядом с тем рвом, который они копали. Она была вся в инее, со спускающимися ветками, очень старая. Когда в 1944-ом году я вернулась в Ленинград, в центре этой круглой могилы был обелиск с датой г.

В январе 1942-ого года я возвращалась домой с работы. Когда я покупала по карточкам хлеб на себя и на маму, то мальчик подросток-ремесленник, схватил мой хлебный довесок и сразу положил к себе в рот. Я расплакалась, но пока шла со слезами домой, я начала его морально оправдывать, подумав, что если он у двух-трёх людей, по кусочку в день украдет, то может быть и выживет. Когда, после войны, я рассказала об этом своей знакомой, тоже пережившей блокаду Ленинграда, она сказала, что видела еще худшую сцену - когда обозленная группа истощенных людей у такого же мальчика стали вытаскивать изо рта кусок хлеба. Мне было страшно даже просто слушать ее рассказ.

В конце января 42-ого года ко мне домой пришли – Арсений Сергеевич Казанцев, Тамара Лазарева и Иван Иванович Третьяк – мои студенческие друзья. Ребята пришли с предложением вывезти меня и Тамару из Ленинграда. Они сказали: «Мы не предлагаем вам жениться, но предлагаем вписать в наши эвако-листки вас, в качестве жен. В нашей неразберихе никто не будет уточнять, жены вы или нет, а ваши жизни сохранятся».

На это предложение я сразу ответила категорическим отказом. Арсений Сергеевич вписал в свой эвакуационный листок Тамару Лазареву. Я объяснила, что не смогу оставить мать в блокадном Ленинграде, после гибели ее сына и её матери.

Мама мне запретила сдавать последний экзамен в эту сессию. В феврале и марте, я продолжала работать в отделении неотложной хирургии, в качестве палатной медсестры, но уже круглыми сутками (сутки через двое суток). На занятия в институт в это время я не ходила. Последняя лекция, которую я посещала в институте, в конце декабря, запомнилась тем, что пришли всего 7 студентов. Старик профессор сказал: «У меня в кабинете так же холодно, как и в аудитории, но мы хоть там надышим. Пойдемте ко мне в кабинет». Он читал лекцию, в течение двух часов, хотя нас студентов было так мало.

В марте месяце стали прибавлять хлеб и продукты. Я понимала, что мне необходимо продолжать занятия в институте. Деканом нашего факультета был Шаварш Давыдович Галустян. К нему я пошла с вопросом: смогу ли я продолжать обучение в нашем институте. Я рассказала ему, что не ходила на занятия, но много работала в больнице. И он предложил мне с 1-ого апреля начать приходить на занятия. Когда я пришла 1-ого апреля, то увидела объявление, что институт эвакуируется в район минеральных вод. Можно брать с собой родственников. Мама работала в МПВО. В райкоме партии ей сказали, что если она уедет с дочкой, то будет считаться дезертиром.

Наш институт выехал в город Кисловодск. Через два месяца, я прибавила в весе 12 кг. Мы все жили в госпиталях, работали там медсестрами.

А еще через месяц, наступление немцев на Кавказ, заставило нас уйти пешком от Пятигорска до Тбилиси (400 км). В том числе, часть пути была по военно-грузинской дороге. Затем поездом до Баку, переполненным пароходом через Каспий до Красноводска и на крыше поезда по всей средней Азии. В итоге, нас привезли в Красноярск, где был создан Красноярский институт из филиала Первого Ленинградского медицинского института. Там я испытала второй голод. Помню, цена за одну морковку на базаре –

5 рублей. Конечно, я училась и работала. Чтобы сдать зимнюю сессию, мне пришлось продать на базаре мамины именные часы, данные ей в премию. Их она мне так же подарила, как премию, за то, что 8 классов я окончила с одной четверкой, а остальные были пятерками.

В это время я работала на телеграфе. Мы, с подружкой, жили на кухне, на которой полностью промерзало ведро воды, превращаясь в лед. Мы спали на полу этого холодного помещения. В конце декабря, меня вызвал директор института Николай Иванович Озерецкий. Он мне сказал: «Немедленно подавай телеграмму матери». Я ответила, что не знаю, где она находится. Тогда он мне дал телеграмму из Заполярья, Тазовский округ, поселок Хальмер-Седэ. Оказалось, что в то время, когда мы уходили от немцев, маму из Ленинграда, как немку, отправили на Север. Переписка прекратилась, т. к. я в это время уходила с Кавказа пешком. На мое счастье, в медицинской газете, было указано, что на базе филиала Первого медицинского института образован Красноярский медицинский институт. И врачи поселка, в котором находилась мама, показали ей эту газету. Поэтому, она подала телеграмму на имя директора, в Красноярск. Летом 1943-ого года я попросила своего директора дать мне направление на практику в районную больницу Хальмер-Седэ. Я туда ехала один месяц и пять дней в одну сторону первым рейсом. Проработала там один месяц и вернулась обратно вторым рейсом. Больше в том году рейсов в этот поселок не было.

Когда я проезжала город Тобольск, пароходом, ко мне кто-то обратился. Назвали меня чужим именем. Были очень удивлены, когда я сказала, что меня зовут иначе. Потом, спустя много лет, когда я была в Тобольске, опять ко мне обратились как к знакомому человеку. И снова удивились, что я на кого-то так сильно похожа. А потом, еще через много лет, я узнаю по документам, что мой папа родом из Тобольской губернии.

Когда я ехала от Омска до Салехарда на пароходе, наступил такой момент, когда пароход причалил в тайге. Остановились, потому что кончалось топливо на пароходе, а на берегу были приготовлены дрова.

Пока команда загружала топливо, часть пассажиров пошла в тайгу, в надежде собрать кедровые орехи. По дороге, в кедраче, было много поваленных огромных кедров с очень толстыми стволами. Пока я их огибала, то получилось, что отстала от группы. И, вдруг, полная тишина, никаких звуков, кусок серого неба между огромными деревьями. На мой крик никто не откликался. Я, в страхе, кричу снова. И, вдруг, слышу мужской голос: «Чаво орешь?» Ко мне подходит мужчина. Я объясняю, что заблудилась. Оказалось, что за тем причалом, где остановился пароход, был приток, за которым находилась деревня. И этот мужчина, в этот момент, приплыл случайно на лодке из деревни. Я ему объяснила, что с парохода и заблудилась. Поинтересовалась, правильно ли я думаю, куда мне надо идти. Он подтвердил мои предположения. Я побежала, так как боялась, что пароход отправится без меня. Какое счастье было, что я вернулась! Этим, мой эпизод в тайге закончился.

Когда я ехала на пароходе до Салехарда, обратился ко мне капитан, попросивший осмотреть болевшего кочегара. Так как пароходная команда была малочисленная, то я должна была решить, снять его с вахты, или он в состоянии продолжать работу. Я сделала вывод, что его нужно подменить, хотя бы на одну смену. Капитан меня послушался. Больше ко мне не обращались.

Однажды мне пришлось проверить в поселке Хальмер-Седе санитарное состояние КПЗ (Камера предварительного заключения). Там все было идеально чисто, а заключенные были на работе.

Когда я ехала на пароходе, то, впервые в жизни, попробовала спиртное. Я отказывалась, но меня упорно угощали. Потом, женщина, которая меня угостила, призналась, что я пила вино с водкой пополам. Также она меня угостила таким интересным блюдом, как фаршированная репа.

Этот поселок, Хальмер-Седе, находился в Обской губе (Тазовской губе), севернее города Салехарда, который находится за Полярным кругом, - это Ямало-Ненецкий округ. Однажды меня послали к тяжело больному в становище, где проживали ненцы. На катере меня вёз председатель оленеводческого совхоза, который учился в Ленинграде в Институте народов севера. Он немного владел русским языком. А больной отказался ехать в больницу, говоря: «В Хальмере - хальмер». То есть, в переводе с ненецкого – смерть. Однажды, во время моей практики в Хальмер-Седе, ко мне обратились работники заводской столовой, с просьбой поработать один день официанткой, так как их официантка заболела. Я согласилась с одним условием. Если я разобью хотя бы одну чашку, тарелку, стакан или что-нибудь еще, то платить за это не буду. Они согласились. Когда я пришла на работу и увидела на столе, стоящем в сторонке, много буханок черного хлеба, у меня была паника; как же я смогу уследить, чтобы никто не украл хлеб, если я в то время буду разносить пищу. Но меня успокоили – никто хлеб не возьмет. На каждом столе уже был нарезанный хлеб, и можно было есть, сколько хочешь. Это для меня, перенесшей блокаду Ленинграда, было удивительно. Весь день я проработала на отлично, все успевала, и мной остались довольны. Оказалось, что там, в Заполярье, норма хлеба была 800 грамм. Крупы были, но не было ни фруктов, ни овощей. В больнице из-за этого лежали тяжелобольные цингой. Когда я ехала на Север, то у меня в Салехарде была пересадка с нормального парохода, на маленький грузовой пароход, который вез соль в рыбозавод, и попутно брал людей. В тот год еще не было разметки, поэтому посредине Обской Губы, мы сели на мель. Как команда не перетаскивала соль, как не закидывали якорь, все равно не могли сдвинуться с места. Кругом не было видно ни одного берега, а мы были на мели. И, наконец, проехал катер-разведчик, который проверял русло реки, и он стянул наше судно с мели. В Салехарде я решила не ложиться спать, пока не зайдет солнце. Я досидела до двух часов ночи, а солнце и не думало садиться, находилось все еще высоко над горизонтом. Это был полярный день. Недавно я смотрела фильм о Тобольске, куда был выслан Николай II со своей семьей. И я вспомнила свой первый приезд в Тобольск, когда ходила в музеи и на кладбище, где был похоронен Кюхельбекер.

Моя поездка к маме заняла очень большой промежуток времени. На занятия в институте я опоздала, но ненадолго. В ноябрьские праздники, на институтском собрании, блокадникам вручали медаль «За оборону Ленинграда». Но меня в списке на эту медаль не оказалось, т. к. списки на тех, кто был в блокадном Ленинграде, делали летом, когда я была на Севере. И никто не догадался меня вписать в эти списки. Но я этому не придавала большого значения. В это время я уже работала не на телеграфе, а на кафедре биологии моего института лаборантом. После полного снятия блокады Ленинграда, те, кто имел свои квартиры в Ленинграде, стали уезжать по вызову домой. Но мне сделать вызов никто не мог, потому что дома, в котором я была прописана, уже не существовало. Ленинградский паспорт, с пропиской, я сохраняла всю войну. Однажды, подружка позвала меня и Розу Мовшину к себе и спросила: «Девочки, хотите в Ленинград?» Мы, естественно, хором ответили, что, конечно же, хотим. И она нам выписала командировку от Красноярского института в Ленинградский институт за оборудованием. И мы самостоятельно выехали, не имея вызова. Мы знали, что в Мге строгий военный контроль в поездах, едущих в Ленинград. Но трудности начались еще в Кирове (Вятка), где надо было пересаживаться на ленинградский поезд. У железнодорожных касс были очереди, а билетов не имелось. И тогда я предложила Розе, что я постою с чемоданами, а она сходит в военную комендатуру при вокзале. Там она показала наши командировочные и получила разрешение получить билет в воинской кассе в воинский вагон. Мы подружились с фронтовиками, которые ехали в вагоне. Когда мы подъезжали к Мге, то я залезла на третью полку. Роза была рядом со мной. При прохождении контроля, военные, которые тоже ехали в Ленинград, сказали, что видели наши командировочные. В результате, нас не проверяли.

Но в Ленинграде всё было очень строго. Ночами был контроль паспортного режима, ходили и проверяли по домам. Первую ночь мы ночевали у подруги Розы на Петроградской стороне в коммунальной квартире. Потом мне приходилось ночевать в разных местах, до тех пор, пока я не заплатила штраф, размером в 100 рублей, за нарушение въезда в Ленинград без пропуска. Не имея прописки, я не могла ни устроиться на работу, ни получить карточки. А так как дома, в котором я была прописана, уже не существовало, то вызов мне сделать было невозможно. Где достать 100 рублей? В сундуке нашего дома, многие годы хранился лист с акварелью Бакста. В годы, когда был голод на Украине и карточная система в Ленинграде, мама хотела продать эту акварель Русскому музею. Ее знакомый скульптор Леонид Шервуд, сказал: «Сама не ходи, я тебя приведу к специалисту-эксперту, который уточнит, действительно это работа Бакста, или нет». В Русском музее уточнили, что это оригинал, но цена, которую предлагали маме, была настолько низка, что Шервуд сказал: «Не вздумай продавать – настанут еще более трудные времена, а сейчас ты покормишь детей хлебом с маслом на эти деньги неделю, а потом, что понесешь продавать?» Это было давно. Мама этот лист сохранила, но я не помню как. Тете моей подруги очень понравилась молодая цыганка, которая была изображена на этой картине, и она согласилась купить ее у меня за 100 рублей. Уже много лет назад, эта тетя умерла, как и моя подруга. По наследству, картина досталась племяннику, а не моей подруге. Она находится в Ленинграде, но я ее больше не видела. Надеюсь получить фотографию.

Судьба человеческая удивительна! Спустя 60 лет, в Новгороде на кинофестивале, при показе фильма «Русский Ковчег» (об Эрмитаже), я слышу, что дают премию женщине Ольге Шервуд. На следующий день, в здании музея, при вопросе, к каким Шервудам она относится – московским или ленинградским, она ответила, что это все одна семейная ветвь. Про московских Шервудов я знала только одно. Я видела на Малой Калужской две могильные дореволюционные плиты. И оба Шервуда – два архитектора - лежат рядом. Когда я при встрече с Ольгой сказала, что я в детстве знала Даню Шервуда, то она тут же мне сказала, что это ее отец. Этот Даня приходил в нашу коммунальную квартиру к соседям, когда был мальчиком. Очевидно, он был крупнее меня, и мне казалось, что он был старше, а на самом деле, я узнала, что он являлся моим ровесником. С Даней, впоследствии, я разговаривала только по телефону, т. к. в Ленинград, теперь, попадаю очень редко. Около года назад, он скончался. Летом этого года, Ольга приезжала ко мне. И мы в беседе с ней провели пять с половиной часов. В полдвенадцатого ночи, они с мужем и с дочкой, выехали в Ленинград. Потом она прислала мне несколько фотографий о нашей встрече. Так тесен мир!

Во время войны для меня имела большое значение переписка с друзьями студенческих лет. Когда менялись полевые почты, они находили друг друга через меня. Наши письма были откровенны, мы еще лучше познавали друг друга. Но, зная, что существует военная цензура, проверяющая каждое письмо, порой они не могли написать в письме все события, которые с ними происходили. Вычеркивались географические понятия, где находится военная часть.

Переписка военного времени.

13.11.1944

Арсенька!

Пусть над тобой сияет солнце, которое здесь перекрыто свинцовым покрывалом туч. Ежедневно меня орошает мелкий дождик, ежедневно блестят дороги и улицы от воды, ежедневно я думаю о тех, кто бродил по этим улицам, о тех, с кем сталкивала меня судьба. И средин них ты! Аська – это тот горячий парень, кто кружился по залу эл-техн. Ин-та, который спешил на свидание, убегая из части ( а помнишь, как однажды вечером ты не нашел своей роты на месте?), тот - который вливал в меня бодрость своими письмами и помогал этим мне коротать свои серенькие дни. И вот всякая мелочь напоминает о вас, мои друзья. Окна, окна! Как много их, забитых фанерой! Но есть одно – оно мне очень дорого. Помнишь ли ты день, когда вы заклеивали окна своей комнаты полосами газеты? В этот момент пришла я с Томкой. И вот ночами вырезывать звезды, зайчат, черепа и т. д. Все это – исчезло, ушло в далекое прошлое. Нет уже больших стекол. Но самый верх окна был из маленьких квадратиков. И вот в них никакие силы не могли выбить чудные фигурки человечков. Осталось их только 3. Хотела я их нарисовать, да не вышло. Представляешь, как я здесь переживаю вновь и вновь наши встречи, глядя на них хотя и издали.

Пока я могла написать только 1 нормальное письмо о моих первых впечатлениях. Оно у Миши, если он его получит.

Видела я уже одного мальчугана из своего класса. Он учится в вашем институте. Да ты его возможно и видел раньше, но это было давно в 1940 году, а потому помнить ты его не можешь. На всякий случай – зовут его Лёва. Мало ли, вдруг я буду еще что-либо о нем писать. А пока мы с ним провели очень хорошо один вечер. После 3-хлетнего перерыва. Я опять стала с удовольствием целоваться с мальчиками. Пока - только с двумя. Причем один из них (не Лёва), был немного навеселе. (Это было 7-ого, когда я выпила пол-литра водки, но не была пьяна. Пила – за победу и за друзей, и все не могли успокоиться, что я – всё ещё девушка! Это ему казалось странным и удивительным, но в благодарность за такое целомудрие, он меня целовал и приговаривал: «Вася, неужели ты ещё девушка? Ну, дай я тебя за это поцелую. Первую девушку целую». Ну и смех был! Скажешь, ерунду я несу. Это верно, но серьёзное я уже все написала Мише, а повторяться надоедает. Так, например, я могу конечно опять сожалеть о том, что нет уже многих домов в Лесном, что нет уже многих друзей, что вы далеко, что всё еще идет война… Но ведь сие все старые истины. Хуже другое – живу я сейчас на правах неизвестных. Знаешь, говорят: «Незваный гость хуже татарина». Вот и я еще пока неполноправный член. Хожу, брожу, обиваю пороги, ищу правды. Думаю, что добьюсь того, к чему стремилась все эти годы, т. е. останусь здесь кончать институт, но кто знает, как еще повернется судьба. Ты, конечно, понимаешь, что приехала я без пропуска и вызова. Такое отчаяние бывает только у одинокого, беззаботного, молодого существа. Ну, вот и у меня оно нашлось. Вот ты бы ведь тоже приехал на моем месте? Правда? Здесь же очень сложно получить наряд в институт и еще сложнее прописаться. А без этого – не дают карточек. Ну, сам понимаешь, что для студента жить без прав и без широкого кармана. Долго не продержишься. Но я смела, бодра и не унываю. Другие, подобно мне приехавшие, удивляются такому оптимизму. Интересно, надолго ли мне его хватит? Но пока я смеюсь и опять помолодела. Вновь я похожа на Василька, Василия Ивановича и т. д. Все мне дают не более 18-20 лет. Смешно! А те, кто видели меня в голод, даже заявляют, что я неузнаваемо помолодела. Итак, 3 года скитаний вычеркнуты из моего лица. И город мне улыбается своими фонарями центральных улиц и щурит на меня свои щели затемненных окон. (светомаскировка здесь сейчас очень относительная). Коммерческие магазины и буфеты театров манят к себе всеми красотами. Чего только здесь нет! Но где взять студенту денег? Эх, хотя бы мне заиметь американского дядюшку с бездонной сумой полной денег! Так ведь не встречается на пути. Обидно, досадно, ну да ладно! Лишь бы устроиться в институт и прописаться, а там, на жизнь, себе заработаю. Ведь я здорова и относительно сильна. Арсенька, молись за мою судьбу (это я, кажется, из тебя скоро попа сделаю?) Ну, не обижайся. Просто я слишком верю, что ты искренне желаешь мне счастья. Надеюсь, что я не ошибаюсь.

Ну, Арсик, извини за мазню и глупые девичьи мыслишки, но пока еще негде было мне ума набираться. Ведь целых три года теряла я то, что раньше приобретала моя безмозглая голова. Видела здесь одну оперетку – поставлено очень слабо. Новое кино «Песня о России» - тоже не понравилось. После Ростана пока ничего хорошего не читала. Получил ли ты словарь? Где бродишь, чем занимаешься?

Пиши все по адресу: г. Ленинград, 22-ое почтовое отделение до востребования Васе.

Принимай мои веселые ЦК.

«Когда в кругу убийственных забот

Нам все мерзит и жизнь, как камней груда,

Лежит на нас, вдруг знает Бог откуда,

Нам на душу отрадное дохнет,

Минувшим нас обвеет и обнимет

И страшный груз минутно приподнимет»

Ф. Тютчев

Вот так и я, полна забот, а в жизни еще я много света нахожу. Вчера опять участвовала в лыжных соревнованиях. Шла 5 км. Пока еще результаты неизвестны, но знаю, что шла неплохо, т. к. меня обошли лишь 3 лучшие лыжницы «Медика», я же обошла шестерых девчат. Но больше всего меня радует то, что после того, как я прошла 5 км, я себя еще чувствовала прекрасно и могла еще идти, если бы это понадобилось. Значит, сердечко выдерживает нагрузку. Нет только техники и настоящей тренировки. Эх, как жаль, что мне в действительности уже далеко за 18, а то бы я занялась сейчас спортом намного серьезнее. Но вид обманчив и мне уже начинает действовать на нервы, что ко мне относятся как к девочке. Ведь иногда хочется почувствовать себя взрослой, тем более что по своим переживаниям и мыслям, я успела уйти далеко от стадии наивного ребенка. Но я не показываю вида, что огорчаюсь и смеюсь и болтаю без перерыва, хуже, чем автомат. Ну а как твои дела? Стоишь на месте или уже двигаешься? Все мы радуемся бесконечному количеству приказов, передаваемых по радио, надеясь, что все они приближают шаг за шагом к тому приказу, которого ждет весь мир, который будет самым веским залогом в том, что наша встреча состоится.

Да, Арсенька, если бы ты знал, как мучительны для меня ночи. Все время сны, сны беспрерывные и беспокойные.

Вновь и вновь я вижу маму, вновь меня не пускают к ней. Я рвусь, преодолеваю препятствия, но она так далеко… где-то в Америке, за горами и океанами.

Но еще мучительнее бывают другие минуты: Каждый вечер я поднимаюсь по лестнице на 4-ый этаж и думаю: «быть может, уже был Миша или сейчас там, в моей комнате ждет меня.» Нет, каждый раз бывает разочарование. Мыльные пузыри лопаются и ничего не остается от их радужных огней. Но на следующий день, как я не убеждаю себя, что это глупо, все повторяется вновь. Боже мой! Как это тяжело и несуразно, но нервы взвинчиваются, а затем сразу появляется какая-то пустота, безразличие, и не знаешь, чем же заняться. Ничего не хочется делать, а знаю, что надо заниматься усиленно. И не могу!

Рада лишь тому сейчас, что кажется, развязываюсь с долгами. Надолго ли? Не знаю, но пока отдаю все. Если бы мне не приходилось все время прикупать себе на базаре хлеб, то обошлась бы без долгов теперь, но к несчастью мне 600 гр. никак не хватает. Ведь кроме рациона я ничего не имею, а его съедаю сразу вместе с дневным пайком хлеба. Вот!!! Видишь, какая невыгодная жена кому-нибудь достанется. Вот поэтому то, я и не желаю такого горя на голову своим хорошим друзьям. Ну, хватит, пожалуй, тебя забавлять этой дурацкой писаниной.

Небось, уже бубнишь, что де, мол, некогда тебе, а тут еще письмами глупыми время какая-то девчонка отнимает.

Но раз уже бумагу я начала портить, то почитай еще и писанину других, мысли которых иногда звучат так, как они сформированы в глубине моей души. Итак, Ф. Тютчев и его стихи:

Silentium (что это значит – не знаю).

1)Молчи, скрывайся и таи

И чувства, и мечты свои!

Пускай в душевной глубине

И всходят и зайдут оне,

Как звезды ясные в ночи:

Любуйся ими и молчи!

2)Как сердцу высказать себя?

Другому, как понять тебя?

Поймет ли он, чем ты живешь?

Мысль изреченная есть ложь.

Взрывая, возмутишь ключи:

Питайся ими и молчи!

3) Лишь жить в самом себе умей:

Есть целый мир в душе твоей

Таинственно-волшебных дум;

Их заглушит наружный шум,

Дневные ослепят лучи:

Внимай их пенью и молчи!

Что ты клонишь над водами,

Ива, макушку свою

И дрожащими листами,

Словно жадными устами,

Ловишь беглую струю?

Хоть томится, хоть трепещет

Каждый лист твой над струей…

Но струя бежит и плещет

И смеется над тобой.

Какая у вас погода? Здесь сейчас – 12, - 16, -20 (если люди не врут). Одним словом, я предпочитаю идти пешком 3-7 остановок, чем замерзнуть в ожидании такого изумительно четкого транспорта, как трамвай.

На Неве видела расчищенные участки льда, на которых ребята бегают на коньках. Последней из рек города замёрзла знаменитая Карповка.

Иногда я на лыжах бегаю вокруг ботанического сада. Подъеду к вашему институту - полюбуюсь им и убегаю дальше, дальше…

На стадионе «Медик» к весне, очевидно, все восстановят. И не будет только ваших загорелых тел. Ну, Арсенька, дорогой, приезжайте скорее сюда. Помолить Бога что ли? Боюсь, что придётся.

Ну а до встречи прибавляй на счетах еще одно ЦКК. Пусть оно будет, если и не последним, то близким к концу из письменных ЦК, а за ними пусть лучше следуют не воздушно-почтовые, а настоящие крепкие поцелуи недалеких встреч.

Всю войну я переписывалась с Арсом, его друзьями, своими школьными и институтскими друзьями. Когда я вернулась в Ленинград, еще шла война. Я училась и работала.

Когда Арс вернулся с фронта, он пошел в институт, с просьбой о возобновлении его учебы, т. к. в 42-ом году его отправили после ранения на Дальний Восток без защиты диплома. Т. е., в блокадном Ленинграде, он учился всего три месяца на пятом курсе и диплома не защищал, а был направлен сначала на работу, а потом снова на фронт. В ноябре 45-ого года он вновь поступает на 5-й курс. Мы в это время продолжаем встречи со всеми нашими друзьями – на катках, на танцах, в театрах, в кино. Арсений Сергеевич сделал мне предложение так: «Предлагаю тебе руку и сердце, но ты мне сразу не отвечай. Даю тебе срока три дня. Подумай, я буду ждать ответа». На третий день, я согласилась на его предложение. Его друзья решили сделать нам свадебное застолье в подарок к моему Дню рождения. Арс, за несколько дней до свадьбы, принес мне в конверте денег и сказал: «На одну туфлю хватит, а на вторую, где хочешь, доставай». В магазинах ничего купить было невозможно. Я пошла на базар, приложила полностью свою стипендию за месяц и занятые в долг десять рублей к деньгам Арсения, купила себе очень удобные кожаные туфли на каблуке. Я была счастлива! Его и мои друзья обрезали свои хлебные, сахарные талоны с карточек и сделали нам праздничный стол, который состоял из картошки, селедки, винегрета. Никто подарков никаких не дарил, кроме одного мальчика, который был немного моложе нас, но воевал вместе с Мишей Мизрахи – это был Володя Мокшанов. Он подарил шелковые чулки, очевидно, тоже купленные на базаре. Прямо посреди застолья, я тут же сняла с себя простые штопаные чулки и оделась, как королева. Я уже окончила институт и сообщила новую свою фамилию, на которую мне и выписали диплом. На выдачу диплома я опоздала (была на свидании с Арсом). Аудитория высокая, и я пошла в задние ряды по лестнице сбоку. Там девочки сказали: «Васька, тебя уже вызывали». Они мне рассказали, как происходил мой вызов. Николай Иванович (директор), произносит: «…» В ответ молчание. Он снова повторяет: «…» И дальше он произносит: «Васька, где ты?» После окончания выдачи дипломов другим, я спустилась к нему за своим, и сказала, что вышла замуж и сменила фамилию, и опоздала из-за свидания с мужем. На выпускном вечере я познакомила Арсения со своим директором. Наверное, это был последний раз, когда меня назвали Васька. Васей меня звали всегда и долго. 3-его марта нас повела в загс группа наших друзей. Но перед этим, по всему общежитию, искали 15 рублей, чтобы заплатить в загсе за регистрацию, т. к. ни у нас, ни у наших близких друзей, уже денег не было. В загсе ребята измеряли пульс у Арса и у меня, составляя целый шуточный акт о нашей регистрации. У Арса оказался учащенным.

В моем доме нет ни золота, ни серебра, которые я могу оставить своим внукам и правнукам в наследство, но предметы, находящиеся в доме, напоминают о былом. После нашей студенческой свадьбы с Арсом, он послал своей тете – сестре матери, фотографию и сообщение, о том, что он женился. В ответ на это письмо, Арсений получил посылку. В ней было – домашнее полотенце, золотая дореволюционная монетка, иконка его матери, которая умерла в то время, когда он был на фронте, вишневая шаль мамы и маленькая фарфоровая чашечка, на которой написано «Анастасия». Рядом с этой чашечкой, у меня хранится фотография, на обратной стороне которой, есть штамп: Русская фотография. Иван Ищенко. Иерусалимъ. На этой фотографии снята Анастасия – сестра матери Арса, сидящая на осле, держит в руках вожжи, а рядом стоит бородатый мужчина с палкой – дядя матери Арса – Кирьянов, который сопровождал Настеньку в паломничестве в Иерусалим. Контарева Анастасия была глухой и монашкой до разгона монастырей. Кирьянов имел лесопилку на реке Кондас – это приток Камы. Все это я узнала незадолго до смерти Арсения Сергеевича.

У меня было направление на работу в Псков, куда я уехала через несколько месяцев. Арс в это время кончал пятый курс и писал диплом. Когда он защитился, то получил направление на химкомбинат в город Кировокан – Армения. Мамину шаль пришлось продать в Тбилиси на базаре, т. к. подъемных институт не мог дать, а на завод мы еще не доехали. В Тбилиси была пересадка. И хорошо, что, благодаря продаже шали, были деньги. Приехали мы в Кировокан 1-ого мая. Завод не работает. Ни города, ни языка мы не знаем. Пришлось сутки жить в гостинице. Но 2-ого мая, уже директор, с радостью, принял молодого специалиста, Арсения Сергеевича Казанцева. Он вручил ему ключ от комнаты. 3-ого мая Арс принес от ЖКО электрическую лампочку и цинковое ведро. Мебель у нас была такая: стопка книг – один табурет, стопка книг – второй табурет, две стопки учебников и сверху чемодан – это стол. Шинель на полу, пальто сверху – это кровать, или наоборот – пальто сверху, шинель снизу. А подушка у нас была хорошая. Даже деревянный топчан мы купили не сразу, а кровати вообще в тот момент купить было негде. Через неделю, в воскресный день, русский мужчина, который уже давно долго работал на этом заводе, предложил Арсу показать окрестности в горах. А, так как Арс занимался альпинизмом еще до войны, то, конечно, обрадовался и согласился. Пришли они поздно вечером с такой охапкой крупных альпийских маков! Это было огромное счастье – получить такой букет от любимого! Цветы эти мы поставили прямо на пол в цинковое ведро, счастливые заснули на полу. Когда я утром проснулась, то обнаружила, что маков нет. Это было ужасно! Но, когда я опустила свой взор на пол, то оказалось, что вокруг серебряного ведра, на желтом крашеном полу, лежал большой венок из крупных лепестков алых цветов с черным центром. Каждый лепесток был величиной с ладонь, они еще были живыми и не сморщенными. Эта незабываемая сцена не вспоминалась мной более 60-ти лет. Когда мне сын Саша привез из Израиля шелковый шарф с такими же маками, то я вспомнила всю эту историю. После этого в доме культ мака. Много посуды с маками, искусственные маки и искусственные васильки.

Перебирая старые письма, я нашла письмо без даты, которое было написано рукой моей мамы. Перепишу его:

Ванечке от бабушки.

Как у наших у ворот скачет маленький народ, кто с лопатой, кто с метлой, вокруг бабы снеговой (дальше не помню). На улице две курицы с петухом дерутся, из окошка Ваня с Таней смотрят и смеются: Ха-ха-ха, да ха-ха-ха, как нам жалко петушка! Чей носишка? – Ванечкин. – Куда едешь? – В магазин. – Что везешь? – Рожь. – Что возьмешь? – Грош. Что купишь? – Калачик. – С кем съешь? – Один. – Не ешь один. Не ешь один. ( При этом я вас крепко трепала за носик и приговаривала – Не будь жадным, поделись с другими, дай Федюше и т. д.) Петушок, петушок, золотой гребешок, что ты рано поешь, Ване спать не даешь? На этой на ели висели качели. Качели упали, на Ваню сказали. А Ванечка плачет – «Это не я, это только ручка моя!» Глазки, бровки, носик, ротик, ушки, шейка, оборотик. Ручки, ножки, огуречик, вот и вышел человечек ( каждому человечку выдавали имена, то это был Фека (Федя), то Ваха (Вася), то Крара (Клара). А ты однажды объявила, что это «Каманис». Сердилась, что я не могла понять, кто это и страшно обрадовалась, когда я догадалась, что ты хотела сказать «коммунист».) Села муха на варенье, вот и все стихотворенье. Матросская шапка, веревка в руке, тяну я кораблик по быстрой реке, и скачут лягушки за мной по пятам, и просят меня – прокати, капитан. Идет бычок, качается, вздыхает на ходу – вот доска кончается, сейчас я упаду. Наш Ванюша громко плачет, уронил он в речку мяч! Ты Ванюшенька не плач, не утонет в речке мяч. Вот лягушка по дорожке скачет вытянувши ножки: Ква, ква, ква-ква-ква, мне побольше бы дождя!

Позднее дается больше заданий и более сложные. Например: заинька полежи, заинька поскачи, лапонькой помаши, заинька попляши и т. д. Потом все разбегаются со словами – заинька, нас лови. И заинька должен поймать своего заместителя. В начале и в конце имеется какой-то припев, да я его забыла, ведь немало лет прошло с тех пор, как я с вами играла в эти игры. По радио с ребятами распевали простую детскую песенку – Жили у бабуси два веселых гуся – один серый, другой белый – вот какие гуси. Бабушка их теряла, искала, нашла. Слова простые, припев простой. Если ты эту песенку не знаешь, сходи в детский садик, там тебе подскажут. Я тебе уже раз советовала держать связь с детским садиком. Ведь еще годик, и Ванюшка сможет посещать дет-садик. Если я ничего не говорю про ясли, то я всегда стою за воспитание ребят в дет-садике. Возражаешь? Боишься заразных болезней и того, что Ванюша может набраться плохих навыков да словечков? Не бойся. Против первого имеются детврачи, а против второго воспитатели и разумные родители. Кроме того, ведь не собираешься ты своих мальчиков посадить под стеклянный колпак, не собираешься ли ты сделать из них девочек, воспитанных в институте благородных девиц. Кстати, что Ванюшка уже умеет делать? Одеваться, раздеваться, умываться, как у него с горшочком? Сам ли он убирает за собой игрушки? Ведь это возраст, когда ребята любят говорить: « Ляля сам!» Вот в этой области ваши возможности не ограничены. Сам принесет-унесет, сам залезет-слезет, может упасть, ушибется? Без этого не проживешь. Но вот словечко «сам!» пусть долго возится – привыкнет, дело пойдет быстрее; пусть штанишки будут одеты задом наперед – сам же их переоденет.

Ну, дорогие мои, заболталась я с вами по-стариковски. Надо мною уже смеются все больные, говорят, что я тороплюсь исписать всю бумагу. Все они шлют вам свой привет.

Желаю вам счастья, доброго здоровья и много радости в жизни.

Целую вас крепко мама-баба.

В то время, когда мама писала это письмо, не было никакой возможности приобрести детские книги. Мы жили в Армении. Есть фотография в день Ваниного рождения – Ване 2 года, Саше полгода. На фотографии я, Арс и дети. В этот же день есть фотография – Ваня стоит на стуле и выразительно читает стихотворение. Мне кажется, что это было стихотворение – «Дождик, дождик, кап-кап-кап, мокрые дорожки, мы сейчас пойдем гулять, одевай галошки.»

Ванечка и Сашенька

Мама Василиса, Ваня и Саша, г. Кировакан 1952г.

В Кировокане мы проработали 5 лет, после чего Арсения Сергеевича перевели на Урал в город Губаха, где мы получили очень хорошую квартиру в 6-ти квартирном бараке, который назывался коттедж. С нами жили два наших сына дошкольника – Ваня и Саша, которые родились в Армении. Территориально это был поселок Коксо-Химимического завода в Нижней Губахе. Строительство Северного поселка только начиналось.

Когда Саше было шесть лет, я ждала третьего ребенка. Я мечтала о девочке и поэтому сказала, что если будет девочка, то назовем ее Машенькой, а если будет мальчик, то называйте, как хотите. Перед тем, как пойти в роддом, я зашла в женскую консультацию и спросила у врача: «У меня есть билет в театр, можно я сначала схожу туда?» Врач мне на это сказал, что никаких театров. Я забежала в свои ясли, а через час я уже родила мальчика. Одна из медсестер в роддоме, позвонила по телефону к нам домой, не согласуя это со мной. К телефону подошел Саша. И она ему сказала, что родился мальчик. Саша пошел к моей больной маме и встревожено стал рассказывать о том, что позвонили из роддома и сказали, что уже есть мальчик и надо найти маму. Бабушка на это сказала позвать тетю Муру, и она все узнает. Мальчики стали приносить мне передачи к окошку. В последующие дни я пыталась узнать, какое имя дали ребенку. Саша даже предложил назвать Танечкой. Я сказала, что могут не приходить, если не придумают имя. На другой день, когда пришли ребята, я спросила, как зовут ребенка. Они мне сказали, что назвали его Митенькой. Я поинтересовалась, откуда они взяли это имя. Они на это ответили, что выиграли его в лотерею. Оказалось, что лотерею устроил отец и вытащил это имя. Пока младший сын ходил в ясли, его звали Митенькой, в садике Димочка, а в школе Димка. Когда ему было 50, он устроил встречу своих школьных друзей, 1-ой,2-ой и 3-ей мамы. Колокольный звон Хутынского монастыря начинал эту встречу. Он верен школьным друзьям и школьным годам.

Митенька

Я была счастливая мать, потому что мои дети всегда ели хорошо, не капризничая. Избытка продуктов, когда они росли, в доме не было. Почти всегда не хватало денег. Когда-то перед восьмым марта, пионеры, из школы моих сыновей, учились у меня печь сметанный пирог. Потом, когда я уехала на усовершенствование в Пермь, дома осталось трое детей. Я должна была вернуться домой в воскресенье. Долго не было автобуса от поезда до поселка, и старшие двое сыновей ждали меня на автобусной остановке. Потом стали меня торопить домой, заявив, что у них есть для меня подарок. Оказалось, что вечером, они отвели младшего Диму к нашим друзьям Архиповым, а сами решили испечь сметанный пирог. По словам Елены Тимофеевны, она в половину девятого вечера звонила ребятам сказать, что время укладывать Диму спать. Тогда Ваня ответил, что он помогает Саше печь пирог, и они скоро придут. Надо учесть, что плита была большая. Дети справились и ждали моего приезда к утру. Когда я пришла домой, они бросились к этому пирогу и весь его съели. Мне остались только крошки на блюде, а мальчишки побежали на сбор пионерского отряда.

Однажды я стала кормить мужа с детьми блинами. Вышло так, что они все время брали блины. Каждый вновь сделанный блин, все время уходил со стола, а мне не досталось ни одного блина. После этого я сказала, что больше никогда не буду печь блины, и долго это выполняла. Зато, мой младший сын и его дочь, быстро делают очень вкусные блины. Особенно всегда были рады его одноклассники, когда он готовил блины на весь класс в дни их встреч.

Василиса Казанцева с мужем Арсением и тремя сыновьями

г. Великий Новгород

Когда я жила в Армении, я очень тосковала по нашей русской зиме. Там я не могла кататься ни на коньках, ни на лыжах, так как выпадающий снег быстро таял. В Губахе, близко к нашему коттеджу, располагался маленький кусочек льда – хоккейное поле коксохимзавода Нижней Губахи. Арс, зная мою любовь к конькам, привез мне мужские коньки большого размера. Я одела эти коньки прямо на домашние тапки и с радостью побежала по льду. И это тоже была минута счастья. Этот коттедж находился на окраине. Когда была сильная метель, то замело так, что наш сосед по квартире, вынужден был вылезти из окна в комнате, чтобы идти на работу, так как у них были плотно забитые снегом двери. Его дети не пошли в школу в то время. В соседнем Банном поселке, пожарники разгребали двухэтажные дома, чтобы выпустить людей на работу. Позднее построили Северный поселок для рабочих химкомбината. Погодные условия были очень трудными. В одну из метелей, когда рабочие шли на работу по цепочке один за другим, с дороги сбилась и пропала жена директора завода. Когда рассвело, то ее все-таки отыскали. Особенно трудно, было, когда обледеневали провода, что приводило к авариям. Позднее, в этом поселке, открылся Дом культуры, в котором были хоры, драмкружки, танцы и большие праздники. Арсений Сергеевич Казанцев, читал лекцию о Есенине, его стихи, выступал в театре драмкружка. Мы всегда с ним ходили вместе на все премьеры кинофильмов.

Однажды в Новгороде, ко мне подходит женщина, здоровается и говорит: « Я тоже из Губахи. Вы знаете, как я с вами познакомилась?» Я ей ответила, что нас никто никогда не знакомил. Тогда она мне рассказала, что в Губахе, каждый раз, приходя в кино, она садилась в зал, как и все остальные. Каждый раз, когда наполнялся зал, появлялась молодая пара. Ровно через 1-2 минуты, начинался фильм, и было впечатление, что их всегда ждали и не начинали показ без них. На самом деле, у нас было очень компактно рассчитано время. Мы никогда не приходили заранее, а только минута в минуту, к началу, оставив дома трех детей.

Когда мы приехали в Губаху, то «экономика» у нас была очень плохая. Только там мы начали приобретать тарелки, ложки, чашки. Однажды осенью, в магазин поступил мёд. В нашем коттедже (бараке) женщины подбежали ко мне и сказали: «Бери бидон, и пойдем покупать мёд». Но у меня не было такой посуды, а имелся только эмалированный тазик, с которым я пошла за мёдом. Весь этот мед мы съели с Арсом за месяц. Где-то через пару месяцев мы на четвёртой шахте, где был хороший магазин, увидели красивую голубую ткань на платье. Я решилась истратить деньги на эту ткань. Через две недели, в этом же магазине, на шахте «выкинули» радиоприемники. И, так как я была с Людмилой Александровной и Тосей, то я стала горевать, что на приёмник у меня не было денег. Лучше бы я не тратила деньги на ткань. мне предложила продать ей ткань, а на полученные деньги купить приемник в подарок мужу. Приёмник был дорогой, но очень хороший. Арс был счастлив, а потом этот приёмник помогал моей тяжело больной маме.

Я решила показать маме моих детей. В это время я жила в Пермской области, в городе Губаха. Ваня и Саша еще были дошкольниками. Это была самая трудная из моих дорог. Я должна была доехать до Перми из Губахи, пересесть на поезд до Тюмени, а билеты на эту дорогу были только в комбинированный вагон. Я ночь сидела, а двое детей спали на одной верхней полке. Периодически, соседки толкали меня в бок и говорили, что нужно поддерживать детей, чтобы они не упали с верхней полки. Когда я приехала в Тюмень, оказалось, что дорога, от Тюмени до Тобольска размыта дождями, дорога по тайге через лес и автобусы не идут. Шофер грузовика, едущего в Тобольск, согласился на мои уговоры взять нас. Я сидела в небольшой кабине рядом с шофером. Ваня сидел около шофера, Саша был у меня на руках. Было очень темно. Только к утру, мы приехали в Тобольск. Тобольск оказался городом, вымощенным большими плахами – деревянными. Все дома были деревянные. На горе был музей – бывшее место содержания заключенных. В этой поездке я была с двумя детьми.

Маму, когда она заболела, сначала перевезли в Салехард из Хальмер-Седе, а потом из Салехарда самолетом в Тобольск. Она была тяжело больной, но нам ее не разрешали брать к себе до тех пор, пока не умер Сталин. Даже больной, она должна была ежемесячно обязательно приходить отмечаться в какие-то органы. Когда я уже повезла ее в Губаху, то выезд из Тобольска мог быть до поезда только пароходом, т. е. в лежачем положении. А когда я забирала маму из Тобольска, после смерти Сталина, то маме нельзя было ехать ничем, кроме парохода. При посадке на поезд нужно было ждать целую ночь. Я взяла с собой Сашу, специально для того, чтобы на ночь, в ожидании поезда, поместить маму в детскую комнату. Сама я спала, сидя в зале ожидания на скамье.

Несмотря на все тяготы своей непростой жизни, моя мама всегда была оптимисткой и очень добрым человеком. Из маминого оптимистического настроя, у меня остался в памяти один момент. Мама была тяжелобольная, вся в отеках, практически не встающая с постели, с тяжелыми сердечными приступами. Даже двое старших детей были обучены – если у бабушки начинался приступ, они были обязаны вызвать по телефону скорую помощь, положить ей под язык нитроглицерин, расстегнуть пуговки на шее, открыть форточку. После уколов, проведенных скорой помощью, у нее наступало облегчение. Однажды, я наблюдаю такую сцену - только-только уехала скорая, и к маме приходит какая-то из ее знакомых, спрашивая маму: «Как дела?». Мама, бывшая недавно в очень тяжелом состоянии, отвечает: «У меня все хорошо, говорите, что делается у вас». В то время мама не могла даже выходить на балкон, однако не теряла свой оптимистический настрой. От мамы я переняла свою бодрость духа.

Вспоминаю, как мама, когда она была тяжело больным человеком в лежачем состоянии, помогала мне. Например: мне надо приготовить манную кашу для детей. Между стенкой и мамой я сажаю маленького Диму. Она открывает книгу о детском питании и, упорно показывая картинки в этой книге, читает Диме – «Кто пьет молоко, будет бегать далеко, будет прыгать высоко, тот, кто пьет молоко».

Когда Саше было пять лет, бабушка начала его учить играть в шахматы, которые он очень полюбил. (На пенсии он стал педагогом по шахматам в Ленинградском Доме детского творчества Калининского района.) Причем, моей маме, в это время, было запрещено вышивать, читать, играть в шахматы. Тогда она стала обучать ясельных работников делать искусственные цветы и вышивать. В тяжелые годы войны она иногда зарабатывала на том, что вышивала бисером платья офицерским женам.

Мария Александровна Тимофеева

В дни, когда мама умерла, была пурга. Замело все дороги. Магазина ритуальных услуг в Северном поселке не было. И медсестры детских яслей сделали маме два венка. Один из венков был из пихты, а другой - из ели, так как в доме в кадках стояла ель и пихта, которые простояли девятнадцать дней после Нового года. Венки были украшены искусственными цветами. В день похорон метель уже стихла. Мужчины, которые рыли могилы, говорили; какая была добрая бабушка, раз метель прекратилась в тот день, и им было легче копать могилу.

Когда нас перевели жить в строящийся поселок Северный, то в этом поселке мне негде было работать, так как там уже была врач педиатр, работавшая на ставку в поликлинике, полставки в больнице и полставки в яслях. Больше педиатрических ставок не было.

В горздраве я пыталась объяснить, что я теряю специальность, имея двух детей детсадового возраста. Тогда мне предложили работу в яслях на полставки. Я была вынуждена согласиться. Детей устроила в детский сад и увидела удивительные ясли, расположенные в жилом доме на двух уровнях – на первом этаже и на втором. У детей там не было игрушек, кроме погремушек у грудных, был плохо обученный персонал. Я вынуждена была принести из дома, от своих детей, книги, рисунки, плакаты, игрушки. В это же время начиналось строительство хороших детских яслей, в которые мы со временем и переехали. Типовое здание этих яслей было чудесным – пять групп с застекленными верандами, с запланированным помещением для газоубежища в подвале

(в этом помещении мы сделали большую прачечную, морозильную камеру для хранения мяса и других продуктов). Даже грудных детей выкладывали спать на веранды в спальных мешках, кроме дней, когда были метель или пурга. Персонал сестер-воспитательниц был прислан из Борисоглебской школы ясельных медсестер. Одна из ленинградской области, а младший персонал набирался из женщин соседних шахт. Детей принимали, начиная с двух месяцев и до трех лет. Особенно трудно было с грудными детьми. Но для того, чтобы сохранять у матерей грудное молоко, химкомбинат на автобусе привозил кормящих матерей в обеденный перерыв для кормления грудью. Была и такая зима, что пришлось платить одной из санитарок деньги за то, что она носила на коромыслах коровье молоко для маленьких детей из соседней шахты, чтобы не растворять для них сухое молоко. Одна из контролирующих комиссий из Перми, проверяла работу наших яслей и была удивлена. Решили послать двух медсестер в город Свердловск в медицинский институт на повышение классификации. Впоследствии, одна из них стала методистом, и обе они приехали в Великий Новгород, где стали заведующими крупными ясли-садами. Они закончили заочно педагогические курсы в Боровичах. Это были Клара Коротких и Лида Козунова.

Из детей, которые росли в этих яслях, в Великий Новгород переехало четырнадцать человек. Они переехали со своими родителями, в связи со строительством нового химкомбината «Акрон».

Уже в Губахе мы старались прививать детям любовь к спорту. Были пионерские лыжные походы и походы пешком в летнее время, катание на коньках около школы, на катке, который расчищался родителями. Мы все это не только приветствовали, но и сами участвовали в походах в лес или на водохранилище. Когда мы переехали в Новгород, дети продолжали заниматься туризмом. Ваня ездил автостопом на Кавказ, где встречался с группой друзей Арсения Сергеевича. Дима участвовал в лодочном походе. Саша - в велосипедных поездках. Еще в студенческие годы Алина и Иван начали заниматься не только туризмом, но и спортивным ориентированием. Тут они и сориентировались друг на друга. За многие годы совместной жизни, они проехали бесчисленное количество стран. Последнее их увлечение горные лыжи. Теперь продолжают заниматься туризмом и мои внуки и правнуки. В Новгороде вся семья участвовала в соревнованиях по спортивному парковому ориентированию. Есть из правнуков и такие, которые кроме обыкновенной школы, занимаются в фольклорной школе, готовящей выступать в новгородском ансамбле «Кудесы». С этим ансамблем они тоже попадают в разные города России и другие страны, на выступления.

В Северном поселке около школы родители заливали для своих детей каток, и я с удовольствием на нем каталась. Мой сын Дима научился кататься на коньках в четыре года. Проводили мы и праздники для ясельных детей на этом льду. Ребятам давались маленькие клюшечки, ставили елочку, а совсем маленьких детей, возили в санках вокруг этой елки.

Мы прожили в Губахе 10 лет. Там не было театра, концерты, были только самодеятельными, но наши поездки в Ленинград и в Пермь помогали мне послушать прекрасные вещи, например – впервые привезли в Советский Союз американскую оперу Гершина «Порги и Бесс». На эту оперу было невозможно попасть, но наши друзья достали нам два билета. Так же мы послушали концерт Вертинского, балеты в Пермском оперном театре и т. д. В Перми я встретилась с замечательной женщиной – Татьяной Силантьевной Сипайловой, у которой было четыре сына. Все воевали и вернулись с фронта. Она была неграмотной, но с очень колоритной русской речью. Когда с фронта пришли первые письма, ей читали соседи. И тогда она решила учиться грамоте. Двое ее сыновей, впоследствии, стали докторами наук. Один работал директором леспромхоза. Другой работал в Свердловске. Гена Сипайлов был товарищем Арса, знакомым с ним со школьных времен по Березнякам. Когда Арс приехал в Ленинград из Владивостока, где он кончил школу, то на первой же лекции в институте, встретился с Геной Сипайловым.

В Губахе, в одном доме с нами, жили с мужем, Тося Костарева, которые, впоследствии, уехали в Белоруссию в город Гродно. Людмиле Александровне сейчас 95 лет. В 94 она еще приезжала ко мне в Новгород, который она любит. Они обе были у нас на Серебряной свадьбе. Из Губахи в Новгород переехало много семейств. На нашу Серебряную свадьбу, мы приглашали тех друзей, которые были и на основной свадьбе, и их жен.

В день серебряной свадьбы

Помнится, как мы шли пешком в Юрьево – большой группой, с и до Юрьева монастыря. Солнечный день, март месяц, хлопья снега на деревьях и прекрасные снегири, освещающие нашу дорогу. Фотографии в Юрьевом монастыре были сделаны, но у меня их нет. Иван Иванович Третьяк показывал свои слайды из Индии, где он был в командировке пару месяцев. Миша Мизрахи показывал слайды о Москве. Я заказала экскурсию в Софийский собор, который в тот момент еще был музейным помещением. Потом он был вновь отдан церкви. Когда я заказывала экскурсию, то в музее меня спросили о том, на какую организацию записывать. Я ответила, что это нужно лично мне, но если им хочется, то они могут записать нас, как инженеров из разных городов.

Экскурсия всем очень понравилась, задавали много вопросов. Мои гости получили большое удовольствие. К концу экскурсии, экскурсовод попросила остановиться нас и подождать немножко. В этот момент я поняла, что надо как-то поблагодарить ее, а с собой ничего не взято. Все, что у меня было в сумочке – кожаная закладка в книгу из Прибалтики. Я успела написать на этой закладке – «Нам Наседкина Мария рассказала про Софию. Мы ее благодарим и подарочек вручим». Когда экскурсовод подошла к нам, в это время оказалось, что включили духовную музыку для нашей экскурсии. Все наши гости были сражены таким дополнительным финалом, потому что в то время, это еще было очень неожиданно.

Прошло много-много лет. Оказалось, что это была не экскурсовод, а научный работник Софийского собора. Когда Грановитую палату закрыли для реставрации, то экспонаты были перенесены в музей. И, когда я пришла туда на экскурсию, то услышала знакомый мне голос. К концу экскурсии, когда я спросила экскурсовода, могла ли она вести однажды экскурсию в Софии, то она ответила, что являлась научным работником Софийского собора в то время, и хорошо помнит нашу группу. Она все это рассказала слушателям, а я вручила ей цветы.

Перестройка наделала много бед, в том числе, рухнуло предприятие, что находится под Новгородом, которое выпускало известную синюю посуду. На этом предприятии работала очень хорошая женщина, которая имела талант художницы, скульптора, хорошо пела, давала вокальные концерты с художниками-гитаристами. На предприятии, находящемся в Пролетарке – поселок вблизи от Новгорода – ей выдали зарплату посудой. Когда я пришла к ней домой, она мне предложила купить хороший и красивый сервиз. На что я ей сказала, что денег у меня нет. Я могу купить только подсвечник, с одним условием, что на нем золотом будет написана цифра 50 и нарисованы 2 кольца. Я подарю его Арсу в честь нашей Золотой свадьбы. Он синего цвета, в форме ладьи. В носовой части его, сделана золотая звезда с белыми точками. Этот подсвечник у нас хранится, как память о Золотой свадьбе. Эта художница похоронена на станции Песочная Ленинградской области, около своей мамы. Ее работы хранятся в музее Десятинного монастыря.

Тогда же, ко дню Золотой свадьбы, по моей просьбе, художники Куликовы расписали две пиалы. На них с одной стороны нарисованы два золотых кольца и цифра 50 и разукрашенные под золото звездочки, а на другой стороне пиалы – на одной был нарисован Исаакиевский собор, а на другой – Софийский собор. В честь того, что первая наша свадьба была в Ленинграде, а 50 лет уже отмечались в Новгороде. К несчастью, пиала с Софией разбита, ее уже нет, а с Исаакием, хранится, как домашняя реликвия.

Золотая свадьба

В своей квартире я окружена фотографиями своих любимых друзей, родственников, и картинами, на которых только пейзажи и цветы. Так как я давно уже сама не могу съездить в лес, то рада даже грибам, нарисованным на доске, или цветам, расписанным на разных предметах.

Ещё хочется вспомнить газетную статью о моих хороших друзьях.

Фотопортрет на Невском.

Каждый из этих немолодых людей несет в ветеранскую организацию тепло своей души.

А комитет сердечно поздравляет и желает каждому юбиляру, каждому имениннику здоровья, благополучия, любви родных и близких.

С приходом Нового года не убывает, но прибавляется жизненная мудрость, и поделиться ею счастливы многие.

Уважаемой имениннице Розалии Гриншпун, что живет в Гедере - чудесном уголке центра страны – есть, о чем рассказать, чем поделиться из опыта многолетней работы врача лечебника высшей категории, главного специалиста-гематолога Таллина.

Наделенная от природы еврейской красотой, большими способностями и трудолюбием, Розалия всю жизнь несет людям нескончаемое добро. И люди платят ей тем же.

Врачебная биография выпускницы Ленинградского медицинского института началась на Дальнем Востоке в военных гарнизонах по месту службы мужа – подполковника в отставке, а в ту пору старшего лейтенанта Льва Гриншпуна. А в далеком 45-ом выпускник Ленинградской Военно-медицинской академии, проходя по Невскому проспекту неожиданно в большой выставочной витрине увидел фотопортрет очень красивой девушки. Тут же сказал себе: «Это мое!» То был портрет Розалии.

Розалия – ленинградская блокадница, пережившая тяжелую эвакуацию в холодном, голодном Красноярске. Там она - голодная, исхудавшая - 16 раз сдавала кровь, помогая таким образом фронту. В октябре 1944-ого года вернулась в Ленинград. «Разрушен дом, ни средств к существованию, ни одежды, все тот же голод…» - вспоминает Розалия. К ее счастью во многом помог ректор института Озерецкий: устроил в общежитие, выдал обеденную карточку, ордер на вещи. С наступлением госэкзаменов Розалия растерялась, так как была совсем разута и раздета, не было даже пальто. При вручении диплома Роза получила, опять же заботами ректора – бесплатный ордер на пальто. «Я радовалась и диплому, вымученному голодом, и подарку», - говорит она.

Романтика встречи с Левой и замужество Розалии чисты и красивы, как первый снег. Этакий вариант сказки о Золушке. Встретились на молодежном балу. Лева – в военной форме с блестящими погонами выпускника академии. А Роза (феи-то не было!) – в шитом-перешитом платьице и галошиках с каблучком. Но очень, очень хороша сабой! Знакомство мимолетное – два танца. Лева и не заметил, когда Роза покинула зал… Он больше месяца мотался по Ленинграду в поисках Розы. И отыскал ее! На четвертый день ухаживания, состоялась регистрация счастливого брака. И надо было видеть, как в ходе беседы, Лев обращал нежный взор на Розалию. Она, как бы, не замечая его взгляда, внимательно и критично вслушивалась в рассказ мужа, а ему есть о чем рассказать.

… Простые и сердечные люди Лев и Розалия, вот уже более полувека вместе, и каждый день для них – это любовь и внимание друг к другу, бережно пронесенные через годы.

31-ого декабря мой средний сын Саша соединил меня по телефону с Израилем - с Розочкой. Я с ней проговорила около часа. Оказалось, что у нее воспаление легких, и она была положена в больницу. За 10 минут до телефонного разговора, ее выпустили на пару дней для того, чтобы 1-ого января отметить ее 90-летие с семьёй. Отмечали юбилей у дочери. Розочка тяжелобольная, но, как всегда, не унывает. Она была очень благодарна моему звонку.

Из наших студенческих подруг, которые в последние дни нашего студенчества жили в общежитии мединститута, в Новгороде так же живет Мусенька Варшавская ( Мария Абрамовна Эстрина), которая тоже много лет тяжело болеет. Как и Розе, ей помогает верный муж. Очень жаль, что наше поколение уходит. Лет тринадцать назад, в Новгороде было 2500 блокадников. Из них осталось всего 250 человек на 1-ое января 2011-ого года.

Мое соприкосновение с театром.

В дни 150-летия театра Драмы им. Достоевского.

Я начала посещать Ленинградские театры с пяти лет: спектакль ТЮЗА в доме Красной Армии на Литейном, подарок на мое пятилетие – посещение спектакля Мариинского театра оперы «Любовь к трем апельсинам». Это было чудо!

Первое кино «Два друга, модель и подруга» в 6 лет – ничего не помню. Да и неудивительно, ведь мне уже 82 с половиной года. Но я все еще люблю живопись, музыку, театр и концерты классической музыки. Театр Юных Зрителей Брянцева был отличным учителем для ленинградских детей. Как я плакала на «Хижине дяди Тома»…

Цена билета была один рубль. Мы ходили всем классом и знали весь довоенный репертуар. ( школу я закончила в 1939 году и в это время было уже два ТЮЗА – старый на Моховой и новый на Желябова). К нам в школу приезжал народный артист Макарьев и в его присутствии я играла в «Хирургии» Чехова мужскую роль. А еще в 8 классе в Доме Художественного воспитания Выборгского района я играла роль мальчика (в темном парике) и так понравилось юным зрительницам, что при выходе из здания, участники спектакля столкнулись со стайкой девочек, которые стали просить показать им Васю Тимофеева ( в программке было напечатано Вася Тимофеев), и когда им показали на меня, они не поверили и были разочарованы в том, что играла девочка.

В пионерлагере я не стеснялась играть старушек, в школе в «Грозе» - монашку, а в 1937 голу на балу в честь Пушкинского юбилея, была роль девочки в панталончиках с кружевами с куклой («Скотины» чета седая с детьми всех возрастов, считая от 20-ти до 2-ух годов). Последняя моя роль была в возрасте 69 лет – интердевочка – в новогоднем вечере в Детской поликлинике номер один на Тимура Фрунзе в Новгороде, а до этого двойная роль – «Чертова бабка», перевоплотившаяся в «Старого беса», который украл Джульетту у Ромео. Но не об этом я хочу сказать.

Театр воспитывал наши детские души и наши чувства в юности. Мне не забыть ни «Слугу двух господ» в БДТ, еще задолго до Товстоногова, ни «Маскарада» в Александринке, ни «Голубое и розовое» с Кадочниковым в новом ТЮЗЕ, позднее в Малом театре – «Братья и сестры» с отлично игравшим Скляром, ни «Зеленой птички» с Емельяновым, который погиб в 1942-ом, возвращаясь с концерта на передовой, он шел во главе актерской бригады и подорвался на мине, ни «Тома Сойера», ни фильмов с Ильинским, Чирковым, Черкасовым (последние двое тоже давным-давно играли в ТЮЗЕ). В дни блокадного Ленинграда осенью 1941-ого года, я смотрела «Машеньку» и «Сирано де Бержерак». Это было наслаждением… Сидишь в театре и забываешь обо всех горестях. Но тут однажды в театре им. Комиссаржевской, что в конце Пассажа, застала воздушная тревога. Нас перевели из зала в бомбоубежище. Спасибо артистам, они тоже спустились с нами и, как могли, отвлекали разговорами. Потом, после отбоя тревоги, спектакль продолжали.

Весной 1942-ого года, запомнился мне день 8-ого марта. Мама получила в премию два билета на «Баядерку». Был яркий солнечный день, и когда мы вышли на Невский, то увидели, как люди-тени с радостью участвуют в «субботнике» по расчистке трамвайных путей от снега. Я рада была бы встать рядом с ними, но мы с мамой еле дошли пешком от Круглого пруда на 2-ом Муринском (это в Лесном, за Лесотехнической академией) и должны были передохнуть, чтобы после спектакля проделать обратный путь. Мы все сидели в пальто, шапках, ватниках, платках. И я очень жалела актрис, которые в этом холодном зале должны были танцевать и петь с оголенными плечами. Откуда у них брались силы? Преклоняюсь до сих пор перед их мужеством. Когда бы и где бы я ни была, я всегда стремилась попасть в театр. Муж играл в любительских спектаклях и в Армении и в городе Губаха (Пермская область). Он хорошо читал Есенина и проводил вечера в Доме Культуры для Химиков. Мы вместе с ним ходили и в новгородский драматический театр, пока он не заболел.

Хорошо помню стойкую актрису Мирзоеву, которая и после ухода со сцены давала радость людям, делая в разных организациях города вечера встречи, также и

в последние годы выступала отлично в ДК им. Васильева, а Квашнина связана с хором ветеранов, т. е. не сдаются артисты молодцы. Мне и моим внукам много радости дает драмтеатр!

Панина, Варя, умерла в 1911 году. Проигрыватель из сундука бабушки из двух пород дерева. Низкий голос Паниной, которая в последние годы пела на сцене в кресле, произвёл на меня такое впечатление, что теперь высокие женские (писклявые) голоса не впечатляют.

Лев Шефер преподнес мне книжечку своих стихов, я их почитаю…

И первое мне нравится уже: глаз, профиль, волосы, струящиеся, как осенний листопад. Так и хотелось бы мне листики позолотить или пожелтить…

И только прочитала обращение к читателю, возникло в голове воспоминание – тот день счастливый был давно… год 1936!!!

Осенний день…

Автобусом детей, которые учились в Доме Художественного Воспитания Выборгского района (кто выразительно читать, кто петь, кто рисовать …) Экскурсия в те времена далекие от нас – то Детское, то Царское село, а нынче город Пушкин. Нам только лишь снаружи показали лицей, дворец, а потом отпустили гулять по парку…

Как сказочно шуршали золотые опавшие листья под ногами! Какой восторг! Осенний день, но без дождя!!! Такую осень я люблю! В числе этих детей, был будущий народный художник – Петр Фомин, который воевал, а потом участвовал в создании мемориала на Московском проспекте в сторону Пулково. В этом мемориале, в память о блокаде, участвовал и сын Пети Фомина, который выполнял мозаичные работы, а, впоследствии, он так же восстанавливал Храм Христа Спасителя в Москве.

Для меня имеют прелесть все времена года, не только осень. Зима – и лыжи и коньки, на которых я и вальс танцевала и в русский хоккей играла. И лишь метель я не любила и пургу, хотя по жизни я это все познала. Пять лет я работала в горах в Армении (в Кировакане), десять лет я жила в горах Урала (Пермская область). В 1939-ом году, я попала на детскую турбазу на Селигере, откуда был поход в верховье Волги. В грозу мы шли по большому гречишному полю, а в соседней деревне убило молнией корову. Бывала летом и на Черном море. Вспоминаю 1942-ой год, в котором летом я уходила от немцев из Кисловодска до Красноводска, по горам пешком, включая Дарьяльское ущелье, по военно-грузинской дороге. Ночевала я тогда на Крестовом перевале. Теперь, я уже полжизни живу в Новгороде, который очень люблю, и за это благодарна судьбе.

Вася-Василек, когда-то пионерка (Васька), теперь божий одуванчик.

Василиса – Свет – Васильевна Велико - Новгородская.

Сейчас мне девяносто лет. У меня большая семья. Три сына, четыре невестки, восемь внуков и внучек, и пятеро правнуков. Живу я одна, но чувствую память и внимание всех. Стараюсь жить активно, т. е. ходить с интересом на спектакли, на выставки, в Филармонию, и посещать другие замечательные мероприятия в нашем Великом городе. Продолжать жить активно, как и сейчас, это мое искреннее пожелание самой себе.