В оргкомитет фестиваля детского творчества
«Южный полюс»
Образ родной реки
Развина Яна, ученица 10А класса,
16 лет
г. Калининск Саратовской области
2011
Рек незначительных нет!
На гигантских просторах России течет неисчислимое множество рек, малых и больших, иногда просто великих, таких, скажем, как Волга, Енисей, Лена, Дон… Но для калининцев самой значимой рекой является река Баланда - устремившаяся к Медведице, а далее – к Дону. Стала эта река родной и любимой для писателя , написавшего роман «Вишневый омут», названный так по омуту на речке Баланде возле села Монастырского, где родился наш знаменитый земляк. Но река Баланда воспета Алексеевым еще и в других романах: «Драчуны», «Ивушка неплакучая». (За романы «Вишневый омут» и «Ивушка неплакучая» в 1976 году удостоен звания Лауреата государственной премии РСФСР имени , Лауреата Государственной премии СССР).
Первое, на что обращаешь внимания, читая страницы, посвященные Баланде и ее омутам, – это то, что писатель создает разные лики реки. Мы видим реку молчаливую, таинственную, студеную: «Омут кругл, глубок и мрачен. Никогда не меняет он своего угрюмого цвета. До сих пор никому ещё не удалось проникнуть в тёмную бездонную душу омута и познать его. Легенды о нём, одна страшнее другой, передавались из уст в уста, из поколения в поколение. С годами они причудливым образом видоизменялись, сохраняя постоянной лишь мрачную свою окраску.
Омут называется Вишнёвым, а почему, никто не знает. Может быть, нарекли его так за тёмно-красный цвет, может быть, за то, что уж очень много, ежели верить легендам, людской кровушки цвета спелой вишни пролилось в вечно студёные воды омута и окрасило его[1].
Видим нашу реку живую, теплую и звонкую: «По утрам, перед восходом солнца, у самых крутых берегов, откуда – то из-под коряг, подымутся сперва сомы. Затем их сменят медночешуйчатые сазаны – эти начнут буравить зеркало омутов, подпрыгивать над ним, с полуметровой высоты звончато шлепаться в воду…»[2]
Видим в разное время года: «Крошечная и безобиднейшая летнею порою Баланда, путь которой прослеживался лишь по омутам, соединенным … ручейками, сделалась неузнаваемой. Вешние воды не могли поместиться в русле реки, Баланда вырвалась из своих берегов, разлилась на много верст окрест, затопила ближайшие луга, леса и даже селения».[3] А зимой, «В первых числах декабря окончательно приостанавливала свой бег Баланда»[4].
Не скупиться автор на выразительные средства, рассказывая о родной реке. Поражает обилие эпитетов: тихая, смиренная, крошечная, безобиднейшая, неузнаваемая; крохотуля Баланда, красавица Баланда. Омуты ее молчаливые, загадочные, темные, бездонные. Вода в реке прозрачная, мутнеющая, оранжево-желтая, мрачная, холоднющая, студеная, тихая, зеркальная. Но главным выразительным средством является олицетворение. Река наша «заявляет о себе, освобождается от снега, вырывается из берегов, скликает в свое лоно разбежавшиеся во все стороны ручейки». А ручейки «упрямо оживали и с помощью солнышка день ото дня становились смелее и напористее, а потом, объединив свои силы, давали настоящий бой вечерним и утренним заморозкам, уступая им лишь свои закраины, а двумя-тремя днями позже не уступая и этого… устремлялись в низины и по ним добирались до реки, проникали под толстую твердыню льда, казавшуюся до поры до времени несокрушимой».[5]
И все, что ни есть в реке и вокруг нее, - все дышит, живет, радуется жизни: «…кувшинки оранжевые,… лилии, похожие на крохотных белых лебедей, грациозно застывших над водной гладью молчаливых и всегда загадочных омутов красавицы Баланды; … ивушки плакучие, опустившие свои длинные зеленые косы в реку и моющие их в ней…»[6]
Во время половодья все преображается вокруг реки: «Лес на такую пору представлял собою зрелище редкостное. Деревья, как ранние купальщики, по грудь забрели в воду и вздрагивали, то ли оттого, что озябли, то ли от страха, что могут утонуть вовсе, то ли от льдин, покинувших берега Баланды и теперь беспризорным стадом разбредшихся по всему лесу…»[7].
И в самой реке жизнь разнообразна и удивительна: «… у самого берега, в зеркально - чистой купели, встречь течению упрямо держались пескари… В какой – то час по синей глади реки, в полном безветрии, пробегала зыбкая дрожь – это шарахалась мелюзга от хищников… А примерно через неделю … появится и остальное население реки».[8] А вот другая картина речного царства: «Отовсюду к берегу, отталкиваясь задними перепончатыми лапами и вытаращив глазищи, догоняя одна другую, плыли большие зеленые лягушки… Лягушки еще не отладили своего хора, но у многих на щеках уже вспухли пузыри…»[9]
Что еще обращает на себя внимание? Михаил Николаевич Алексеев показывает нам, что жизнь людей неразрывно связана с рекой. Описывая половодье, автор не случайно уподобляет реку матери: «С вершами же, вентерями и сачками уходят (мужики) на луга, в лес – к шумно сбегающим в материнское ложе Баланды ручьям, где и преграждают путь рыбе»[10]. Действительно, жизнь человека с детства до старости связана с рекой.
В детстве – это забавы на реке: в начале зимы, «взявшись за руки мы быстро бежали, и лед под нами потрескивал, зыбился, горбился, вставал впереди гребнем, и надо было успеть проскочить этот гребень раньше, чем ослабленный нашими ногами лед проломится. Забава опасная (окончившаяся однажды для одного из нас «иорданью», купаньем в студеной воде…) опасная, но этим и приманчивая для нас… Тебе и боязно, и радостно одновременно, и сердце собирается выскочить из груди…кто-то большой сопит, дышит и шевелится, готовый в любой миг схватить за озорную ногу и утопить в холодной пучине…».[11]
А весной, в половодье, «не менее любимой была и другая игра, может быть, еще более рискованная: выбрав подходящую чку (льдину), протискивающуюся вдоль берега, мы с разбега вскакивали на нее и вместе с нею продолжали путешествие по реке до Больших лугов, а через луга – по стремнине до самого леса, где наш хрупкий плот должен был, встретившись со стволами вековечных дубов, распасться на мелкие куски. Мы отлично знали, что бы нас ожидало в такой момент, а потому и оставляли свою чку раньше, чем произойдет ее встреча с первым деревом… Само собой разумеется, что такое путешествие было сопряжено с немалым риском и требовало от самих путешественников и большой смелости, и такой же большой сноровки».[12]
Взрослых же Баланда привлекает всегда удачной рыбалкой: «знал рыбак (Артем Платонович Григорьев, герой романа «Ивушка неплакучая»), что в разгар половодья встречь бурным потокам двинутся метать икру щука, жерех, сазан и язь, а по спокойным плесам пойдет пастись лещ».[13]
А в романе «Драчуны» рыбалка описана как общее, объединяющее всех дело: «После половодья, когда наша речка Баланда возвращается в прежние, привычные для нее берега… жители села Монастырского, мужская его половина, от мала до велика, выходят на промысел. В дело пускаются снасти самые разнообразные, изготовленные загодя, в долгие зимние вечера. Тут и вентери, и верши, и наметки, и всевозможных форм и размеров сачки, и другие премудрые штуки, рассчитанные на то, чтобы изловить заблудшую рыбешку».[14]
Во время голода 1933 года река стала кормилицей, спасительницей от смерти: «Первым же Миша начал и другой подводный промысел, оказавшийся спасительным для одной во всяком случае, младшей его сестренки Дуняшки и для матери…как только вода малость угрелась на солнце, приступил к собиранию ракушек в Баланде… Содержимое шло в суп, поедалось сырым, живьем («на зубах вот только попискивает», - сетовал сам ловец)».[15]
Этот же спасительный промысел описан и в другом романе: «Вот …еду принесла, тять!» - сказала она и высыпала у ног отца ракушки. С того дня Феня выходила на реку каждое утро. Сильная, умеющая хорошо плавать и нырять, она выискивала ракушки чуть ли не на середине реки, в самой глубине, потому что у берегов их уже не было – все пособирали другие люди».[16]
Река во время голода утрачивает свое поэтическое очарование, поход на реку теперь имеет практическую цель: «Теперь же растительный мир представлял для всех нас интерес постольку, поскольку мог быть употреблен в пищу: …ни ландыши, прячущиеся в темных, влажных, потайных лесных местах и источавшие тончайший из всех тонких запах, от которого бывало, в ноздрях сладко щекотало;… ни лилии, похожие на крохотных белых лебедей, грациозно застывших над водной гладью молчаливых и всегда загадочных омутов красавицы Баланды… - ничто из всего этого не привлекало теперь шарящих повсюду глаз, поскольку не было съедобным…Мы искали … по берегам рек, в самих реках лишь то, что можно было съесть…».[17]
Рисуя половодье 1942 года, пишет о реке: «Пушечным грохотом заявила она о себе, когда с гор, из лесов и лугов… хлынули ручьи и, скопившись, резко подняли полутораметровую толщу льда, разломали его на
части и понесли по течению».[18] Пушечный грохот, воинствующий характер реки подчеркивает ее единство судьбой народа. Народный взгляд на реку подчеркивается сравнением: «Река успела уже наработаться всласть, у кромки ее по ту и эту сторону вздымались клубы желтоватой пены, как в пахах загнанного рысака, а немного выше дыбились кучи мокрой, черной и тяжелой куги, пахнущей глубинной водяной сыростью, рыбой и лягушатником».[19] Олицетворение «успела уже наработаться всласть» также роднит реку с героями – тружениками.
Итак, мы увидели в произведениях разные лики нашей Баланды, увидели значимую роль реки в жизни наших земляков. И неслучайно, что стремился показать малую родину, реку Баланду с Вишневым омутом, собратьям по перу: писателям и поэтам. Здесь, в Монастырском, на реке Баланде, побывали В. Солоухин, Н. Палькин, К. Скворцов. Вот как вспоминает Алексеев о пребывании у нас Солоухина: «… я пытался внушить Владимиру Алексеевичу Солоухину, склоняя его к поездке на Саратовщину, а точнее — в село Монастырское, которое убежало и от Саратова, и от Волги на добрую сотню верст, в глухие, не по-волжски, и болотные места. Я, конечно, не нажимал на то, что оно "убежало", помалкивая на всякий случай и о том, что речка Баланда, приютившая мое родимое гнездовье, устремляется не к Волге, а к Медведице — к тихому Дону, стало быть, в конечном-то счете.
1958-й. Месяц — июнь. Самый что ни на есть распрекрасный для рыбака месяц. это было самым важным: он взял для себя десять дней отпуска именно для рыбалки, отнюдь не для творчества… У меня уже был и замысел, и даже название моего первого не военного романа — "Вишневый омут", нареченного так по имени одного из многих омутов на речке Баланде. Забегая вперед, скажу, что в Вишневом-то омуте у Солоухина при утреннем ужении сорвался преогромный, весом в целый аж килограмм карась, о коем в течение многих лет не мог забыть Володя-Волоха…
Первое пребывание его было недолгим. Через несколько дней, наудившись в Баланде и в Вишневом омуте вдоволь, они с Иваном уехали. Прощаясь со мной, Владимир Алексеевич сказал:
— Ну, а ты, Михайла, теперь за дело. Пиши теперь свой "Вишневый омут". Только перед тем не забудь поймать-таки моего большого-пребольшого карася».[20]
Константин Скворцов, поэт, лауреат Государственной премии, вспоминает об их пребывании с поэтом Н. Палькиным в гостях у М. Алексеева: «Село Монастырское Саратовской области… Утренняя перекличка соловьёв. Пулемётные очереди лягушачьих мелодий. Коровьи вздохи. Гогот потревоженных дворнягами гусей. Иглы взошедшего солнца, больно ударившие по глазам, заставили меня пробудиться, как мне думалось, первым.
В доме никого не было. Спустившись на рассохшийся от времени деревянный пол, … я вышел на солнце и пошёл к деревне по мокрой траве вдоль непроглядных зарослей черёмухи, ивняка, ольхи, ежевики, хмеля…
Навстречу мне, балансируя на скользкой тропинке, как циркач на канате, приближался Михаил Николаевич, с лицом счастливого прихожанина, возвращающегося с утренней молитвы.
– Я уже сбегал на Вишнёвый омут. К моим дружкам. Поздороваться.
Рядом в песне зашёлся соловей.
-Вот ещё один… Здравствуй, дружок!
– Да это же, – развёл руками я, –три километра туда. Да три обратно!
– Для бешеной собаки семь вёрст не крюк. Пошли завтракать.
В доме, построенном на месте, не уцелевшего родового гнезда Михаила Николаевича, … нас уже ждали.
…Стихи рождались со скоростью мысли. Гости смеялись до боли в затылках».[21]
И пребывание на нашей малой родине не остались бесследны: наша Баланда с ее загадочными омутами вдохновила поэтов воспеть то, что увидели они. Вишневому омуту, реке Баланда посвятили свои стихи К. Скворцов и Н. Палькин
|
В МОНАСТЫРСКОМ
Встану утром украдкою. Как по первому льду, По туману чуть сладкому Осторожно пойду. Здесь, где ива расколота Зноем дальнего дня, У Вишневого омута Мать вскормила меня. Пусть душа перемолота, И все раны свежи, - У Вишневого омута Очень хочется жить! |
Сквозь кусты врукопашную Проберусь на лужок. Соловью подгулявшему Крикну: - Здравствуй, дружок! Да и день выпал солнечный, Все кричит о живом. Так что пой и разбойничай, Мы еще поживем!.. Ну, а коль неминучая Полоснет, полоня, Знаю, ива скрипучая Здесь оплачет меня. [22] |
|
Где течет Баланда Поле, широкое поле. Колос шумит налитой. Все это близко до боли, Все это стало судьбой. Где бы в разлуке я не был, Сердцем спешил я сюда. Самое чистое небо Здесь, где течет Баланда. |
Здесь мы когда-то играли, Пели до поздней звезды. В тихой зеленой дубраве Детства остались следы. В памяти снова воскресли Песни, что пелись тогда. Самые звонкие песни Здесь, где течет Баланда. Н. Палькин.[23] |
И стихи, и страницы Алексеева, посвященные нашей реке, пробуждают восторженные чувства от ее красоты, загадочности, неповторимости. Но не только об этом пишет . И не только восторженный голос писателя мы слышим, с грустью и тревогой пишет Алексеев о современном состоянии реки, о ее судьбе: «Да, да, водились когда-то в моей крохотуле Баланде и судаки, и жерехи, и лещи, и сазаны, и даже большеротые усатые сомы, не говоря уже о сонмище мелкой рыбы. Где теперь они? Отчего же в век умного металла, пришедшего на помощь человеку со своими железными мускулами, когда все вокруг прямо-таки нашпиговано копающими механизмами… – отчего же, спрашивается, оказалось невозможным поставить небольшую плотинешку у того же Вишневого омута, чтобы заросшее в последние четыре десятка лет дрянным кустарником и камышом русло реки очистилось, наполнилось вновь янтарно-золотистыми струями чистой воды и дало убежище и рыбам, и водоплавающей птице, и лягушкам, вот уже какой год грозно безмолвствующим, не забавляющим наше ухо своими шумными свадьбами либо крикливой бабьей перебранкой? А соловьи? Будут ли они селиться по берегам умирающей реки, когда их волшебный голос не рассыплется над зеркальной водной гладью не разольется далеко во все стороны светлою волной, от которой в сладкой истоме сжимается наше сердце»?[24] С этим вопросами автор обращается ко всем нам, ныне живущим.
«Рек незначительных нет». К такому выводу мы приходим, читая произведения . Все прочитанные страницы учат нас не только видеть необыкновенное в обычном, видеть неброскую красоту окружающего мира, но и бережно относиться к этой хрупкой красоте, ко всему живому. И помимо чувства гордости за воспетую писателями и поэтами нашу небольшую, но родную и близкую речку, пробуждается и чувство ответственности за ее дальнейшую судьбу, ведь незначительных рек нет.
Использованная литература:
Драчуны // Роман-газета. -1982. - №10, 11.
Ивушка неплакучая / / Хлеб – имя существительное. – М.: Советская Россия, 1973.
Там, где течет Баланда // Народная трибуна. – 1978. – №32
У Вишневого омута // Кубанский писатель. – 2010. - №8.
Поэтическая тетрадь: Стихи. – 2002.
[1] [1] Драчуны // Роман-газета. -1982. - №10, 11. – С.113.
[1] Ивушка неплакучая / / Хлеб – имя существительное. – М.: Советская Россия, 1973. - С.166. – С. 1.
[2] Драчуны // Роман-газета. -1982. - №10, 11. – С. 46.
[3] Ивушка неплакучая / / Хлеб – имя существительное. – М.: Советская Россия, 1973. - С.165.
[4] Драчуны // Роман-газета. -1982. - №10, 11. – С. 17.
[5] Драчуны // Роман-газета. -1982. - №10, 11. – С. 33.
[6] Драчуны // Роман-газета. -1982. - №10, 11. - С.113.
[7] Ивушка неплакучая / / Хлеб – имя существительное. – М.: Советская Россия, 1973. - С.168.
[8] Драчуны // Роман-газета. -1982. - №10, 11. – С.46.
[9] Ивушка неплакучая / / Хлеб – имя существительное. – М.: Советская Россия, 1973. - С.115.
[10] Драчуны // Роман-газета. -1982. - №10, 11. – С.7.
[11] Драчуны // Роман-газета. -1982. - №10, 11. – С. 17.
[12] Там же. – С. 33.
[13] Ивушка неплакучая / / Хлеб – имя существительное. – М.: Советская Россия, 1973. - С.167.
[14] Драчуны // Роман-газета. -1982. - №10, 11. – С.7.
[15] Драчуны // Роман-газета. -1982. - №10, 11. – С.115.
[16] Ивушка неплакучая / / Хлеб – имя существительное. – М.: Советская Россия, 1973. - С.119.
[17] Драчуны // Роман-газета. -1982. - №10, 11. – С.113.
[18] Ивушка неплакучая / / Хлеб – имя существительное. – М.: Советская Россия, 1973. - С.166.
[19] Там же. – С.170.
[20] О друге моем. (Которому ныне бы исполнилось 75…) // Завтра. – 1999. – №10(28). http:///denlit/028/51.html
[21] У Вишневого омута // Кубанский писатель. – 2010. - №8. http://www. /literature/library/skvorzov. htm
[22] Поэтическая тетрадь: Стихи. – 2002. http://sp. /poetry/skvor2.htm
[23] Там, где течет Баланда // Народная трибуна. – 1978. – №
[24] Драчуны // Роман-газета. -1982. - №10, 11. – С. 46.
