«Польская страница» в истории Коми АССР гг

(Сыктывкар)

«Польская страница» в истории Коми АССР гг.

Коми край издавна был местом политической ссылки. И в годы советской власти Коми АО (с 1936 г. – Коми АССР) оставалось одним из регионов, куда высылали, ссылали на поселение, отправляли в лагеря действительных и мнимых противников режима. Уже в 1923 г. Коми АО была включена в перечень районов административной высылки и ссылки (весной 1925 г. в области насчитывалось 117, а в начале 1935 г. – 1802 административно-ссыльных).

Летом 1930 г. в область начали прибывать этапы «кулацкой ссылки» - первой и самой многочисленной группы спецпереселенцев (на начало 1932 г. в Коми АО проживало 39 тыс. спецпоселенцев-раскулаченных). Через десять лет последовала вторая по численности «волна» спецпереселенцев – «бывшие польские граждане», за ними – российские немцы (в годы войны в республику направлялись немцы-спецпоселенцы из других областей, призванные в трудармию, а после окончания войны - репатрианты; всех их ставили на учет спецпоселения как «лиц немецкой национальности»). После войны на спецпоселение направлялись «украинские националисты», «власовцы», литовцы. Общая численность высланных на спецпоселение в Коми АССР в 30-40-е гг. превысила 100 тыс. человек [1].

«Польская страница» в истории спецпоселенцев в Коми АССР связана с политическими репрессиями против польских граждан (поляков, евреев, украинцев, белорусов), проживавших на территории Западной Украины и Западной Беларуси, присоединенных к СССР в сентябре 1939 г. в результате «освободительного похода» Красной армии. В сентябре 1939 – мае 1941 г. на Западной Украине и Западной Беларуси было арестовано около 108 тыс. чел. (кроме того. Было интернировано более 200 тыс. офицеров и солдат польской армии). В ходе четырех депортаций гг. в отдаленные районы СССР было выслано на спецпоселение от 320 до 380 тыс. чел. [2]. Немалая часть из них оказалась в лагерях и спецпоселках Коми АССР.

Окончательное решение о проведении депортаций было принято 29 декабря 1939 г., когда Решением Политбюро ЦК ВКП(б) № П11/68 и Постановлением СНК СССР № сс были утверждены разработанные НКВД «Положение о спецпоселках и трудовом использовании осадников, выселяемых из западных областей УССР БССР», «Инструкция о порядке переселения осадников из западных областей УССР из БССР» и «Штаты районной и поселковой комендатуры НКВД спецпоселков». В указанном Постановлении СНК СССР «О спецпоселенцах-осаднииках» были перечислены 11 областей и Коми АССР, куда предполагалось направлять высланных. Их руководителям предписывалось «оказать практическую помощь НКВД и Наркомлесу СССР в деле перевозки и размещения спецпереселенцев-осадников» [3].

Уже 30 декабря Председателю СНК Коми АССР была направлена выписка из этого постановления, а 5 января 1940 г. и СНК РСФСР известил главу правительства республики о готовящейся депортации и предложил «договориться с управлением НКВД и совместно с ним подготовиться к приему переселенцев, установив при этом: контингенты прибывающих осадников, места их расселения, подготовленность жилых строений и обеспечение транспортом, требуемым для доставки переселенцев и их имущества».

СНК Коми АССР направил типовое письмо председателям Железнодорожного, Сысольского, Сыктывднского, Летского, Прилузского и Усть-Вымского райисполкомов с предложением немедленно «выделить достаточное количество рабочих для ремонта лесных бараков», оказать содействие торговым организациям в оборудовании столовых и питания, «предоставить помещения для отдыха в пути следования», оборудовать медпункты. Председатели РИКов были предупреждены о том, что «завозу рабочих придается исключительно серьезное значение». О предпринятых мерах они должны были отчитаться уже к 8 января [4]. Очевидно, что за такой короткий срок районные власти, даже при наличии желания и материальных ресурсов (а ни того, ни другого не было), ничего реального сделать не могли. Они, как показали последующие события, ничего и не сделали. Однако отчитались, что необходимые указания по ремонту бараков, организации столовых и снабжения продуктами даны, транспорт выделен.

Времени на подготовку к приему спецпереселенцев действительно почти не было. Вероятно, первоначально депортация планировалась на январь, поскольку в начале этого месяца НКВД Коми АССР официально известило о том, что «с 29-30 января 1940 года на ст. Мураши* будут прибывать осадники, выселенные из западных областей УССР и БССР, которые со ст. Мурашей будут перебрасываться в лесопункты районов: Прилузского, Сысольского, Сыктывдинского, Устьвымского, Железнодорожного» [5]. Однако она началась только 10 февраля 1940 г. Всего было депортировано около 140 тыс. «осадников и лесников»** [6].

По документам конвойных войск НКВД СССР в начале февраля 1940 г. из Львовской и Тернопольской областей на станцию Мураши были отправлены 8 эшелонов с 11399 депортированными. Еще один эшелон из Станиславской области с 1194 депортированными был направлен на соседнюю с ней станцию Пинюг [7]. В спецпоселки Коми АССР они прибывали с 23 февраля по 15 марта. Всего, согласно докладной записки НКВД Коми АССР «О приеме и расселении спецпереселенцев-осадников в Коми АССР», направленной в НКВД СССР, на 1 апреля 1940 г. в республике было расселено 10819 депортированных из 2191 семьи (в другом документе приводятся несколько иные данные - 10804 чел. из 2248 семей) [8].

Вскоре последовали новые депортации. 2 марта 1940 г. были приняты Решение Политбюро ЦК ВКП(б) № П13/114 и Постановление СНК СССР № 000-127сс, согласно которым до 15 апреля подлежали высылке семьи военнопленных польских офицеров и осужденных по политическим мотивам, а также беженцы с польских территорий, занятых немцами, пожелавшие вернуться, но не принятые германским правительством. Вторая депортация была осуществлена 13 апреля 1940 г. Более 56 тыс. членов семей репрессированных офицеров, государственных служащих, промышленников и членов повстанческих организаций были депортированы в Казахстан. В третью депортацию, проведенную в конце июня - начале июля 1940 г., было переселено более 75 тыс. беженцев (в основном евреев) [9].

В начале апреля 1940 г. СНК Коми АССР получил информацию из Москвы о том, что в первой половине мая ожидается прибытие 2200 семей осадников, и 20 апреля принял специальное постановление об их приеме и размещении. Возможно, планировался перевод части спецпоселенцев-осадников из соседних областей в Коми АССР (их переброска должна была осуществляться на баржах по Вычегде, о чем 23 апреля был поставлен в известность начальник Сыктывкарской пристани) [10]. Но более вероятно, что речь идет о подготовке к третьей депортации, осуществленной позже намеченного срока.

С 29 июня по 4 июля 1940 г. из Белостока, Минска, Бреста, Лунинца и Молодечно на станцию Котлас (Архангельская обл.) были отправлены 9 эшелонов с 10519 депортированными беженцами. Из Котласа, где тогда кончалась железная дорога, их на баржах по Вычегде отправили в Коми АССР. В спецпоселки они прибывали в период с 12 июля по начало августа 1940 г. Согласно отчетам НКВД СССР об операции по выселению и о приеме и расселении беженцев в Коми АССР было размещено 2778 семей (по одним документам – 8985, по другим – 9035 чел.) [11]. Таким образом, в первую и третью депортации в Коми АССР были высланы около 5 тыс. семей, включающих 19,8 тыс. чел. (более 9% от общего числа депортированных).

Условия, в которых перевозили и этапировали депортированных, были очень тяжелыми. По справке НКВД Коми АССР «60% прибывших этапами были больными и ослабленными» (имеются в виду депортированные в феврале 1940 г.). Многие умерли в пути. Но назвать их точное число, исходя из разницы отправленных на станции Мураши, Пинюг и Котлас и расселенных в Коми АССР (по 1,5 тыс. чел. в первую и третью депортации), невозможно, поскольку нет документов о числе прибывших в конечный пункт назначения. Не установлено, все ли, отправленные на указанные станции, в дальнейшем направлялись в Коми АССР (Архангельская и Кировская области также входили в число регионов, где размещали депортированных). Из-за спешки документы на высланных были оформлены небрежно, что также затрудняло учет. Сотрудники НКВД Коми АССР отмечали: «на 108 семей=319 человек личных дел не имеется, на остальных личные дела совершенно не оформлены, в обложках дел нет никаких документов, кроме анкеты личного дела, которые заполнены в большинстве грязно, безграмотно» [12].

Спецпоселенцы-осадники (или спецпоселенцы II категории) были размещены в 22 поселках Сысольского, Сыктывдинского, Прилузского и Железнодорожного районов (позднее 53 семьи были переведены в Усть-Вымский р-н). Спецпоселенцев-беженцев (спецпоселенцев III категории) расселили в 34 поселках (в 4 поселках они были поселены вместе с осадниками) Сысольского, Сыктывдинского, Железнодорожного, Усть-Вымского и Корткеросского районов, т. е. в южной и центральной частях Коми АССР. По договорам с НКВД они были переданы трестам «Комилес» (2415 осадников и 2860 беженцев), «Вычегдалес» (1373 осадника и 3915 беженцев), «Вычегдалесосплав» (542 осадника и 417 беженцев) Наркомлеса СССР, Объячевскому и Ношульскому лестрансхозам ЦОЛЕС НКПС СССР (5882 осадника) и Сыктывкарскому лесозаводу («Экспортлес») (561 осадник и 227 беженца) для использования на лесозаготовительных работах. Спецпоселенцы-беженцы также были направлены на Сыктывкарский кирпичный завод (255 чел.), Нювчимский чугунолитейный завод (413 чел.), в строительные организации «Стройтреста» (465 чел.) и затон «Красный водник» под Сыктывкаром (181 чел.) [13].

Депортированные, размещенные в районах проживания коренного населения и спецпоселенцев-раскулаченных, оказались в достаточно сложной социально-психологической ситуации. Поляки попали в совершенно непривычные для них природно-климатические условия, незнакомую социальную и национальную среду. В самый тяжелый адаптационный период у них были очень ограниченные возможности контактов с местным населением, поскольку лишь немногие владели русским и никто – коми языками (большинство сельских коми, особенно среднего и пожилого возраста, в то время если и владели русским языком, то очень плохо).

Поляки считали: «мы живем здесь временно, как пленные до окончания войны, а потом уедем домой» [14]. Они вовсе не собирались «активно включаться в социалистическое строительство», ибо справедливо не считали себя гражданами СССР и рассматривали депортацию как насилие со стороны чужого государства. Такие взгляды не встречали понимания и сочувствия не только со стороны партийного и советского аппарата, но и значительной части «простых людей». Большинство местного населения, слабо разбиравшегося в политике, первоначально не понимало, за что были высланы поляки, и не считало их невинными жертвами советского режима (показательно, что отношение к раскулаченным было иным). Определенная дистанцированность местного населения от поляков определялась еще и тем, что последние принадлежали к европейской культуре, совершенно неизвестной и малопонятной сельским коми.

Понадобилось определенное время, чтобы преодолеть языковый барьер (языком межнационального общения, естественно, стал русский), достигнуть хотя бы частичного взаимопонимания с местным населением (но не с чиновниками). Присущее крестьянам чувство сострадания к оказавшимся в беде побуждало их к помощи депортированным. Полякам помогали освоить непривычную для них работу в лесу, делились с ними скудными продуктовыми припасами, одеждой. Известны случаи, когда коми крестьяне брали в свой дом польских детей, чтобы спасти их от голодной смерти в поселках. В с. Пажга, например, один из местных жителей (к сожалению, фамилию его установить не удалось) устроил в своем доме настоящий лазарет, где выхаживал более 10 поляков, находившихся на грани голодной смерти. Установились и культурные контакты. Иногда они принимали забавную форму – так, деревенские модницы какое-то время считали выменянные у полек шелковые комбинации элементом верхней одежды и надевали их поверх традиционного праздничного костюма.

Предполагалось, что за счет новой дешевой рабочей силы удастся значительно повысить объем лесозаготовок. Однако из 10,8 тыс. спецпоселенцев-осадников только 4800 человек были в трудоспособном возрасте (включая 544 подростка в возрасте 14-16 лет). В конце 1940 г. из 19,3 тыс. спецпоселенцев-осадников и беженцев трудоспособными были всего 9,5%) человек. Но оказалось, что лесозаготовительные и промышленные предприятия не могут полностью использовать и эту рабочую силу. «Хозяйственные организации … не подготовились к трудовому использованию спецпереселенцев, нет достаточного количества руководителей работ десятников, не хватает топоров и пил, нет теплой одежды и обуви, продукты питания и ширпотреб на места вселения завезены недостаточно». Весной 1940 г. «трудоиспользовались» всего 2% трудоспособных) осадников. К концу года ситуация несколько улучшилась: на различных работах были заняты 8%) трудоспособных осадников и беженцев [15].

К тому же переселенцы совершенно не имели опыта работы в лесу и просто не могли выполнить норму. Бывший спецпоселенец Ян Пророк вспоминал, что первоначально их бригада могла заготовить за день по 0,8 кбм. древесины на человека, в то время как местные лесорубы – до 5 кбм. Зарабатывали они по 96 коп. в день. На 84 коп. можно было по карточке купить 800 грамм хлеба, и еще оставалось на соль [16]. Неработающим было еще хуже – они получали мизерный паек иждивенца, прожить на который было практически невозможно

Депортированные оказались в очень тяжелых бытовых условиях. Особенно трудно пришлось спецпоселенцам-осадникам, привезенным в конце зимы и не имевшим теплой одежды и обуви. О том, как местные власти подготовились (точнее, не подготовились) к приему новых «трудовых контингентов» можно судить, в частности, по докладной записке НКВД Коми АССР «О состоянии спецпоселков на 1 апреля 1940 года», подготовленной для НКВД СССР.

Вот некоторые примеры жилищно-бытовых условий, в которых находились депортированные-осадники: «В спецпоселках «Черныш» 87 семей 441 человек и «Соль» 129 семей 649 человек размещены в частных квартирах колхозников, в остальных спецпоселках размещены в бараках, как в частных квартирах так и в бараках очень тесно, жилая площадь в среднем выходит на одного человека 1,5-2 кв. м. В спецпоселке «Лопью» осадники размещены в бараке, ночью спят на столах, под столами и под нарами, в других спецпоселках семьи осадников размещены в бараках на общих нарах, тут-же под нарами и в проходах сложены домашние вещи... На частных квартирах колхозников осадники спят на полу, многие размещены в одной комнате с домохозяевами, тесно и грязно… В спецпоселках «Ворью, «Усть-Лопью», «Джепт», «Кряжск» осадники размещены в старых бараках в среднем на одного человека приходится 1,5 кв. м., благоустройство в большинстве бараков не обеспечивает, так например «Ворью» печи поставленные временные, дымоходы развалены, в комнатах дым, оконные стекла разбиты, с потолка течет, столов, табуреток нет, спят на голых койках».

А так обстояло дело с питанием: «В с/поселках Прилузского района не торгуют основными продуктами питания…все осадники питаются только черным хлебом и сырой водой. В с/поселках «Старая База», «Сокся» и других имеются перебои в продаже печеного хлеба, ежедневная потребность в хлебе на с/п «Старая База» 500 кгр, а продается только 250 кгр». В спецпоселках Железнодорожного района «снабжение продуктами питания осадников исключительно тяжелое, в лесопунктах совершенно нет никаких продуктов живут на одном кипятке без сахара». В Сыктывдинском районе «Леспродторг на с/поселки самые необходимые продукты питания, промтовары не забросил, для детей совершенно нет: жиров, молочных продуктов, крупы. Недостачу продуктов Леспродторг объясняет тем, что якобы на базе Комилеспродукторга ничего нет и не предвидится». В спецпоселке «Койгородок База» «продуктов питания в наличии имеется на 5-6 дней, в складах в Койгородке в наличии муки не имеется, нужно перебрасывать с села Палауз…Овощей, рыбы и сахару нет, крупа перебрасывается с перебоями» и т. д.[17].

Спецпереселенцы-беженцы, прибывшие летом, имели какое-то время на адаптацию к северным климатическим условиям, но этим их преимущества перед «старожилами»-осадниками и исчерпывались. Положение последних к лету 1940 г. совершенно не изменилось. Вот что показала проверка спецпоселков Сыктывдинского, Сысольского и Прилузского районов, проведенная в июне 1940 г.: «Всюду осадники размещены в слабо оборудованных домах, крыши дают большую течь (Кузъель), спят на сплошных нарах (Гырка-Шор, Старая база, поселки № 8), во всех участках помещения сильно перегружены, жилплощади приходится не более как 1,5-2,0 кв. м. на человека, как правило нигде не оборудованы прачечные… Бани старые, туалетного типа, состоящие из одной комнаты… Недостаточно хоз. оборудования: умывальников, тазов, ведер, котлов для кипячения белья, кадок для воды… Чрезвычайно остро стоит вопрос о питании. Коллективное питание нигде не организовано…В ряде поселков нет колодцев для получения доброкачественной воды», население вынуждено пить воду с лесных маленьких речек» [18].

Прибытие новых контингентов депортированных только ухудшило ситуацию. «В участке Важью рабочие находятся в ужасных условиях, из 160 человек спецпереселенцев-беженцев 50 человек размещены в общежитии семьями, по несколько человек на одной койке, 80 человек с семьями находятся на чердаке барака, а остальные 30 человек совершенно не имеют жилья и находятся в палатках». Несколько лучше было положение тех, кто владел каким-либо ремеслом (кузнечным, сапожным, портняжным) – некоторые из них сумели, вопреки запрещению, устроиться в деревнях, где было лучше и с жильем, и с продуктами.

Прошел год, но практически ничего не изменилось. Докладная записка НКВД Коми АССР о состоянии спецпоселков осадников и беженцев на 1 апреля 1941 г. удивительно напоминает цитированный выше аналогичный документ годичной давности: «В бараках, где размещены с/поселенцы холодно и сыро, ни в одном бараке двойных рам нет, сушилки для просушивания одежды не построены, одежду сушат там-же где и проживают. Подсобных помещений нет, прачечные для стирки белья не устроены и белье вынуждены стирать в комнатах, от чего получается сырость, отдельных кухонь нет, пищу готовят в жилых помещениях» [19].

Очень плохо было с рабочей одеждой и обувью. Руководство треста «Комилес» в сентябре 1940 г. было вынуждено обратиться в СНК Коми АССР с просьбой наладить производство рабочей одежды и обуви на предприятиях местной промышленности (ходатайство осталось без уудовлетворения). Ситуация действительно была критической: «Прибывшие люди на работу в лесную промышленность, кроме дамских и мужских модельных туфель, шерстяных и шелковых платьев, рабочей одежды совершенно не имеют, в особенности на зимний период. В данное время эти люди не имеют и летней одежды, т. к. за летний период всю одежду порвали в лесу. Комилес фондов спецодежды не имеет, за исключением мизерного количества для шоферов и трактористов. В связи с отсутствием белья, обуви, одежды, в данный момент создалось исключительно напряженное положение, люди не ходят в баню, т. к. нечего сменить, появилось вшивость». В Турьинском леспромхозе «в лесу можно встретить женщин в бальных туфлях и шелковых платьях». В Койгородском мехлесопункте «рабочие в большинстве ходят босиком, туфельки у которых были привезены с собой, износились. Босиком они работают в дождь, а ночью находятся в холодном, не отапливаемом бараке». Многие были вынуждены сразу по прибытии, в самое тяжелое время, обменять платья и туфли на продукты. [20].

СНК РСФСР 6 июля 1940 г. принял постановление № 000/13с «О мероприятиях по обслуживанию спецпереселенцев-осадников Коми АССР», предусматривающее организацию 15 фельдшерских пунктов и 2 врачебных участков, яслей на 500 коек, детских садов на 390 мест, 3 детских домов, 13 начальных школ на 1540 учащихся и 9 неполных средних школ на 680 учащихся. Однако все расходы по открытию школ и детских учреждений следовало «покрыть из республиканского бюджета, за счет экономии по расходам на просвещение».

К октябрю 1940 г. были открыты 18 школ, детские сады и ясли в наиболее крупных поселках, детские и 2 инвалидных дома (в них содержались не только поляки). Однако потребность в школах и детских учреждениях была значительно большей, а имеющиеся школы и детские сады размещались в приспособленных помещениях (чаще всего под них отводились несколько комнат в бараках). Наркомат просвещения Коми АССР планировал организовать 38 начальных школ, и еще в 26 школах обучать польских и местных детей совместно (всего обучением должно было быть охвачено 3144 польских детей), но отмечал, что не в состоянии расширить сеть школ, поскольку не имеет для этого средств, а «хозяйственные организации… отказываются от обеспечения школ и интернатов школьной мебелью и инвентарем» [21].

Однако медицинское обслуживание наладить не удалось – не хватало кадров и медикаментов. Из спецпоселков постоянно поступали сообщения о распространении эпидемических заболеваний. В 1940 г. в республике было 149 случаев заболевания сыпным и 325 – брюшным тифом, из них соответственно 44 и 233 случая приходились на «вновь прибывшие контингенты». Простудные и желудочные заболевания, авитаминоз были распространены во всех поселках. В апреле 1941 г. комиссия Наркомата здравоохранения Коми АССР сообщила, что в пос. Лопья «болеют все поголовно». В мае того же года из-за вспышки дизентерии и гемоколита вдвое увеличилось число заболеваний в пос. Кряжск. Комиссия отмечала, что «заболевание имеет характер авитаминоза на почве недоедания» [22].

По официальным данным в апреле-декабре 1940 г. умерли 595 осадников и 42 беженца – всего 637 человек (по другому документу – 646 человек). За январь-май 1941 г. скончались еще 518 спецпоселенцев [23]. Эти данные неполны хотя бы потому, что не включают осадников, умерших в феврале-марте 1940 г. Занижение числа умерших происходило и из-за неполноты учета и его запутанности. В архиве Отдела ЗАГС Администрации Главы РК имеются свидетельства о смерти 844 осадников и беженцев, умерших в 1940 г. и 796 – умерших в январе-июле 1941 г. (до объявления амнистии). Итого «спецпоселенческий период» стоил жизни как минимум 1640 депортированным (точно установлено, что не все умершие были зарегистрированы).

Наиболее тяжело пострадали осадники – на их долю приходится до 80% всех зарегистрированных умерших. Чаще всего, не выдерживая тяжелейших условий жизни, гибли дети – среди умерших 268 не дожили до 1 года (за указанный период родилось 444 ребенка), 277 детей в возрасте 1-5 лет, 149 – дети 6-10 лет, 134 – подростки в возрасте 11-16 лет (всего 50,5% от общего числа зарегистрированных умерших).

Тяжелое положение депортированных только углубляло их резко негативное отношение к советскому режиму. В справке о политических настроениях спецпоселенцев, направленной НКВД Коми АССР в Коми ОК ВКП(б) в начале ноября 1940 г. отмечалось: «Особенно резкое проявление антисоветских высказываний пораженческого и провокационного характера наблюдается среди враждебно настроенной кучки спецпереселенцев-поляков: «В Советском Союзе живут очень плохо, ничего нет, работать заставляют день и ночь, а за работу ничего не платят, если что-нибудь скажешь, то сразу арестуют…» [24].

Поляки пытались протестовать – отказывались выходить на работу, писали жалобы. Но это только раздражало «маленьких начальников», искренне возмущавшихся тем, что депортированные не хотят работать на советское государство и безропотно умирать вдали от родины. Например, в Талицком и Якунъельском лесопунктах Прилузского района осадники «уже через день работы в лесу… начали заявлять протесты, возмущаться условиями труда в лесу, выражать антисоветские взгляды и настроения. Начальник Талицкого лесопункта Лукьянчиков в ответ на эти действия распорядился не давать беженцам и осадникам хлеба. В некоторых лесоучастках, по заявлению осадников, началась настоящая травля, им не давали лошадей для подвоза продовольствия. В ответ на требования беженцев начальник по кадрам Якунъельского мехлесопункта заявил будто бы: «Ешьте снег» [25].

Некоторые в отчаянии кончали жизнь самоубийством, бежали. По неполным отчетным данным НКВД Коми АССР в 1940 г. бежали более 60 чел. Нередко как побег квалифицировался уход в деревни и другие поселки в поисках лучших условий жизни. Например, весной 1940 г. в СНК Коми АССР поступило сообщение о том, что переселенцы, «размещенные на предприятиях треста «Комилес», из-за плохого устройства и нерационального использования на работе уходят неорганизованно партиями 15-20 человек». Два такие партии в 15 и 22 человека были задержаны в Кировской области и «при беседе с работниками районных организаций… категорически отказались возвратиться на предприятия «Комилеса» [26].

Бежавших в лучшем случае возвращали в спецпоселки, в худшем – судили и отправляли в лагеря. По неполным данным только за 1940 г. было осуждено за различные преступления более 70 депортированных. В 1940 - первой половине 1941 г. как минимум 40 поляков и польских евреев были осуждены за политические преступления. Кроме того, в гг. были осуждены 12 белорусов и украинцев-польских граждан, оставленных на учете спецпоселения. В декабре 1940 г. чекисты «раскрыли» в пос. Якшордин целую контрреволюционную террористическую организацию во главе с Анджеем Витосом. По этому делу были арестованы и 17 июля 1941 г. осуждены 22 человека – 10, в том числе Анджей Витос и его сын Тадеуш, - к расстрелу (заменен 10 годами лагерей) и 12 – к 10 годам лишения свободы. От наказания их спасла объявленная в августе 1941 г. амнистия [27].

Местные власти хорошо знали ситуацию. Весной-летом 1940 г. были проведены обследования состояния спецпоселков, выявившие крайне неблагополучное положение (приведенные выше факты как раз и позаимствованы из актов, составленных по результатам этих проверок). СНК Коми АССР был вынужден принимать меры, тем более, что этого требовали и вышестоящие инстанции. Республиканские власти принимали многочисленные постановления, обязывающие райисполкомы, республиканские и районные организации и промышленные предприятия устранить выявленные недостатки. Однако существенного улучшения положения спецпоселенцев добиться не удалось. Такая задача была в принципе невыполнима.

По переписи 1939 г. «официальное» население республики составляло всего 319 тыс. чел. Но к ним надо прибавить 132 тыс. чел. «переписанных по линии НКВД» (заключенных и аппарат лагерей, а также около 18 тыс. трудпоселенцев-раскулаченных) [28]. Депортированные увеличили население Коми АССР как минимум на 5% (без учета заключенных). В Прилузском, Сысольском, Сыктывдинском районах они составляли от 10 до 20 % жителей. Ограниченных материальных и продовольственных ресурсов республики просто не хватало для обеспечения новых «трудовых контингентов». А помощь центральных органов власти была незначительной.

По данным официальных сводок НКВД Коми АССР на 1 октября 1940 г. на учете состояли 10227 осадников и 8703 беженца, на 1 января 1941 г. – 9992 осадника и 8730 беженцев. Итого 18722 человека – на 1,1 тыс. чел. меньше, чем первоначальная численность депортированных [29]. Но через полгода к ним прибавилась новая группа польских граждан.

Это были жертвы четвертой депортации, проведенной в мае-июне 1941 г., накануне войны. Согласно Постановлению ЦК ВКП(б) и СНК СССР № сс от 01.01.01 г. из Западной Украины и Западной Беларуси на поселение высылались члены семей арестованных участников контрреволюционных националистических формирований. В эти же сроки были высланы различные категории «неблагонадежных элементов» из Литвы (в том числе из Виленского края до 1939 г. входившего в состав Польши), Латвии, Эстонии, Бессарабии и Северной Буковины. Всего на спецпоселение было направлено более 85 тыс. человек, в том числе с бывших польских территорий, по различным оценкам, от 34 до 44 тыс. чел. [30].

По отчетам конвойных войск НКВД 20 и 23 июня 1941 г. на станцию Котлас с последующей отправкой в Коми АССР были направлены эшелоны с депортированными из Литвы (1530 человек) и Белостока (1200 человек). На 15 сентября 1941 г. в Коми АССР числились 1205 депортированных из Западной Беларуси. В документах НКВД Коми АССР упоминаются два эшелона, отправленные 17-20 июня 1941 г. из Цехановецкого и Чижевского районов Белостокской области (возможно, они были сведены в один эшелон, отправленный из Белостока). Всего по данным НКВД Коми АССР на 20 августа 1941 г. числился 1271 (в том числе 543 ребенка) высланный в четвертую депортацию с бывших польских территорий. К ним надо добавить 78 польских граждан, высланных «литовским» эшелоном. В документах они именовались ссыльно-высланными, административно-высланными, ссыльно-поселенцами и направлялись не в спецпоселки, а в села и деревни Корткеросского, Усть_Куломского, Сыктывдинского и Усть-Вымского районов для работы в колхозах [31]. Таким образом, численность «бывших польских граждан», высланных в Коми АССР в первую, третью и четвертую депортации, превысила 21 тыс. человек, что составляет 5,5% всех депортированных.

Прибывших в четвертую депортацию НКВД даже не успело поставить на учет спецпоселения, поскольку вскоре после начала Великой Отечественной войны происходят существенные изменения в судьбе «бывших польских граждан» – заканчивается «спецпоселенческий период». 30 июля 1941 г. СССР заключило договор с правительством Польши в эмиграции (договор Сикорского-Майского), предусматривающий, в частности, восстановление дипломатических отношений, создание на территории СССР польских воинских частей и, согласно отдельному протоколу, амнистирование поляков, находившихся в заключении и на спецпоселении. Амнистия была объявлена Президиумом Верховного Совета 12 августа 1941г. В начале сентября начало функционировать посольство Польской республики в Москве. Осенью началось формирование польских воинских частей (армии генерала В. Андерса) в Оренбургской области.

В Коми АССР на конец августа на учете состояли 19330 человек, в том числе 91 осужденный и 97 находящихся под следствием (это только из числа спецпоселенцев), 17871 спецпоселенец и 1271 ссыльно-высланный. Уже к началу октября были освобождены 88 осужденных и 75 следственных, 17871 спецпоселенцев и 107 высланных – всего 18029 человек. Большинство ссыльно-высланных были освобождены в ноябре-декабре 1941 г. Последними освободились 352 человека, числившихся «членами семей изменников Родины» [32].

Осенью 1941 г. началось освобождение поляков-заключенных. По справке НКВД Коми АССР на 11 декабря 1942 г. из лагерей были освобождены 32– из Ухтижемлага, 8242 – из Печорлага, 7805 – из Воркутлага, 4475 – из Севжелдорлага, 1631 – из Усть-Вымлага), снято с учета спецпоселения 17927 человек (в это число не включены ссыльно-высланные). Не освобождены из лагерей 390 заключенных (по Усть-Вымлагу данных нет), оставлены на спецпоселении 115 человек украинцев-«оуновцев». Скорее всего, данные по заключенным не очень точны. Сомнительно, что число неосвобожденных заключенных было столь небольшим. Известно, например, что на начало января 1942 г. только в Воркутлаге и Печорлаге находились 1350 поляков (соответственно 846 и 504 человека), хотя к этому времени освобождение было в основном закончено. На начало января 1943 г. в Воркутлаге, Инталаге и Печорлаге насчитывалось 929 заключенных-поляков (однако не установлено, сколько из них являлись гражданами Польши) [33]. Известны случаи, когда поляков не освобождали из лагерей без всяких оснований. В лагерях оставляли и тех, кто был повторно осужден до или сразу после амнистии.

Бывшие заключенные стремились как можно быстрее покинуть лагеря и добраться до Сыктывкара или ближайшей железнодорожной станции. Свидетельствует бывший спецпоселенец-литовец Альгирдас Шеренас: «В январе-феврале 1942 г. на таежных дорогах появились странные люди-тени. Одетые в лагерную одежду, обросшие, опухшие с голоду, в гноящихся язвах, они шатаясь шли в поисках жилищ, чтобы обогреться, отдохнуть и, если удастся, что-нибудь поесть. Из-за страшного их вида и боязни быть ограбленными, местное население не пускало их в свои дома, закрывало на крепкие запоры двери, спускало с цепи охотничьих собак. Люди эти – бывшие польские офицеры, попавшие в плен или интернированные в период польско-германско-советской войны…

Как-то вечером к нам в барак зашел один из этих несчастных – полковник Войска Польского Хипчинский. Это был высокий еще молодой человек с широкими сутулыми плечами и впалой грудью. На изможденном, обросшем седой щетиной лице, выделялись уставшие, печальные глаза. Положив на колени потертую зековскую шапку-ушанку и отогревшись около железной печки, он нам рассказал о пытках в лагере… Затем нас навестили два молодых студента-филолога из Краковского университета. Они также участвовали в войне и были интернированы русскими. Студенты были наголо острижены, лица отекшие, какие-то бело-прозрачные. У одного из них на допросе были выбиты все передние зубы.

Однажды на дороге женщины подобрали сидевшего в снегу обессилевшего поляка с позеленевшим от дистрофии лицом. Им оказался подхорунжий Бартош. Привели его в барак, отогрели, целую неделю барак помогал ему чем мог – кто ложку баланды, кто краюху хлеба, кто картофельную лепешку. Долго боролся со смертью пан Бартош (так его называли), и все-таки выжил. Война, лагерь и пытки оставили глубокий след на его психике – был он не в меру говорлив и часто заговаривался. Прижился он у нас и работал сторожем на парниках» [34].

«Пришли в движение» и бывшие спецпоселенцы. Кто-то предпочитал остаться в поселках, где была работа (следовательно, и заработок) и минимально налаженный быт. Но многие семьи перебирались в села (в основном в пределах того же района), где все-таки было легче выжить. Часть поляков направилась в Сыктывкар – одни для того, чтобы выехать из Коми АССР, другие – в расчете не то, что в столичном городе легче прожить. Сюда же начали прибывать и освобожденные из лагерей – и те, кто хотел уехать, и те, кто решил остаться.

Власти республики с тревогой отмечали, что подобное неконтролируемое перемещение может создать критическую ситуацию. Уже в сентябре 1941 г. милиция направила в республиканское правительство сообщение о том, что «в городе Сыктывкаре и ряде районов Коми АССР наблюдается массовое бродяжничество польских граждан» и просило принять меры. Осенью 1941 г. в Сыктывкаре одновременно скапливалось более тысячи поляков (не считая тех, кто уже проживал в городских спецпоселках). Они не имели ни жилья, ни продуктовых карточек. Только в здании речного вокзала более месяца обитали 153 человека, в том числе 15 детей. Доведенные до отчаяния, они просил подаяния, воровали продукты [35]. Беспризорных детей отправляли в детдома, взрослых старались поскорее отправить из города или расселить в бараках пригородных спецпоселков (и без того переполненных). Другой реальной помощи городские власти оказать не могли – ни жилья, ни продуктов у них не было.

Из числа освобожденных 20806 бывших заключенных и 866 бывших спецпоселенцев сумели выехать из Коми АССР. Из них более 15 тыс. человек направлялись в Бузулук, где формировалась армия Андерса. Большинство из остальных в качестве предполагаемого района выезда указали Узбекистан (1 октября 1941 г. СНК и ЦК ВКП(б) приняли постановление о размещении в Узбекской ССР 100 тыс. польских граждан) [36]. Нетрудно подсчитать, что к концу 1942 г. в Коми АССР должно было остаться более 20 тыс. польских граждан. Однако эти данные вызывают большие сомнения. Мы, в частности, не знаем сколько освобожденных из лагерей умерли в пути (их смерть не была зафиксирована в официальных документах). Скорее всего и данные о числе выехавших неполны – на самом деле их было больше (известны случаи переезда семей бывших спецпоселенцев в соседние Архангельскую и Кировскую области без получения официальных справок на право выезда). Предположительно численность оставшихся польских граждан не должна была намного превышать 12 тыс. человек.

Большинство из оставшихся составляли бывшие спецпоселенцы. В отличии от освобожденных из лагерей, в основном мужчин призывного возраста, лишенных семей, стремившихся как можно быстрее уехать, спецпоселенцы, среди которых преобладали женщины и дети, было много пожилых людей, к тому же высланные целыми семьями, предпочитали оставаться на месте. Надо заметить, что местные власти препятствовали их переселению, не желая терять рабочую силу, особенно дефицитную в военное время.

Для помощи и защиты интересов поляков правительство СССР разрешило создавать представительства (делегатуры) Посольства Польской Республики. 22 декабря 1941 г. НКИД СССР утвердил «Положение о круге компетенции представителей Посольства Польской Республики», а 27 декабря – список районов, где должны были находиться делегатуры. Всего было образовано 36 представительств, в том числе и в Коми АССР. Фактически делегатура в Сыктывкаре начала работу уже в сентябре-октябре 1941 г., когда был назначен и приступил к исполнению своих обязанностей делегат Тадеуш Грыгер (с апреля 1942 г. делегатом стал его бывший заместитель Станислав Винярчик). Первоначально в штате делегатуры числилось 27 человек. Зимой 1941-весной 1942 г. был сформирован штат доверенных лиц делегатуры в 10 районах Коми АССР (утвержден НКИД СССР 24 марта 1942 г.). В мае 1942 г. аппарат делегатуры, включая доверенных лиц в районах, составлял около 40 человек. К концу 1942 г. круг доверенных делегатуры расширился до 88 человек [37].

В первые месяцы после создания делегатура в основном занималась составлением списков своих подопечных, контролем за освобождением из лагерей, организацией отправки добровольцев в польскую армию генерала В. Андерса. Ею, например, в начале 1942 г. на основе опроса амнистированных были составлены три списка поляков, не освобожденных из лагерей. НКВД Коми АССР оперативно ответило, что почти все они освобождены (проверить эти данные делегатура не могла, поскольку ей было запрещено иметь уполномоченных в «лагерных» районах). В январе 1942 г. делегат Т. Грыгер представил в Сыктывкарский военкомат список 23 офицеров и подофицеров запаса с просьбой выдать им зимнюю одежду и обувь, поскольку «люди эти вышли из лагерей в резиновой обуви и почти голые, в лохмотьях». Им выдали валенки, шапки, полушубки и 22 января отправили в Бузулук [38].

Делегатура приняла под свой контроль польские школы, детские сады, инвалидные и детские дома и, с разрешения советского правительства, увеличила их число. 29 января 1942 г. было издано распоряжение о выделении для этих учреждений фондов продовольствия и промышленных товаров, но в основном они финансировались польским правительством. Сохранились сведения о сети польских социальных учреждений по состоянию на март-апрель 1943 г. (акты о передаче их местным властям при ликвидации делегатуры). По данным на 4 марта 1943 г. в пяти районах и Сыктывкаре были учтены 2 польских инвалидных дома, в которых содержались 89 человек, 5 детских домов и 10 детсадов соответственно на 314 и 216 детей (польские дети находились и в социальных учреждениях, подведомственных республиканским органам власти). Кроме того, были учтены 11 польских школ, но на самом деле их было намного больше (большинство школ не имел своих зданий и имущества, и их приемка не производилась) [39].

С осени 1941 г. в Коми АССР стала поступать денежная и материальная помощь (одежда, продукты, медикаменты) от польского правительства, Красного Креста и других благотворительных организаций. Ее получение, хранение и распределение полностью взяла на себя делегатура. Были организованы два склада в Сыктывкаре, а также складские помещения в селах Визинга, Объячево, Усть-Кулом, Вогваздино, Корткерос и Айкино. Они находились под контролем районных уполномоченных делегатуры, а в поселках были выбраны ответственные за распределение помощи. Конечно, распределяемые деньги, продукты и одежда не могли полностью удовлетворить потребности всех семей (что неизбежно порождало конфликтные ситуации). И все же они смогли существенно облегчить жизнь высланных [40].

Надо иметь в виду, что амнистия дала полякам возможность относительно свободно перемещаться в пределах республики, но, разумеется, не улучшила их материально-бытовое положение. Делегатура неоднократно направляла в правительственные органы информацию о тяжелом положении польских граждан. Но правительство республики никакой дополнительной помощи оказать не могло – шла тяжелейшая война, и в глубоком тылу, каковым являлась Коми АССР, не хватало ни продовольствия, ни материальных ресурсов.

Справедливые требования делегатуры улучшить снабжение польских граждан ничего, кроме раздражения, не вызывали. В ответ власти упрекали поляков в том, что они плохо работают или вовсе отлынивают от работы, стремятся получить незаслуженные льготы (советские чиновники просто не в состоянии были понять причины такого поведения поляков). Например, летом 1942 г. Наркомат соцобеспечения направил в СНК Коми АССР докладную записку по результатам обследования инвалидных домов, в которой с возмущением отмечалось, что большая часть из 197 инвалидов-поляков «сохранила еще в известной степени трудоспособность,… но работающих из польских граждан – единицы. Последнее время, в особенности, когда стали затруднения с продовольствием, не работают, а ходят по домам колхозников и попрошайничают», а также «нарушают режим». В связи с этим предлагалось не принимать польских граждан в индома Наркомата соцобеспечения, и настаивать на том, чтобы делегатура организовывала свои социальные учреждения. Последняя, по мнению властей, ничего для этого не делает. В доказательство приведен такой пример: Корткеросский РИК предложил разместить польский инвалидный дом в «строениях Позтыкеросского лагпункта № 1», но делегатура отказалась [41].

В конце декабря 1941 г. представитель делегатуры в Прилузском районе Анджей Витос направил в СНК Коми АССР заявление с просьбой обеспечить польских рабочих теплой одеждой и обувью, поскольку привезенная с собой износилась, а работа на морозе в рваной обуви ведет к частым обморожениям ног и, соответственно, прогулам. Он также отмечал, что работающие поляки, имеющие большие семьи, не могут прокормить их в столовой (дневной заработок равнялся 7-8 руб., а «содержание в столовой» – 5-6 руб. на одного человека) и просил выдавать продукты на руки «столько, сколько причитается на одного члена»семьи. Однако все просьбы уполномоченного делегатуры удовлетворены не были [42],

Поляки повсеместно просили отменить принудительное питание в столовой и выдавать продукты сухим пайком (это действительно было выгоднее). В пос. Ульяново (Усть-Куломский р-н), где они жили совместно с литовцами, их возмущение привело к трагедии. «Кто-то из начальства посчитал, что пора прекратить выдачу сухого пайка и необходимо открыть столовую. Литовки скрепя сердце смирились с таким решением, но поляки подняли неимоверный шум. Мужчины… на ломаном польско-русском жаргоне кричали, что сухой паек – это чистый продукт и они сварят, что захотят, а от столовой польза будет только поварам и начальству… Все это кончилось тем, что ночью солдаты НКВД в сопровождении штатских на конях окружили польских барак, захватили по списку наиболее сильно шумевших и пешком, под конвоем всадников куда-то угнали. Матери, жены, дети дрожащими руками хватали всадников за сапоги, лошадиные гривы, кричали, просили, умоляли, ползали по грязи на коленях. Угнали двух рослых братьев Базилюков, пожилого крестьянина Ядчак, студента Шабловского и других. Больше они не вернулись, и о них никто ничего не слыхал» [43].

Очень тяжело положение сложилось в Сыктывкаре, где обосновались более 3 тыс. польских граждан. Для маленького города (население Сыктывкара и пригородных поселков в 1939 г. составляло около 30 тыс. чел.) такая «нагрузка» была непосильной. В июне 1942 г. делегат Станислав Винярчик направил в СНК Коми АССР доклад о тяжелом положении рабочих Сыктывкарского лесозавода. По его данным в 1940-первой половине 1942 г. из 988 польских рабочих умерли 133 человека («нам известны фамилии 27 человек, умерших голодной смертью», - отмечал Винярчик); на середину 1942 г. общее число больных и временно нетрудоспособных составило 283 человека, из 272 детей болели 60. Делегатура просила направить часть рабочих в колхозы, отпустить спецфонды для улучшения снабжения поляков, а также для устройства детдома на 100-150 детей и индома на 50 человек, причем обязалась все расходы взять на себя.

Правительство было вынуждено направить в лесозавод комиссию. Проверяющий обвинил поляков в том, что они плохо работают (из 276 рабочих выполняли и перевыполняли норму 44 человека), поэтому получают маленькую зарплату и плохо питаются. По его данным за 1941-первую половину 1942 г. в поселке лесозавода умерли всего 37 человек [44]. Вывод советского чиновника очевиден: поляки сами виноваты в том, что голодают, к тому же уровень смертности у них не выше, чем в целом по городу. Никакой помощи депортированным оказано не было.

В апреле 1942 г. в Сыктывкаре по инициативе делегатуры была организована артель «Польский кустарь». Предполагалось, что открытие артели поможет получить жилые помещения и продуктовые карточки для поляков, не имеющих работы. Три дома, выделенные под общежития, согласно докладной НКЗдравоохранения в СНК Коми АССР, были превращены в «проходной двор, где ночуют польские граждане, неизвестно где и чем занимающиеся». Там же было отмечено, что «общежития находятся в антисанитарном состоянии, постельного белья совершенно нет, деревянные голые нары и то в недостаточном количестве, живущие поляки нательного белья не имеют», вследствие чего уже имелись случаи заболевания сыпным тифом.

Уже в мае 1942 г. НКВД Коми АССР провело следствие, выявившее в деятельности артели ряд нарушений законов. В ней числилось 367, а работало всего 178 человек. «На излишне полученные карточки ежедневно покупались в магазине города хлебопродукты, которыми обеспечивались нигде не работающие польские граждане», причем «хлеб закупался и распределялся по лишним карточкам по предложению той же делегатуры». Управляющий артели Леон Фогель был арестован, а сама артель вскоре прекратила существование [45].

Вскоре делегатура в полной мере ощутила «похолодание» отношений между СССР и польским правительством в эмиграции, связанное с различными оценками Катыни и уходом армии Андерса в Иран. В конце 1942 г. местные власти стали активно препятствовать деятельности представительства Посольства Польской Республики. В январе 1943 г. было принято решение прекратить освобождение по амнистии (фактически оно было закончено уже в первой половине 1942 г.). В феврале 1943 г. власти Коми АССР начали прием имущества польских благотворительных учреждений, а 11 марта – делегатуры. В конце марта 1943 г. делегатура фактически перестала существовать. Продукты и одежда, находившиеся на складах делегатуры, были розданы депортированным [46]. 25 апреля 1943 г. СССР в одностороннем порядке разорвал дипломатические отношения с польским правительством в Лондоне.

Период г. – наименее документированная страница «польской истории» Коми АССР. Делегатура больше не надоедала правительству республики просьбами об улучшении положения польских граждан. НКВД их учет не вело – «вольные» поляки его не интересовали. В справке, составленной для Коми ОК ВКП(б) в ноябре 1943 г., отмечалось, что в Сыктывкаре «вопрос учета текучести, наблюдение за б/польскими гражданами поставлен исключительно плохо… В Горсовете никаких данных нет. Горотдел милиции учета выбывших б/польских граждан до последнего времени не имел» [47]. Надо полагать, что в сельских районах дело обстояло не лучше. Поэтому встречающиеся в документах этого периода данные о «движении б/польских граждан» требуют особенно тщательной проверки.

В январе 1943 г., еще до разрыва отношений с польским правительством в эмиграции, был создан просоветский Союз польских патриотов (СПП). На 1-ом съезде СПП (9-10 июня 1943 г.), принявшем декларацию и устав союза, поляков из Коми АССР представлял бывший спецпоселенец Анджей Витос. Он был избран в руководящие органы СПП (с февраля 1944 г. – зам. председателя СПП), и в качестве одного из руководителем союза в июле-декабре 1943 г. совершил инспекционную поездку в Горьковскую, Кировскую, Архангельскую области и Коми АССР (побывал в Сыктывкаре и сс. Визинга и Объячево). В Коми АССР были организованы ячейки СПП [48]. Однако, вероятно, никакой работы они не вели, поскольку документы об их численности и деятельности отсутствуют.

Тем не менее помощь полякам продолжала поступать, теперь через комиссию по социальной опеке СПП. В свою очередь советское правительство в августе 1943 г. создало Управление по снабжению поляков при Наркомате торговли СССР. Одна из 14 баз управления находилась в Сыктывкаре, где еще в июне 1943 г. начал работу уполномоченный по обслуживанию поляков по Коми АССР (через эту базу распределялась и часть продуктов и вещей, поступившая со складов делегатуры). В связи с тяжелыми условиями жизни полякам в Коми АССР, как и в других северных регионах, было разрешено выдавать материальную помощь по несколько раз. В районах были организованы пункты питания, через которые распределялись продукты [49].

Местные власти, выполняя правительственное постановление, также были вынуждены включиться в организацию помощи полякам, но она была минимальной – продовольственные ресурсы республики были очень ограниченными. Обращения за помощью в Москву чаще всего оставались без ответа. В июле 1943 г. Коми ОК ВКП(б) обратился в НКТорговли СССР с просьбой выделить из фондов благотворительных товаров 5 тыс. комплектов теплой одежды, 4 тыс. пар валенок и витамины. В докладной записке отмечалось: «На территории Коми республики проживает более 10 тысяч эвакуированных поляков. Значительная часть их нуждается в материальной поддержке и особенно в обуви и одежде. Основная масса поляков работает на лесозаготовках, следовательно в зимних условиях Крайнего Севера нужна одежда не только вообще, но и главным образом теплая одежда и валенки. Однако в силу того, что на базах уполномоченного по обслуживанию поляков по Коми АССР этих товаров не имеется, удовлетворить их потребности не представляется возможным» [50]. Но запрашиваемая помощь не поступила.

СПП старался расширить сеть польских школ и детских домов. В июне 1943 г. был создан Комитет по делам польских детей при Наркомате просвещения РСФСР, куда вошли и представители СПП. Во исполнение решения комитета СНК Коми АССР 10 ноября 1943 г. принял постановление «Об открытии польских школ на учебный год», предусматривающее организацию 1 неполной средней и 9 начальных школ с контингентом 583 учащихся [51]. Однако это постановление во многом было формальным (учебный год уже начался и все отпущенные ресурсы и финансы были израсходованы). Польские школы так и не были открыты. Вероятно, на медлительность органов образования повлияло еще и то, что в это время уже решался вопрос о переселении поляков в южные районы СССР.

В начале 1943 г. поляков стали заставлять получать советские паспорта и тем самым отказываться от польского гражданства. 10 марта 1943 г. Прокуратура и Наркомат юстиции Коми АССР разослали в райпрокуратуры и народные суды инструктивное письмо по исполнению приказа НКВД СССР № 000 от 9 февраля 1943 г. «о выдаче советских паспортов лицам, состоявшим в польском гражданстве до 1-2 ноября 1939 года». Им предписывалось: «Лиц, признанных в установленном порядке советскими гражданами, за демонстративный отказ брать советский паспорт после разъяснения об ответственности за этот отказ и дальнейший отказ получать советский паспорт арестовывать и предавать суду по ст.16-102 п. А ч.2 УК. Следствие по этим делам заканчивать в трехдневный срок и дела с обвинительным заключением передавать на рассмотрение народных судов…

Народным судьям дела этой категории с соблюдением всех установленных требований УПК рассматривать не позднее 5 дневного срока, применяя жесткие меры наказания с обязательным взятием под стражу обвиняемого после вынесения приговора.

В тех случаях, когда лицо отказавшееся получать советский паспорт, до направления дела в суд возьмет свой отказ обратно и изъявить желание получить советский паспорт, следственное дело в отношении данного лица прекращать производством с немедленным освобождением арестованного из-под стражи и вручением ему советского паспорта, если он не привлекается по другим видам преступлений…» [52]. Политика «кнута и пряника» дала свои результаты – поляки вынужденно получили советские паспорта. Аресты за отказ от получения паспорта были, но ни одного случая осуждения по указанной статье не установлено.

Весной 1943 г. в соответствии с постановлением ГКО № 000 началась мобилизация «бывших польских граждан поляков по национальности» 18-40 лет (относящихся к начсоставу – до 50 лет), а также призыв добровольцев «из числа бывших польских граждан не польской национальности и поляков коренных жителей СССР» в формирующуюся на территории СССР польскую дивизию им. Тадеуша Костюшко. К концу мая было приказано отправить всех мобилизованных в Селецкие лагеря под Рязанью, где формировалась дивизия. Точное число призванных в армию не установлено. По данным НКВД Коми АССР на ноябрь 1943 г. только из Сыктывкара в польскую дивизию были направлены 445 человек (268 призывников – до и 177 - после паспортизации). Кроме того, 186 человек были мобилизованы в трудовую армию [53]. Исходя из того, что в Сыктывкаре проживала примерно треть всех поляков, можно предположить, что всего в 1943 г. было призвано около 1200 человек.

Поляки, несмотря на запрещение, продолжали выезжать из Коми АССР. Поскольку еще в 1940 г. самовольных уход с предприятий был запрещен, а в условиях военного времени рассматривался как дезертирство, подобная самодеятельность могла повлечь за собой арест и осуждение. Тем не менее весной-осенью 1943 г. только из Сыктывкара, по данным паспортного отдела, выехали за пределы республики 155, в другие районы Коми АССР – 406 человек. Из них всего 5 человек имели пропуска, выданные милицией. Массовый отъезд поляков пришелся на август, когда по недосмотру Сыктывкарского управления речного пароходства была разрешена посадка без пропусков на пароходы, идущие в Архангельскую область (в те дни на городской пристани ежедневно скапливалось по несколько сот поляков со всей республики). Власти серьезно обеспокоились «массовым дезертирством б/польских граждан» и прииняли меры. «Для задержания дезертиров с производства и нарушителей паспортного режима» на пристани и дорогах были установлены милицейские посты. «Силами этих постов и оперативными мероприятиями задержаны 393 человека б/польских граждан самовольно бежавших с предприятий города. Из числа задержанных 37 человек осуждены…, остальные 356 человек направлены к месту прежней работы». Кроме того, были разысканы еще 50 человек, уже осужденных за самовольный уход с производства, но не отбывших наказание [54].

Численность поляков сокращалась не только за счет призванных в армию или выехавших из республики. По материалам архива ЗАГС установлено 766 фамилий «вольных» бывших польских граждан, умерших в 1942, 352 – в 1943, 130 – в 1944 гг. Итого в «вольный период» умерли 1248, а всего в гг. – 3182 человека. К ним необходимо прибавить умерших в лагерях. По актовым записям о смерти установлены 209 поляков-заключенных, скончавшихся в 1942, 247 – в 1943, 37 – в 1944 гг. Однако по записям гг. не всегда можно точно установить, был ли умерший уроженцем Польши. Поэтому учитывались только те, у кого в графе «национальность» было указано «поляк» (так обозначали и польских евреев, но не всегда) или «польский гражданин». Кроме того, смерть заключенных регистрировалась с большим опозданием, поэтому значительная часть умерших в 1944 г. была зарегистрирована в 1945 г.

Можно с уверенностью сказать, что большинство умерших поляков-заключенных попали в лагеря уже после амнистии (но не обязательно были арестованы и осуждены в Коми АССР). Среди заключенных северных лагерей Коми АССР выявлены 239 поляков, арестованных в период с августа 1941 по январь 1944 г. Всего же только в Воркутлаге, Инталаге и Печлаге на 1 января 1943 г. числилось 929, на 1 января 1944 г. – 526 поляков.

Несомненно, среди них были и арестованные в Коми АССР. Известны 54 заключенных и 54 «вольных» поляков и польских евреев, осужденных в Коми АССР по 58-й статье уже после амнистии (до середины 1944 г.). Однако очень многие (точное их число не установлено) были осуждены по «бытовым» статьям – за кражу, мошенничество, выражавшееся в незаконном получении хлебных карточек, спекуляцию (перепродажу вещей), самовольный уход с работы, и т. д. К примеру, весной-осенью 1943 г. в Сыктывкаре, в основном по «бытовым статьям», были арестованы и осуждены 147 бывших польских граждан. [55]. Система, загнавшая поляков в скотские условия, буквально толкала на преступления, а затем сурово карала несчастных.

Осенью 1943 г. встал вопрос о вывозе поляков из северных регионов в южные районы СССР (инициатором этой акции стал СПП). На запрос Наркомата иностранных дел СНК Коми АССР ответил, что на 19 октября 1943 г. в республике «имеется поляков» 8420 человек, из них в Сыктывкаре 3188, Сыктывдинском р-не – 1127, Прилузском р-не – 1512 человек. В районах Крайнего Севера, по данным правительства республики, проживали всего 76 поляков (без учета заключенных). Из общего количества «бывших польских граждан» только 472 работали на лесозаготовках, остальные – в местной и кооперативной промышленности. По мнению властей, условия жизни и снабжения поляков были нормальными. Председатель СНК Коми АССР отмечал, что «информация об использовании поляков в Коми республике дана совершенно не правильная. Вывоз поляков в настоящее время с Коми республики считаем совершенно неправильным». 2 ноября 1943 г. телеграмма аналогичного содержания, подписанная секретарем Коми ОК ВКП(б) и наркомом внутренних дел , была направлена в НКВД СССР. В ней отмечалось: «Переброска этого контингента из пределов Коми оголит предприятия республики, создаст ненужные перевозки, …вывоз такого количества людей в зимних условиях севера невозможен» [56].

Доводы правительства и партийных органов республики учтены не были. 5 апреля 1944 г. СНК СССР принял решение о переселении, согласно которому из Коми АССР было разрешено переселить в южные районы страны 9 тыс. человек. 18 апреля 1944 г. аналогичное решение принял СНК Коми АССР, а 6 мая 1944 г. им было принято постановление № 000/12с «О мероприятиях по переселению бывших польских граждан из Коми АССР в южные районы страны». Всего подлежали переселению 7553 человека. Отвечали за переселение сотрудники НКВД Коми АССР. Поляков со сборных пунктов должны были на пароходах вывозить до Котласа, где грузить в эшелоны. Детей из детских домов сопровождали воспитатели. Наркомат торговли обязывался обеспечить поляков питанием на сборных пунктах и на время нахождения в пути. Особо подчеркивалось, что председатели исполкомов и руководители предприятий должны разъяснить, что «бывшие польские граждане при изъявлении желания могут оставаться на работе в Коми АССР, в этом случае они не переселяются» [57]. Однако почти никто не остался.

Переселение планировалось провести в два этапа: в мае – 3800, и в июне – около 4000 человек. Контролировали переселение доверенные лица СПП. Однако не обошлось без трудностей, связанных с нехваткой вагонов, продовольствия, и т. д. Всего были вывезено более 8 тыс. человек (к учтенным «вольным» присоединились более 800 освобожденных из лагерей по истечении срока заключения). Они расселялись в Краснодарском и Ставропольском краях, Курской, Ростовской, Воронежской областях РСФСР, Херсонской, Черниговской, Николаевской, Запорожской, Сумской и других областях УССР [58].

Вскоре после принятия решения о вывозе поляков, 25 апреля 1944 г. 1-й секретарь Коми ОК ВКП(б) и председатель СНК Коми АССР направили телеграмму в Москву: «Положение с трудовыми ресурсами еще более обостряется в связи с выездом из пределов республики согласно постановления союзного Совнаркома польских граждан». В октябре 1944 г. Коми ОК ВКП(б) в очередной раз пожаловался на нехватку трудовых ресурсов и предложил выход: «Спецпереселенцы-кулаки призваны в РККА, поляки отправлены на юг, немцы – в угольную промышленность Урала… Просим ЦК: обязать НКВД СССР до 1.1.1945 г. направить в республику 15 тыс. семей в лесозаготовки… Организовать лагеря военнопленных на 10 тыс. чел.» [59].

Еще до окончания войны в Коми АССР начали прибывать новые партии спецпоселенцев, быстро начало расти «лагерное население». В бесконечных этапах в северные лагеря вновь появились поляки, арестованные на территории освобожденной Польши (в основном – бойцы Армии Крайовой). В феврале-марте 1945 г. из Польши в Печлаг, Севжелдорлаг и Печжелдорлагбыли отправлены 5 эшелонов с 2958 осужденными поляками. Известны еще два эшелона, отправленные осенью 1945 г. в Ухтижемлаг. На 1 января 1945 г. в Воркутлаге, Инталаге и Печлаге насчитывалось 638, а на 1 января 1946 г. – уже 2813 поляков [60]. Но это уже другая «польская страница» в истории Коми АССР.

Примечания.

1.  , «Тюрьма без решеток» страны Советов // Покаяние: Мартиролог. Т.3. Сыктывкар, 2000. С.242, 244; , , Шабалова ссылка в первой половине 1930-х годов // Спецпоселки в Коми области: Сб. док. Сыктывкар, 1997. С.5; Игнатова судьбы // Покаяние: Мартиролог. Т.1. Сыктывкар, 1998. С.238-243.

2.  , Об арестах в западных областях Белоруссии и Украины в гг. // Репрессии против поляков и польских граждан / Исторические сборники «Мемориала». Вып.1. М., 1997. С.97; Гурьянов спецпереселенцы в СССР в гг. // Там же. С.116; Земсков (по документации НКВД-МВД СССР) // Социологические исследования. 1990. № 6. С.4. Польские историки считают, что было арестовано 250-300 тыс. чел. и депортировано более 1 млн. чел. См. напр.: Siedlecki Julian. Losy Polaków w ZSSR w latach . L., 1986. S.45; Deportacje i przemieszczenia ludności polskiej w głąb ZSSR. Warszawa, 1989. S.23-24; Źaroń Piotr. Ludność polska w Związku Radzieckim w czasie II wojny światowej. Warszawa, 1990. S.132 и др. Такое же число депортированных указывает в своей работе (см.: Парсаданова населения из Западной Украины и Западной Белоруссии в гг. // Новая и новейшая история. 1989. № 2. С.36.

3.  Ук. соч. С.117; Национальный архив Республики Коми (далее – НА РК). Ф.605. Оп.4. Д.22. Л.1.

4.  НА РК. Ф.605. Оп.4. Д.22. Л.6; Д.53. Л.1.

5.  Там же. Д.29. Л.32.

6.  Ук. соч. С.119.

7.  Gurjanow Aleksander. Cztery deportacje 1940-41 // Karta. 1994. № 12. S.130-131.

8.  ГАРФ. Ф.9479. Оп.1. Д.62. Л.37, 67.

9.  Ук. соч. С.118-119.

10. НА РК. Ф.605.Оп.4.Д.51. Л.47.

11. Gujanow. Op. cit. S.134; ГАРФ. Ф.9479. Оп.1. Д.61. Л.4, 27.

12. Архив МВД РК. Ф.31. Оп.2. Д.9. Л.1; Коми республиканский государственный архив общественных партий, движений и формирований (далее – КРГАОПДФ). Ф.1. Оп.3. Д.669. Л.107.

13. Архив МВД РК. Ф.31. Оп.2. Д.7. Л.30; Д.8. Л.4. Данные по осадникам приводятся по состоянию на 1.04.1940, по беженцам – на 1.09.1940.

14. КРГАОПДФ. Ф.1. Оп.3. Д.672. Л.140.

15. Архив МВД РК, Ф.31. Оп.2. Д.9. Л.1-2; НА РК. Ф.605. Оп.3. Д.25. Л.49.

16. Prorok Jan. Skazani na zagładę. Wrocław, 1992. S.91

17. Архив МВД РК. Ф.31. Оп.2. Д.9. Л.7-10.

18. НА РК. Ф.605.Оп.4. Д.46. Л.59.

19. КРГАОПДФ, Ф.1. Оп.3. Д.671. Л.56; ГАРФ. Ф.9479. Оп.1. Д.74. Л.185-186.

20. НА РК. Ф.605. Оп.4. Д.51. Л.74; КРГАОПДФ. Ф.1. Оп.3. Д.671. Л.51; Д.721. Л.24. Интересно, что именно через поляков коми деревня познакомилась с европейской модой. Доходило до смешного: коми девушки одевали шелковые комбинации поверх традиционного праздничного наряда

21. НА РК. Ф.605. Оп.4. Д.22. Л.86-87; Д.46. Л. 70, 116-125, 128-129.

22. Там же. Д.46. Л.53, 58-60; Д.53. Л.47-48; Д.67. Л.16, 95, 193;

23. ГАРФ. Ф.9479. Оп.1. Д.62. Л.67; НА РК. Ф.605. Оп.4. Д.68. Л.125.

24. КРГАОПДФ. Ф.1. Оп.3. Д.672. Л.57.

25. Там же. Д.669. Л.107.

26. Архив МВД РК. Ф.31. Оп.2. Д.7, 8; НА РК. Ф.605. Оп.4. Д.46. Л.21.

27. Покаяние: Мартиролог. Т.1. Сыктывкар, 1998; Т.2. Сыктывкар, 1999; Воспоминания Тадеуша Витоса. Рукопись // Архив Сыктывкарского общества «Мемориал». Анджей Витос – видный политический деятель, член довоенного Сейма, в 1942 г. был представителем делегатуры польского посольства в Коми АССР, в 1943 г. стал одним из руководителем Союза польских патриотов, занимал видные посты в послевоенной Польше.

28. КРГАОПДФ. Ф.1. Оп.3. Д.2422. Л.37; Всесоюзная перепись населения 1939 года. Основные итоги. М., 1992. С.25, 229.

29. Архив МВД РК. Ф.31. Оп.2. Д.7. Л.30,33; Д.8. Л.1, 4, 13, 16, 34. Сокращение численности депортированных на 1,1 тыс. чел. не равнозначно числу умерших. По отчетам НКВД в графу «прибыли» заносились родившиеся, прибывшие из других регионов, возвращенные из бегов, освободившиеся из заключения. Графа «убывшие», кроме умерших, включала бежавших, осужденных, убывших, выбывших в другие регионы

30. Гурьянов депортации населения в глубь СССР в мае-июне 1941 г. // Репрессии против поляков и польских граждан. М., 1997. С.159.

31. Гурьянов депортации. С.167, 170, 174-175; Архив МВД РК. Ф.2. Оп.23. Д.66. Л.3.

32. Архив МВД РК. Ф.2. Оп.23. Д.66. Л.3.

33. Архив УФСБ РФ по РК; Więźniowie laqrów w rejonie Workuty: Indeks represjonowanych. T. X. Cz.1. Warszawa, 1999. S.456.

34. Шеренас Альгирдас. Не зная своей вины. Рукопись. 1990 // Архив Сыктывкарского общества «Мемориал». В переводе на литовский язык опубл.: Šerėnas Algirdas. Nežinome savo kaltės. Vilnius, 1991. S.28-29.

35. НА РК. Ф.605. Оп.4. Д.68. Л.211.

36. Архив УФСБ РФ по РК.

37. Źaroń Piotr. Op. cit. S.196; НА РК. Ф.605. Оп.4. Д.92. Л.9, 74, 92; Архив УФСБ РФ по РК.

38. НА РК. Ф.605. Оп.4. Д.92. Л.2.

39. Там же. Д.129. Л.5, 44-47.

40. Воспоминания Тадеуша Витоса. Рукопись // Архив Сыктывкарского общества «Мемориал».

41. НА РК. Ф.605. Оп.4. Д.91. Л.81

42. Там же. Д.92. Л.8.

43. Šerėnas Algirdas. Op. cit. S.26-27. В архиве УФСБ РФ по РК хранится дело Виктора Островского, Яна Ядчака и Станислава Пивко, арестованных в пос. Ульяново 28 октября 1941 г. и 22 августа 1942 г. осужденных ОСО НКВД СССР по ст.58-10 УК РСФСР на 10 лет лишения свободы каждый. Они обвинялись в том, что отказались выехать на лесозаготовки и призывали к этому других поляков, а также «выступили с требованием кормить их бесплатно». «В результате подстрекательских действий» все поляки четыре дня (24-27 октября 1941 г.) не выходили на работу (Архив УФСБ РФ по РК, КП 7733; Покаяние: Мартиролог. Т.2. С.966, 980, 1129).

44. НА РК. Ф.605. Оп.4. Д.91. С.79-80. К данным, приводимым делегатурой надо относиться осторожно, поскольку их источник не указан. По данным архива Отдела ЗАГС Администрации Главы РК установлены фамилии 56 польских граждан, умерших в поселке лесозавода в гг. В 1942 г. регистрация умерших по отдельным поселкам не производилась. Всего же в Сыктывкаре за период с осени 1940 по 1 июня 1942 г. умерли 374 польских гражданина.

45. НА РК. Ф.605. Оп.4. Д.91. Л.60; Д.95. Л.144. Леон (Лейба) Фогель первый раз был осужден 31 июля 1941 г. Верховным Судом Коми АССР по ст.58-10 УК РСФСР на 7 лет лишения свободы, но освобожден по амнистии (см.: Покаяние: Мартиролог. Т.2. С.872)

46. НА РК. Ф.605. Оп.4. Д.141. Всего было роздано 1200 кг жиров, 600 кг муки, 2200 кг консервированных супов, 200 кг круп, 3011 одеял, 2777 пальто, 2529 костюмов, 4310 свитеров, 2220 пар носков и чулок, 2190 пар перчаток, 162 пары обуви (КРГАОПДФ. Ф.1. Оп.3. Д.972. Л.57).

47. КРГАОПДФ, Ф.1. Оп.1. Д.455. Л.7об.

48. Воспоминания Тадеуша Витоса. Рукопись // Архив Сыктывкарского общества «Мемориал».

49. Źaroń Piotr. Op. cit. S.287, 291.

50. КРГАОПДФ. Ф.1. Оп.3. Д.972. Л.47.

51. НА РК. Ф.605. Оп.1. Д.204. Л.52.

52. Там же. Ф.1242. Оп.1. Д.15. Л.31.

53. КРГАОПДФ. Ф.1. Оп.1. Д.455. Л.7; НА РК. Ф.506. Оп.1.Д.64. Л.27-29.

54. КРГАОПДФ. Ф.1. Оп.1. Д.455. Л.7-9.

55. Więźniowie laqrów w rejonie Workuty. S. 447, 456; КРГАОПДФ. Ф.1. Оп.1. Д.455. Л.7об; Покаяние: Мартиролог. Т.1, 2.

56. НА РК. Ф.605. Оп.4. Д.129. Л.54; КРГАОПДФ. Ф.1. Оп.3. Д.972. Л.57.

57. КРГАОПДФ. Ф.1. Оп.5. Д.1076. Л. 18; НА РК. Ф.605. Оп.4. Д.156. Л.17-25.

58. Głowacki Albin. Przemiesczenie obywateli polskich w Związku Radzieckim w 1944 roku. Łódź, 1989. S.38-41, 118-119.

59. КРГАОПДФ. Ф.1. Оп.3. Д.1063. Л.5, 10; Д.1076. Л.18.

60. , , МС., , Гурьянов эшелонов с интернированными поляками, отправленными в глубь СССР // Репрессии против поляков и польских граждан / Исторические сборники «Мемориала». Вып.1. М.,1997. С.224-225; Więźniowie laqrów w rejonie Workuty. S.456.

Авторская справка.

, 1952 г. р., образование высшее. Место основной работы – Коми республиканский благотворительный общественный фонд жертв политических репрессий «Покаяние», главный редактор Коми республиканского мартиролога жертв политических репрессий «Покаяние». Совместительство – Коми республиканский академический лицей при Сыктывкарском государственном университете, учитель истории России и истории и культуры Коми края; Институт языка, литературы и истории Коми научного центра Уральского отделения РАН (ИЯЛИ КНЦ УрО РАН), научный сотрудник.

Общественная работа – председатель правления Сыктывкарской общественной организации «Мемориал»; председатель правления Коми республиканского благотворительного общественного фонда жертв политических репрессий «Покаяние».

Автор более 120 опубликованных научных и учебно-методических работ, в том числе 2 монографий (в соавторстве), учебника «История Республики Коми» (в соавторстве), учебного пособия. Основные направления научной деятельности – современные этнические процессы в Республике Ком, история Русской Православной церкви в Коми крае, история Усть-Сысольска (Сыктывкара), история политических репрессий в Коми АССР.

Адрес рабочий: 167000 Сыктывкар, Первомайская, 25, Фонд «Покаяние».

Адрес почтовый: 167031 Сыктывкар а/я 1324.

Т. р. – (8-82

Авторский список опубликованных работ по полякам-спецпоселенцам.

1.  Поляки в Ком АССР в гг. // Вестник культуры Коми АССР. – 1990. – Вып.1. – С.45-46.

2.  Transporty podazaly do Komi // Zeszyty historyczne.- № 000. – Instytut literacki, Paryz? 1993 – S. 81-89.

3.  «Размещены исключительно в тяжелых условиях» // Карта. – 1993. - №2. – С.7.

4.  Польские могилы на Коми земле: судьбы депортированных // Проблемы истории репрессивной политики на Европейском Севере России: Тезисы науч. конф. – Сыктывкар, 1993. – С.73-75.

5.  Депортации польских граждан в Коми АССР () // Поляки в России: история ссылки и депортации: Тезисы науч. конф. – СПб, 1995. – С.35-37.

6.  Польские граждане в лагерях Коми АССР // Там же. – С.23-25 (соавт. , )

7.  Obywatele polscy w Komi ASSR (): poszukiwanie faktow i dokumentow // My, Sibiracy. – 1995. - №6. – S.26-35.

8.  Delegatura Ambasady Rzeczypospolitej Polskiej w Komi ASSR // My, Sibiracy. – 1996. - №7. – S.5-20 (соавт. Glowacki Albin).

9.  «Помогите разыскать моего брата» // Покаяние: Мартиролог. Т.2. – Сыктывкар, 1999. – С.956-959.

* Мураши – ближайшая к территории Коми АССР железнодорожная станция Кировской железной дороги.

** Осадники – колонисты, в основном из участников советско-польской войны 1920 г., получившие земельные наделы в западных областях Украины и Беларуси. Советские органы относили к осадникам и другие выселяемые категории сельских жителей (кулаков и торговцев). Лесниками называли скрывавшихся в лесах противников советского режима.