«Я вечности не приемлю…» (Сева Багрицкий)

«Я вечности не приемлю…» (Сева Багрицкий)

Официальная биография Севы Багрицкого впервые была опубликована в книге «Советские поэты, павшие на Великой Отечественной войне» (1965-й год): «Всеволод Эдуардович Багрицкий родился в 1922-м году в Одессе в семье известного советского поэта. В 1926-м году семья Багрицких переехала в г. Кунцево, пригород Москвы. Писать стихи Сева Багрицкий начал в раннем детстве. В школьные годы он помещал их в рукописном журнале; ещё учась в школе, в м годах работал литературным консультантом «Пионерской правды». Зимой го года Всеволод вошёл в творческий коллектив молодёжного театра, которым руководили Алексей. Арбузов и Валентин. Плучек.

Всеволод Багрицкий – один из авторов пьесы «Город на заре». Затем он пишет вместе со студийцами Николаем Кузнецовым и Александром. Галичем пьесу «Дуэль». С первых дней войны Сева. Багрицкий рвётся на фронт. В канун 1942-го года. Багрицкий вместе с поэтом Павлом Шубиным получает назначение в газету Второй ударной армии, которая с юга шла на выручку осаждённому Ленинграду. Он погиб 26-го февраля 1942-го года в маленькой деревушке Дубовик Ленинградской области, записывая рассказ политрука. Похоронили Багрицкого возле села Сенная Кересть, около Чудова. На сосне, под которой похоронен Багрицкий, вырезано несколько перефразированное четверостишие Марины Цветаевой: «Я вечности не приемлю… Зачем меня погребли? Мне так не хотелось в землю с родимой моей земли!».

А вот что сегодня, спустя сорок с лишним лет, можно прочитать в журналах и газетах о Севе Багрицком (излагаю по статье Алёны Яворской «Всеволод, сын Эдуарда», журнал «Мигдаль», № 25, 2002): «Принято считать, что у талантливых отцов дети талантами не блещут. У художников и музыкантов ещё бывают исключения, но к поэтам это никак не относится.

Но одно исключение все же было: Всеволод, сын Эдуарда Багрицкого. И если трудно в полной мере оценить поэтический талант двадцатилетнего юноши, погибшего на фронте, то талант быть человеком в страшное время у него бесспорен. Впрочем, в одном из сборников стихов поэтов, погибших на фронте, вышедшем в начале шестидесятых, Всеволоду, ничуть не усомнившись, составители приписали стихотворение Мандельштама «Мой щегол, ты голову закинул». В Севиной тетрадке стихов оно было записано без указания на уже арестованного к тому времени автора...

Эдуард Багрицкий обожал розыгрыши и мистификации и ненавидел канцелярские документы. Надо ли говорить, что это не могло не сказаться на судьбе сына? Свидетельства о рождении у ребёнка долгое время не было и, уже в Москве, когда Севку отправляли в школу, возник вопрос – а есть ли мальчик? Многочисленные писатели, испытавшие на себе хулиганские выходки Багрицкого-младшего, яростно подтверждали: «Есть! Есть!» В ЗАГСе Багрицкий-старший долго издевался над служительницей загса, требуя зачитать список имеющихся национальностей. Чехов там не было. «Мой ребёнок –чех!» – заявил отец. Что это было: присущее Эдуарду желание поёрничать или стремление защитить ребёнка, сейчас трудно сказать: впрочем, дедушка мальчика по материнской линии действительно был чехом...

Лидии Густавовне Суок, родная сестра которой стала куклой в сказке Олеши, было несладко. Хозяйство держалось на ней – равнодушный к быту и достаточно эгоистичный муж плюс младенец, который привык усыпать только под стихи Сельвинского (их читал над колыбелью отец). Впрочем, колыбели как раз у Севы не было, а был ящик, который и послужил причиной «кражи по-одесски».

А дело было так. Багрицкие снимали либо подвалы, либо чердаки – это было дешевле. На одном из чердаков и был оставлен матерью ребёнок всего на полчаса, пока она не вернется с базара. Семья внизу услышала крики младенца, поднялась наверх и, не обнаружив признаков обитаемости чердака, унесла подкидыша. Обезумевшей матери младенца вернули с извинениями и полным детским приданым (семья была бездетная, но мечтавшая о ребёнке). Сева лежал на настоящем матрасике, в тончайших пелёнках и кружевных распашонках. «Всё снять!» – распорядился отец. «Зачем?» – удивилась мать. «Загоним на барахолке, ребёнок не тех кровей».

Когда Севке было три года, Валентин Катаев увёз Багрицкого «завоевывать Москву», и тот сделал это с лёгкостью. Он, ходивший в перешитой и перелицованной из старого пальто или шинели одежде, стал почти франтом. И послал телеграмму жене в Одессу: «Загоняй барахло (бебехи), хапай Севку, катись в Москву!» Телеграмму из-за непонятности принимать не хотели, но Эдуард объяснил, что в Одессе по-другому не говорят. Он встречал их на перроне. Но жена и сын не узнали отца в новом настоящем пальто.

Началась московская жизнь Севки – маленького хулигана, наводившего ужас на гостей, спорившего с молодыми поэтами, писавшего стихи, обрызгивавшего чернилами врагов. Багрицкий, сам тяжело больной, радовался энергии сына.

У Багрицкого в стихах – много упоминаний о Всеволоде: «Всеволоду», «Разговор с сыном», «Папиросный коробок». И – твёрдая убежденность в лучшем будущем для Всеволода. Но строки стихов отца, написанные в 1927-м году, для нас звучат горькой иронией: «Я знаю, ты с чистою кровью рождён,/ ты встал на пороге весёлых времен!»

Эдуард Багрицкий умер в 1934-м. В 1936-м арестовали близкого друга отца и мужа сестры Лидии Густавовны, Симы, – поэта Владимира Нарбута. В 1937-м за обращение в прокуратуру с протестом против ареста Нарбута была арестована сама Лидия Густавовна. В том же году покончил с собой друг и двоюродный её брат – Игорь Росинский. И тогда же арестовали мать близкой подруги Севы – Люси Боннер.

В 1938-м году выходит первый томик стихов Севы Багрицкого. Об этом он пишет матери и посылает ей свои стихи: «Над водою голубою/солнце жирное висит.// Закрывается рукою/загорелый одессит.//Шелестит вода о камень,/ небо плавает в воде...// Море, полное бычками,/ как в большой сковороде//».

Севу принимают в комсомол, он постоянно пишет стихи, учится в школе. И идёт работать в «Пионерскую правду» литконсультантом. «Не подумай, мамочка, что я работаю, потому что у нас совсем уже не осталось денег. Нет, просто мне неприятно жить на деньги, которые я не заработал». Он очень тоскует по семейной жизни. С ним – только домработница Маняша. Он очень одинок, гордый мальчик, который хочет всё делать сам.

В 1939-м после настойчивых писем и заявлений Всеволоду разрешают свидание с матерью. Он пишет на станции Жарык, ожидая поезда в Москву: «Облака пролетают, тая,/ я хотел их остановить.// Наша жизнь такая плохая,/ что не стоит о ней говорить//».

Весь 1940-й – начало 1941-го года Всеволод Багрицкий провёл в студии Арбузова, писал стихи для пьесы «Город на заре», женился на девушке по имени Марина. Из письма Маши Брагиной, домработницы, которая после смерти Эдуарда Багрицкого так и жила при семье: «Осенью Сева стал скучать и от скуки, было, женился, но скоро развёлся. Девушка была хорошая, скромная, но очень болезненная. А наша законная невеста Люся (Елена Боннэр – Д. Х.) живёт в Ленинграде». неграмотная Маша диктует Всеволоду.

Начинается война, оборвана связь с матерью, уезжают в эвакуацию близкие люди. Всеволод был близорук, но добивался направления на работу во фронтовую печать. «Стал я спокойнее и мудрее,/ стало меньше тоски,/ всё-таки предки мои, евреи,/
были умные старики//».

23-го декабря он отправляется на фронт. Запись в дневнике за 12-е февраля 1942-го года: «Мне 19 лет. Сейчас вечер. Очень грустно и одиноко. Увижу ли я когда-нибудь свою маму? Бедная женщина, она так и не узнала счастья. А отец, который для меня уже не папа, а литературная фигура? Какая страшная судьба у нашей маленькой семьи! Я б хотел, чтобы мы вновь встретились, живые и мёртвые». 16-е февраля 1942-го года: «Сегодня восемь лет со дня смерти моего отца. Сегодня четыре года семь месяцев, как арестована моя мать. Сегодня четыре года и шесть месяцев вечной разлуки с братом. Вот моя краткая биография. Вот перечень моих «счастливых» дней».

Он живёт жизнью рядового армейского журналиста: уходит в тыл к немцам, пишет статьи и стихи. «Окружающие меня люди втихомолку ругают начальство. А я до сих пор не могу понять, почему нужно бояться батальонного комиссара».

26-го февраля 1942-го года он был убит осколком бомбы... «27-го февраля привезли мёртвого нашего сотрудника – молодого двадцатилетнего поэта Всеволода Багрицкого. Очень славный, неиспорченный паренёк, подававший большие надежды в будущем... Смерть, видимо, была мгновенной, – осколок попал в позвоночник. Осколок вражеской бомбы пробил и полевую сумку, и тетрадь с надписью «Стихи», и письмо матери. Все это мы послали в Москву, товарищу Фадееву».

Книгу стихов и писем Всеволода Багрицкого издали только через двадцать два года Лидия Багрицкая и Елена Боннэр. Но вскоре началась травля академика Сахарова, женой которого была Боннер, и книга стала редкостью. А пробитую осколком снаряда сумку Всеволода родные завещали городу Одессе. Она хранится в Литературном музее, в витрине, посвящённой Эдуарду и Всеволоду Багрицким».

У Севы многие произведения перекликаются со стихами Эдуарда Багрицкого. Сын упоминает отца, разговаривает с ним. Свою поэму, к которой он успел написать лишь вступление, Сева задумал назвать «Папиросный коробок» (как и знаменитое стихотворение Эди). В заключение привожу несколько коротких произведений Севы Багрицкого. Кстати, кое-где они приписываются его отцу, но это – явная ошибка!

***

«Почему же этой ночью/мы идём с тобою рядом?//Звёзды в небе – глазом волчьим...//Мы проходим тёплым садом.//По степи необозримой,/по дорогам, перепутьям...//Мимо дома, мимо дыма/узнаю по звёздам путь я.//Мимо речки под горою,/через южный влажный ветер...//Я да ты, да мы с тобою.//Ты да я с тобой на свете.//Мимо пруда, мимо сосен,/по кустам, через кусты,/мимо лета, через осень,/через поздние цветы...//Мы идём с тобою рядом...//Как же вышло? Как поймёшь?//Я остановлюсь. Присяду.//Ты по-прежнему идёшь.//Мимо фабрики далёкой,/мимо птицы на шесте,/мимо девушки высокой –/отражения в воде...//» («Дорога в жизнь», 1938)

***

«Из кухни чад налезал столбом,/давил на лоб, на глаза...//(А мир за окном и дождь за окном,/как мне их осязать!)//За дверью ходят взад и вперёд,/за дверью – толкотня.//И примус шипит,/и ребёнок орёт,/и кто-то зовёт меня.//(А мир за окном.)//И детство моё/ плывёт, как забытый сон.//И помнится первое ружьё/и первый игрушечный слон.//(Но мир, как тетрадь, разграфлён дождём,/и кляксы морей выпирают на нём,/и детской рукой нарисован дом/с моим небольшим окном.)//Но вот уже вечер уходит прочь...//И вздрагивает тишина.//Последней каплей падает ночь/у моего окна.//Ребёнок уже заснул давно/под музыку тишины.//И мир улыбается мне в окно/бескровным рогом луны.//И детство плывёт, и юность плывёт,/и вздрагивает тишина//» (1938)

***

«Молодой человек,/давайте поговорим!//Хочу я слышать/голос Ваш!..//С фразой простой/ и словом простым/приходите ко мне/на шестой этаж.//Я встречу Вас/за квадратом стола.// Мы чайник поставим.//Тепло. Уют.//Вы скажете:/– Комната мала.–/и спросите:/– Девушки не придут?–//Сегодня мы будем/с Вами одни.//Садитесь, товарищ!//Поговорим!//Какое время!//Какие дни!//– Нас громят?//Или мы громим?/ – я Вас спрошу.//И ответите Вы:/ – Мы побеждаем,/мы правы.//Но где ни взглянешь –/враги, враги...//Куда ни пойдешь – враги.//Я сам себе говорю:/– Беги!//Скорее беги,/быстрее беги...//– Скажите, я прав?–/ и ответите Вы:/– Товарищ, Вы неправы!//Потом поговорим/о стихах/(они всегда на пути),/ потом Вы скажете:/– Чепуха!//Прощайте!//Мне надо идти!//Я снова один,/и снова Мир/ в комнату входит мою.//Я трогаю пальцами его,/я песню о нём пою.//Я делаю маленький мазок,/потом отбегаю назад...//И вижу – Мир зажмурил глазок,/потом открыл глаза.// Потом я его обниму,/прижму.//Он круглый, большой,/крутой...//И гостю ушедшему/ моему/мы вместе махнем/рукой//»(«Гость», 1938)

***

«Простой папиросный коробок/лежал на моем столе.//И надпись на нём (два слова всего):/«Северный полюс».//Но вдруг мне показалось,/ что начал он светиться необычайным огнём,/что голубая крышка его ожила,/ и в глазах стали пятнадцать радуг в ряд,/пятнадцать спектров,/а кайма, белая, простая кайма/ вдруг превратилась в большие холмы/хрипящего, сдавленного льда.//Я понял – это полярная ночь,/это звенящий арктический лёд./это – поэма моя!//» («Вступление к поэме», 1938)

***

«Отчего же дым над городом,/тишина и голубое небо,/тополей раздвоенные бороды/ и больших домов ковриги хлеба?// Почему разбитая, усталая,/в этот мир, кричащий про тоску,/ты вошла, зелёная и алая,/и на всё упал твой взгляд вокруг?//И тебе воздали на гармонике,/ты вошла в смычок, орган и бубен,/всё твердило жалобно и тоненько:/любит, любит, любит.//И тебя назвали Афродитой,/сделали твоё изображение,/и твой памятник, из мрамора отлитый,/вызывает страсть и вдохновение.//Стороной проходит время мимо,/

ты стоишь и видишь пред собой/Байроновский плащ неколебимый,/Пушкина с протянутой рукой//» (1938)

***

«Над дальней равниной/ (зимой или летом)/ летел чёрный ворон/и каркнул над бором.//И в эту минуту/я вырос в поэта.//И в эту минуту, и в это мгновенье/взяла меня жизнь в суровые руки.//И мира круженье,/и зябликов пенье/мне стали понятней/всякой науки//» (1938)

***

«Из кухни чад налезал столбом,/давил на лоб, на глаза...//(А мир за окном и дождь за окном,/как мне их осязать?)//За дверью ходят взад и вперёд,/за дверью – толкотня.//И примус шипит,/и ребенок орёт,/и кто-то зовёт меня.//(А мир за окном.)//И детство моё/ плывёт, как забытый сон.//И помнится первое ружьё/и первый игрушечный слон.//(Но мир, как тетрадь, разграфлён дождём,/и кляксы морей выпирают на нём,/и детской рукой нарисован дом/с моим небольшим окном.)//Но вот уже вечер уходит прочь...//И вздрагивает тишина.//Последней каплей падает ночь/у моего окна.//Ребёнок уже заснул давно/под музыку тишины.//И мир улыбается мне в окно/бескровным рогом луны.//И детство плывёт, и юность плывёт,/и вздрагивает тишина//» (1938)

***

«Уходило солнце. От простора/у меня кружилась голова.//Это ты – та девушка, которой/
я дарил любимые слова.//Облака летели – не достанешь,/Вот они на север отошли...//
А кругом, куда пойдешь иль взглянешь,/только степь да синий дым вдали.//
Средь прохлады воздуха степного/лёгких ощутима глубина.//Ветер налетал... И снова, снова/ясная вставала тишина, –/это ночь. И к нам воспоминанья/тёмные раздвинули пути...//Есть плохое слово: «расставанье» –/от него не скрыться, не уйти//» (1939, Москва) ***

«Мне противно жить не раздеваясь,/на гнилой соломе спать.//И, замёрзшим нищим подавая,/надоевший голод забывать.//Коченея, прятаться от ветра,/вспоминать погибших имена,/из дому не получать ответа,/барахло на чёрный хлеб менять.//Дважды в день считать себя умершим,/путать планы, числа и пути,/ликовать, что жил на свете меньше/
двадцати//» (1941, Чистополь)

***

«Если ты ранен в смертельном бою,/в жестокой сражён борьбе,/твой друг разорвёт рубаху свою,/твой друг перевяжет рану твою,/твой друг поможет тебе.//Был ранен в бою командир Абаков/фашистской пулей шальной.//И ветер развеял гряду облаков,/и солнце качалось на гранях штыков...//Был ранен в бою командир Абаков.//На помощь к нему поспешил связной/товарищ и друг – Квашнин.//Он рану рубахой перевязал,/потом ползком под откос.//Гудела земля, стучало в висках.//Сквозь дым и огонь в покойных руках/он дружбу свою пронёс.//Уже вдалеке сражения дым,/пахнуло травой и ветром лесным,/жаворонки поют:/«Возьми винтовку мою, побратим,/возьми винтовку мою.//
Возьми винтовку, мой друг и брат,/без промаха бей по врагу...»//Быть может, они разглядели тогда/в предсмертный последний миг,/как чёрными крыльями машет беда,/
как в чёрной крови пламенеет вода,/как гибель настигла их.//Если ты ранен в суровом бою,/в жестокой сражён борьбе,/твой друг разорвёт рубаху свою,/твой друг перевяжет рану твою,/твой друг поможет тебе!//» («Баллада о дружбе», 1941, Москва)

***

«Бывает так, что в тишине/пережитое повторится.//Сегодня дальний свист синицы/ о детстве вдруг напомнил мне.//И это мама позабыла/с забора трусики убрать...//Зимует Кунцево опять,/и десять лет не проходило./Пережитое повторится.../И папа* в форточку свистит,/синица помешала бриться,/синица к форточке летит.//Кляня друг друга, замерзая,/подобны высохшим кустам,/птиц недоверчивых пугая,/три стихотворца входят к нам.//Встречает их отец стихами,/опасной бритвою водя.//И строчки возникают сами,/и забывают про меня.// (* Папа – Эдуард Багрицкий. 1941)

***

«Я приехал сюда/и, не скрою, плюю/на твои холода,/на старинную Каму твою.//Есть глухая тоска/в белоснежных полях/до озноба в виске,/до тумана в глазах.//Как я быстро привык/о друзьях забывать,–/спросят нас, кто погиб,/и начнешь бормотать.//Удилами исхлёстаны губы,/опрокинуты дни на дыбы.//Тех, кого мы любили,– на убыль!//Тех, кого схоронили,– забыть!//Самовар, словно маленький карлик,/задыхался, мычал и укачивал.// Мы с тобой этот вечер украли/у голодных степей азиатчины// (1 ноября 1941)
***

«Ты помнишь дачу и качели/меж двух высоких тополей,/как мы взлетали, и немели,/и, удержавшись еле-еле,/смеялись. А потом сидели/в уютной комнате твоей.//Был час, когда река с луною/заводит стройный разговор.//Когда раздумывать не стоит/и виснут вишни за забор.//Здесь, ни о чём не беспокоясь,/торжествовала старина.//Сквозь лес мигнёт огнями поезд,/гудок...И снова тишина.// – На дачку едешь наудачку,–/ друзья смеялись надо мной:/я был влюблён в одну чудачку/и бредил дачей и луной.//Там пахло бабушкой и мамой,/жила приличная семья.//И я твердил друзьям упрямо,/что в этом вижу счастье я.// Не понимая, что влюбился/не в девушку, а в тишину,/в цветок, который распустился,/ встречая летнюю луну.//Здесь, ни о чём не беспокоясь,/любили кушать и читать.//А я опаздывал на поезд/и оставался ночевать.//.Я был влюблён в печальный рокот/деревьев, скованных луной,/в шум поезда неподалёку/и в девушку, само собой//» (12 ноября 1941)
***

«Хотел я написать поэму,/казалось: в волны и – плыви/решать простую теорему/о нищете и о любви.//Не вышло. Потому что болью/в зубах навязла нищета,/а то, что называл любовью,/была смешная суета//» (12 ноября 1941)

***

«Я помню:/мы вставали на рассвете.//Холодный ветер/был солоноват и горек.//Как на ладони,/ясное лежало море,/шаландами/начало дня отметив.//А под большими/чёрными камнями,/под мягкой, маслянистою травой/бычки крутили львиной головой/и шевелили узкими хвостами.//Был пароход приклеен к горизонту.//Сверкало солнце, млея и рябя.//
Пустынных берегов был неразборчив контур.//Одесса, город мой, мы не сдадим тебя!// Пусть рушатся, хрипя, дома в огне пожарищ,/пусть смерть бредет по улицам твоим,/
пусть жжёт глаза горячий чёрный дым,/пусть пахнет хлеб теплом пороховым,–/Одесса, город мой,/мой спутник и товарищ,/Одесса, город мой,/тебя мы не сдадим!//»
(«Одесса, город мой!», 1941, Москва)

***

«Мы двое суток лежали в снегу.//Никто не сказал: «Замерз, не могу».//Видели мы – и вскипала кровь –/немцы сидели у жарких костров.//Но, побеждая, надо уметь/ждать негодуя, ждать и терпеть.//По чёрным деревьям всходил рассвет,/по чёрным деревьям спускалась мгла...//Но тихо лежи, раз приказа нет,/минута боя еще не пришла.//Слышали (таял снег в кулаке)/чужие слова, на чужом языке.//Я знаю, что каждый в эти часы/
вспомнил все песни, которые знал,/вспомнил о сыне, коль дома сын,/звёзды февральские пересчитал.//Ракета всплывает и сумрак рвёт.//Теперь не жди, товарищ! Вперёд!//Мы окружили их блиндажи,/мы половину взяли живьём...//А ты, ефрейтор, куда бежишь?!//Пуля догонит сердце твоё.//Кончился бой. Теперь отдохнуть,/ответить на письма... И снова в путь!//»(«Ожидание»,1942, фронт)

Давид ХАХАМ

008