Врачи иностранцы на службе у русских царей (XV-XIX вв.)

ВРАЧИ-ИНОСТРАНЦЫ НА СЛУЖБЕ У РУССКИХ ЦАРЕЙ (XV-XIX вв.)

ЧАСТЬ I

Интерес к врачеванию царей только на первый взгляд кажется праздным любопытством. В самодержавной России от самочувствия монарха нередко зависела судьба всей страны. Стародавнее выражение "тяжела ты, шапка Мономаха!" обретает особый смысл, если посмотреть на среднюю продолжительность жизни российских венценосцев. Власть тяжелила плечи, ответственность старила до времени, ежечасные заботы укорачивали жизнь. Каким бы ни было от природы здоровье царей, ни один из них не дожил до глубокой старости. Долгожителем монархического Олимпа был Александр II (63 года), жизнь которого оборвала бомба террориста. Больше до 60 лет никто из русских царей не доживал (Иван Грозный – 54 года, Петр I – 52 года, Николай II – 50 лет). Из цариц долгой жизнь была лишь у Екатерины II (68 лет), с ней не могли соперничать ни Елизавета Петровна (52 года), ни Анна Иоанновна (47 лет). Судьба правителей в любой стране была не из легких. Монарх в России, как известно, больше, чем монарх. Он и «отец родной», и «помазанник божий». Он и Закон, и Правда, и Сила, и Вера. Потому и здоровье царей (среди них были не только физически, но и психически больные люди) всегда было делом государственной важности и большой государственной тайны.

На протяжении всей российской истории ответственность за царскую жизнь чаще всего ложилась на плечи иностранцев. Вплоть до XVIII в. своей научной медицинской школы в России не было, тогда как Европа гордилась своими докторами медицины. «Свет» с Запада был ярче и надежнее. К тому же, врач-иностранец на русской службе - человек зависимый, не укорененный на русской почве, не имеющий крепких связей по родству или дружбе. Да и сохранить придворные тайны было значительно проще «немчину»-иностранцу, не говорящему по-русски. Все это побуждало самодержцев доверять свою жизнь и здоровье именно врачам-иноземцам. Даже позже, когда отечественная медицина уже могла составить конкуренцию западной, придворными врачами по традиции становились иностранцы. Правда, многие из них были потомками обрусевших фамилий, нашедших в России вторую родину. Из 149 лейб-медиков, служивших при русском дворе[1], по нашим подсчетам, 106 имели иностранные фамилии. Например, талантливый доктор Николай Арендт или лейб-акушер Дмитрий Отт.

Появление в России иностранцев, в том числе врачей, сыграло важную роль в установлении культурных связей с Западом. Иноземцы везли в Россию не только свои знания, опыт, но и привычки, традиции, культуру. Чем выше был авторитет иностранного специалиста, тем больший интерес он вызывал к себе, тем выше ценилось его мнение по любому вопросу. Успешному диалогу культур мешали конфессиональные разногласия. Вопросы веры мешали сближению католиков и протестантов с православным миром, с трудом преодолевая его закрытость.

Между тем, врачей-иностранцев приезжало в Россию немало. В течение XVI-XVII вв. в Московском государстве были приняты на службу около 200 иноземных медиков (немцы, поляки, белорусы, голландцы, датчане, греки, итальянцы, и др.) Чаще всего служить московскому царю приезжали врачи и аптекари из Англии и Шотландии, включая коренных жителей и выходцев из других стран, но выросших и получивших там медицинское образование. Многие из них служили Аптекарском приказе, в госпиталях, в военных подразделениях (полковые врачи), в учебных медицинских заведениях. Их вклад в развитие российского государства и российской культуры еще предстоит изучить.

Ранняя история не богата сведениями о врачах-иностранцах, но даже скупые письменные источники времен Киевской Руси сохранили данные о медиках, приглашенных на службу к великим князьям. В Х в. при киевском князе Владимире Святом состоял врач Иванец Смер, половчанин по происхождению, изучавший медицину у арабов и армян, совершив длительное путешествие в Бухару и древний армянский город Ани, недалеко от горы Арарат. В XI в. греческий подвижник, врачеватель Агапит из Печерского монастыря был приглашен к постели больного киевского князя Владимира Мономаха и сумел облегчить его страдания специальными снадобьями, привезенными из Александрии. Профессор в книге о травниках и лечебниках (1879 г.) упоминает о некоем армянском враче, лечившем Владимира Мономаха, о котором в Печерском Патерике сказано, что он был "хитр зело" и умел определять пульс[2]. Есть в книге Флоринского упоминание и о греке Петре Сириянове. Соловьев называл его «искусным лекарем». Петр родился в Сирии, приехав на Русь, состоял на службе у черниговского князя Святослава Давыдовича (Святоши). Известно, что этот врач лечил разбитого параличом галицкого князя Владимира, для чего, по свидетельству очевидцев, укладывал его в укроп[3]. Не раз его приглашали к постели заболевшего Владимира Мономаха. Князей лечили по большей части домашними средствами, «зелиями», произрастающими на русской почве, мазями, пластырями, даже некоторыми хирургическими приемами, но есть немало свидетельств тому, что уже тогда «лечцы» использовали привезенные на Русь иноземные лекарства.

В исторических документах XII-XIV вв. нам не удалось отыскать сведений об иноземцах-медиках. Княжеские междоусобицы, татарские набеги, опустошительные эпидемии и войны делали небезопасным пребывание иностранцев на русской земле. Но уже в княжение Дмитрия Донского в к. XIV в. летописи рассказывают об иностранных специалистах из Византии и Европы, прибывшие по приглашению князя. Были среди них и врачи, выпускники европейских университетов, но имена их, к сожалению, не сохранились.

С конца XV в., когда на политической карте мира появилось новое государство – Россия, интерес иностранцев к русским пространствам заметно возрос, да и царский двор стал открываться для европейцев. В числе первых специалистов там появились врачи. В свите невесты московского князя Ивана III Софьи Палеолог, племянницы последнего византийского императора, были греческие доктора. Врачи привезли с собой книги, лекарства, медицинские инструменты. Появившись при дворе вместе с «грекиней» Софьей, они стали для царя частью приданного принцессы, вроде живой заморской диковины, которую, гордясь, показывали гостям. Щедро оплачивая знания приезжих специалистов, царь считал их едва ли ни своей личной собственностью, чем-то вроде живых предметов роскоши или особо ценных слуг, исполнявших только его распоряжения.

Вопрос о том, что влекло иностранцев на русской службе не так уж и прост. Что было главной причиной рискованного путешествия в далекую и чужую страну? Щедрое жалование и подарки? Но к царю на службу поступали чаще всего уже опытные врачи, успешно практикующие в благополучной Европе, скорее всего имеющие возможность устроится там безбедно. Жажда приключений, авантюризм, любопытство? Несомненно, но вряд это было определяющим стимулом дальней поездки в Россию. Не последним аргументом в решении посетить далекую страну была возможность коммерческой деятельности. Многие английские врачи охотно совмещали деятельность придворных эскулапов и удачливых негоциантов. Нельзя исключить и тот факт, что многие из иностранцев, отправляясь на службу к русскому царю, выполняли поручения своих правителей, беря на себя функции дипломатов, советников или просто играя роль их «глаз» и «ушей». Одно очевидно, отправляясь в Россию, надо было обладать особым мужеством и сильным характером.

Летописи сообщают о печальной судьбе врача Антона Немчина, прибывшего в Москву в 1485 г. и принятого на службу к великому князю Ивану III. Он за короткое время заслужил доверие московского правителя, но Случай вмешался в его судьбу. По просьбе Ивана III этот врач лечил татарского князька Каракуча, находившегося при царевиче Даниаре, служившем Москве, но вылечить его не удалось. Московский царь отдал немца сыну умершего князька, но когда тот, помучивши врача, хотел отпустить его, взявши с него окуп, Иван настоял, чтоб татары убили Антона. Исполняя волю царя, врача отвели под мост на Москву-реку и там на льду зарезали ножом «как овцу», по выражению летописца. Это событие навело страх на Аристотеля Фиораванти, талантливого архитектора, приглашенного для строительства московского Кремля. Будучи уже в летах, он стал просить Ивана отпустить его на родину, но московский правитель приказал отобрать все имущество итальянца и посадил его под арест в дом убитого врача Антона[4].

Незавидной была и участь врача-иудея Леона Жидовина, привезенного русскими послами из Венеции. Он взялся излечить сына Ивана III 22-летнего Иоанна Иоанновича, страдавшего «камчугою в ногах» (ревматизмом). «Сей медик, - пишет Карамзин, - более смелый, нежели искусный, жег больному ноги стеклянными сосудами, наполненными горячею водою, и давал пить какое-то зелие»[5]. Доктор фактически обрек себя на гибель, опрометчиво заявив Ивану Васильевичу: «Я непременно вылечу твоего сына, а если не вылечу, то вели казнить меня смертною казнью»[6]. Наследник умер 15 марта 1490 г., а царь «…после сыновних сорочин велел отсечь голову лекарю…»[7]. Казнь совершили при большом скоплении народа недалеко от Кремля, на Болвановке. Даже деспотические наклонности Ивана Ш и бесцеремонное отношение его с иностранцами не охладило желание последних посещать Москву.

При дворе Василия III (сыне Ивана III) было уже несколько врачей-иностранцев. Особым доверием пользовался константинопольский грек Марко. Турецкий султан несколько раз просил московского князя отпустить опытного доктора на родину. Царь Василий всякий раз отвечал отказом, предлагая перевезти в Москву семью врача. В качестве военного трофея был доставлен из Любека в Кремль еще один врач - Феофил (Теофил), взятый в плен в Литве воеводой Сабуровым. В 1516 г. маркграф Альберт добивался возвращения этого медика, но великий князь просил посла передать, что Феофила «ныне отпускать непригоже»[8]. Как же высоко ценился профессионализм врачей, если из-за них венценосные особы лично вели переписку, рискуя обострить политические отношения!

Особым почетом пользовался при московском дворе немец Николай Люев (Булев, Булов, Луев), которого посол Франциск ди Колло, посетивший Москву в 1518 г. называл «маэстро (мастер) Николо Любацензе, профессор медицины и астрологии, знаток фундаментальных наук»[9]. Николай родился в Любеке, образование получил в Падуанском университете. Приехав в Россию, до самой смерти служил московскому государю. Кроме медицины Николай Люев успешно заниматься переводческим ремеслом. Им была переведена одна из наиболее популярных медицинских книг - «Вертоград», которую доктор дополнил новыми медицинскими сведениями, содержащими рекомендации по уходу за больными, данные о лекарственных растениях и их свойствах, а также были даны специальные указания о лечении больных. Например, о лечении «битому человеку от кнутья», причем, «от московского кнутья, а не сельского».

На 55 году жизни царь Василий занемог на охоте. Причиной немощи стал подкожный нарыв. В Москву были посланы гонцы за докторами Николаем Луевым и Феофилом. Те лечили его (по общему совету) припарками. «Лекаря начали прикладывать к болячке пшеничную муку с пресным медом и лук печеный; от этого болячка стала рдеть и загниваться… стало выходить много гною, в груди начала чувствоваться тягость. Врачи дали ему чистительное, но это средство не помогло…»[10]. Прошло две недели. Государю становилось все хуже. Василий испытывал огромные мучения. Рана воспалилась, от нее шел сильный смрад. Медики были бессильны помочь больному. С каждым днем язва, образовавшаяся на месте нарыва, увеличивалась. Гной из нее шел «целыми тазами». Государь перестал есть, появилась тяжесть в груди. Он обратился к лекарю Николаю Люеву: «Брате Миколае! Ты видел мое великое жалование к себе: можно ли тебе сделать мазь или что–то иное, чтобы облегчить мою болезнь? Николай отвечал князю: «Видел я, государь, твое государево жалованье великое; если бы можно, тело свое раздробил бы тебя ради, государя, но дума моя немощна без Божьей помощи»[11]. Спасти Василия не удалось.

Особым покровительством иностранные медики пользовались во времена царя Ивана IV (Грозного). Большинство из них были англичане –Ральф Стендиш, Елисей Бомелий, доктор Иоганн, Ричард Элмес, Роберт Якоб (в России названный Романом Елизарьевым).

Доктор Ральф Стендиш, по-видимому первый английский медик, был приглашен в Москву при посредничестве английских купцов, торговавших в Москве. Он присутствовал на переговорах агента Московской компании Антона Дженкинсона с царем. Ральф Стэндиш обучался в Кембридже, где стал магистром, а позднее доктором медицины. Он был известным медиком, состоял в королевском колледже врачей. Многие недоумевали, как доктор мог променять благополучную Англию на дикую Россию. В сентябре 1557 г. доктор Стендиш прибыл ко двору Грозного. Его в числе других англичан царь принял радушно, через два дня прислал для них лошадей для поездок по городу. Доктор не раз консультировал царя, возможно, лечил его, используя привезенные из Англии лекарства. Уже через неделю Стэндиш получил соболью шубу, покрытую травчатым бархатом, а потом – 70 рублей[12]. Доктор Стендиш выполнял свои обязанности царского врача и через два года скончался в Москве в 1559 г.

Вместе со Стэндишем в Москву приехал хирург и аптекарь Ричард Элмес. Он провел в России около 30 лет (). Чем-то он навлек на себя гнев царя и чудом избежал смерти. Только заступничество английского посла в России спасло ему жизнь. Тогда же при дворе царя служили англичане, прибывшие по рекомендации королевы Елизаветы I – доктор медицины Рейнольдс, потомок известного дворянского рода из Эссекса, выпускник Кембриджа, аптекарь Томас Карвер и хирург Хэмфри Локк. Всем им было положено хорошее жалование - доктору 200 рублей, аптекарю – 100 рублей, хирургу – 50 рублей. Английский двор был заинтересован в расширении связей с Россией и охотно посылал специалистов для царского двора, имевших нередко особые поручения политического характера.

Удивительная история произошла с врачом Арнольфом, служившим у Ивана Грозного. В течение нескольких веков из одного издания в другое кочевал устойчивый исторический миф враче и математике Арнольде Лендзее. Но доктора с таким именем на самом деле никогда не существовало! Исследования историка показали, что в одно время с врачом московского царя жил в Бельгии математик Арнольд Ленси, никогда не видевший России, преподававший в г. Бееле и умерший там же в 1570 г. Придворный же доктор по имени Арнольф, чью фамилию не сохранили документы, прибыл скорее всего из Италии и помимо медицины, тоже изучал математику - любой дипломированный врач-европеец использовал в своей практике врачебную астрологию, которая невозможна без математических знаний. В Европе врачей-астрологов называли «ятроматематиками». Зная пристрастие Ивана Грозного к разного рода предсказаниям (в одном из писем царю князь Курбский упрекал его в том, что он «собирает чародеев и волхвов из дальних стран»), нетрудно предположить, что астрологические знания доктору Арнольфу очень пригодились. Он приехал на русскую службу около 1564 г. и, прослужив почти семь лет, трагически скончался во время набега татарского хана и пожара в Москве в 1571 г. [13] Мифологический доктор «Арнольд Лендзей (Линдсей)», которого якобы прислала английская королева в 1568 г., бывший не то англичанином, не то бельгийцем, не то « роддом из Фландрии», выезжавшим на время в Бельгию и успевший издать там книгу по математике, - все это не более, чем историческая мистификация!

При докторе Арнольфе несколько лет прослужил переводчиком Альберт Шлихтинг, оставивший интереснейшие воспоминания о жизни у московского царя, где, в частности, говорится о приглашении для заболевшей (или отравленной?) супруги Анастасии немки-знахарки Катерины Шиллинг из Лифляндии. За ней была в Дерпт была послана золоченая карета, а по прибытии в Москву царь одарил ее дорогим платьем и пообещал: «Если ты поможешь моей царице, мы пожалуем тебя на всю твою жизнь половиной доходов с Юрьевского уезда в Лифляндии»[14]. Но все старания знахарки были напрасны, великая княгиня умерла, и немку отправили на родину.

Недолго был при Иване IV английский доктор Ричард Ригерт, как свидетельствуют документы, тоже присланный королевой Елизаветой. По окончании службы он был отправлен с почестями домой, имея при себе сопроводительное письмо царя с благодарностями.

Недобрую славу оставил после себя прибывший из Англии медик Елисей Бомелий (Элизиус Бомелиус), пользовавшийся особой царской милостью. Он родился в голландском городе Везель, долго жил в Англии, изучал медицину в Кембридже, но известен он был больше не как врач, а как астролог и искусный математик. Царь приблизил к себе доктора во время опричнины. Пользуясь благосклонностью царя, Бомелий жил в роскоши, регулярно отправлял к себе на родину в Вестфалию деньги и дорогие вещи. Желая угодить царю, он ловко использовал разные астрологические суеверия, внушил Ивану мысль обратиться к английской королеве, прося убежища в Англии, объясняя свой переезд тем, что здесь «все хотят его извести». Карамзин называл его «злобным клеветником» и писал: «, негодяй и бродяга, изгнанный из Германии, снискав доступ к Царю, полюбился ему своими кознями; питал в нем страх, подозрения; чернил бояр и народ, предсказывал бунты и мятежи, чтобы угождать несчастному расположению души Иоанновой»[15]. Он пользовался доверием царя, гадал, составлял гороскопы, изготавливал яды для впавших в немилость опальных людей. Очевидцы говорили о ста отравленных ядами Бомелия, который так искусно готовил зелья, что «отравленный издыхал в назначаемую тираном минуту»[16]. На совести этого врача гибель многих бояр и знатных людей. Известно, что спальника боярина Григория Грязного Бомелий умертвил собственноручно. Он вступил в заговор в пользу польского и шведского королей, но был уличен в тайных связях с польским королем Стефаном Баторием. Запутавшись в интригах, он решил бежать из России, и был схвачен на границе. Подробности его бегства описал А. Шлихтинг. Он рассказал, что доктор Елисей пришел к царю за проезжей грамотой для своего слуги, которого он решил отправить за необходимыми лекарствами в Ригу. Получив разрешение на выезд, Бомелий сам под видом слуги пустился в путь, захватив все деньги, нажитые в Москве. Приехав в Псков, он, хотя и успел остричь бороду, был опознан по говору на торговой площади. Отобрав все золото, зашитое в одежду, доктора вернули в Москву[17]. Там Бомелий был обвинен в измене и ко всеобщей радости «мучительски» казнен в 1580 г.[18] Пытками придворного медика руководил по распоряжению отца царевич Иван. Англичанин Джером Горсей, очевидец событий, рассказывал, что, Бомелию «выворотили из суставов руки и ноги, спина и тело были изрезаны проволочным кнутом. Он признался во многом таком, чего и не было. Его сняли с дыбы и привязали к деревянному шесту или вертелу, выпустили из него кровь и подожгли; его жарили до тех пор, пока в нем, казалось, не осталось никаких признаков жизни, затем бросили в сани и провезли через Кремль… затем его бросили в темницу, где он тотчас же и умер»[19]. Позже царь отпустит в Англию вдову доктора, не разрешив ей забрать ни вещи, ни деньги мужа.

После смерти снова обратился к английской королеве с просьбой прислать ему на службу несколько умелых и искусных врачей. Елизавета откликнулась на эту просьбу и прислала в 1581 г. в Москву доктора Роберта Якоби. «Мужа искуснейшего в лечении болезней уступаю его тебе, брату моему кровному, не для того, чтобы он был не нужен мне, но для того, что тебе нужен, - писала Елизавета, - можешь смело верить ему свое здоровье. Посылаю с ним в угодность твою аптекарей и цирюльников, хотя мы сами имеем недостаток в таких людях»[20]. Вместе с ним прибыли аптекарь Френдчем, хирург и несколько врачей. Именно этот доктор предложил царю жениться на двоюродной сестре английской королеве Елизаветы леди Мери Гастингс.

В начале 1584 г. у Ивана IV открылась страшная болезнь - какое-то гниение изнутри. В конце жизни у царя усилились мучительные боли в суставах, которые преследовали его в течение всей жизни. Тщательное изучение его скелета, позволило специалистам сделать вывод о раннем окостенении хрящей и сухожилий, что делало болезненным каждое движение. Царя лечили травами, сомнительными лекарствами и снадобьями. Ненадолго облегчение приносило лечение ртутными мазями. Иван все чаще прибегал к традиционному обезболивающему – алкоголю. Иностранные светила были бессильны, все усилия вылечить царя были тщетны. Он обезножил и передвигался при помощи слуг на специальных носилках.

Вскоре царь умер, но еще долго после его смерти по Москве ходили слухи о том, что Ивана отравили, и не без помощи врачей-иностранцев. Джером Горсей одной из версий смерти Ивана Грозного считал отравление с помощью медика Иоганна Айлоффа. Говорили, что царь был удавлен после того, как потерял сознание во время игры в шахматы. Ходили слухи и о его отравлении.

Громче других о причастности иностранцев к смерти царя говорили те, кто не одобрял его увлечения Западом. Историк Платонов пишет о серьезной оппозиции царю, которая всегда существовала в Кремле и за его пределами из числа тех, кто противился любому общению с иностранцами, особенно с англичанами. Осуждая царя, московский дьяк Иван Тимофеев говорил, что он «возлюбил от окрестных стран приезжающих»; иноземцам доверял свою душу и здоровье, слушая «их врачебные хитрости», от чего происходил «души его вред и телесное паче нездравие»[21].

Федор, занявший русский престол после смерти отца, здоровьем не отличался. Английский посол Флетчер писал, что 32-летний царь был «малорослым и бледнолицым недоростком, расположенным к водянке, с неровной, старчески медленной походкой от преждевременной слабости в ногах». Царь Федор с особым уважением относился к докторам и медицине.

После смерти Грозного доктор Якоби и аптекарь Френчем вернулись в Англию, но были отправлены королевой Елизаветой снова в Россию для оказания помощи царице Ирине Федоровне (супруге царя Федора Иоанновича). Посылая их снова в Россию, королева уведомляла царский двор, что доктор Якоби «особо искусен в целении женских и родильных болезней». Помня прежние заслуги английского доктора, царь Федор приказал встречать Якоби, для чего отправил в Вологду боярина Салтыкова, который снабдил врача деньгами, лошадьми и провожал его до Москвы – такой чести удостаивались только самые важные особы. Доктор добросовестно служил русскому трону, заботясь о здоровье всех членов царской семьи. Отдав всю жизнь медицине, он так и не завел семьи, остался холостяком. Умер Якоби в Англии во время одной из своих поездок в 1588 г.

постоянно нуждался в медицинской помощи. Среди его придворных врачей особой благосклонностью пользовался голландский доктор Болдуин Хамей. Он родился в Брюгге (Фландрия) в 1568 г., окончил Лейденский университет, где получил степень доктора медицины «с отличием». Когда профессоров университета попросили отобрать среди студентов того, кто подходит для службы при дворе русского царя Федора Иоанновича, все они без колебаний назвали имя Хамея. Ректор этот выбор одобрил и доктор Хамей отправился в Россию. В течение пяти лет он был личным врачом царя Федора и служил в Аптекарском приказе. Работы у него было всегда много. Только в 1598 г., незадолго перед кончиной монарха, доктор Хамей решил вернуться в Голландию, но разрешение на отъезд получил не сразу. За границей он практиковал с большим успехом. Живя последние годы в Англии, добился большого авторитета у коллег. На его могиле в Лондоне есть надпись, где указано, что был он врачом «большого московского царя»[22].

Позже, в 1594 г. по инициативе английских купцов после предварительных переговоров, в которых приняли участие английский посол и возглавлявший Аптекарский приказ Борис Годунов, королева Елизавета отправила в Россию доктора Марка Ридлей (Ридли). Он был рекомендован как высокообразованный человек, достойный служить российскому монарху. Марк Ридлей был выпускником Кембриджа, имел звание доктора медицины. В Россию он приехал в возрасте 35 лет, как член королевского колледжа врачей. Здесь он провел пять лет и стал любимцем царского двора. Марк Ридлей составил первый русско-английский словарь – «Словарь русской вульгарной речи», состоявший из 6 000 лексических единиц, который вплоть до настоящего времени является важнейшим источником по истории российской лексикологии XVI в. Когда пришло время отъезда доктора Ридлея на родину, Борис Годунов, сменивший Федора Иоанновича на троне, написал королеве Елизавете: «Мы возвращаем его Вашему Величеству с нашим царским благорасположением и похвалой за то, что он служил нам и нашему предшественнику верой и правдой». В этом послании Годунов заверял королеву в том, что если и впредь пожелают приезжать в Россию английские врачи, аптекари и иные ученые люди, то всегда будут пользоваться хорошим приемом, пристойным местом и свободным отпуском. Упоминание о возможном возврате (отпуске) неслучайно. Если во времена Ивана III к иностранцам, прибывшим на царскую службу относились как «к своим пожизненно подданным», то теперь за прибывшими сохранялось право вернуться на родину.

Неудачной оказалась поездка в Россию доктора Тимоти Виллиса (Тимофей Вилис), в качестве преемника Марка Ридлея. Он тоже пользовался покровительством английской королевы, окончил Оксфордский университет и получил звание доктора медицины, был автором двух крупных работ по алхимии и пользовался уважением как ученый. В России же случилось не предвиденное. Едва прибыв в Москву, он почти сразу же был отправлен обратно. Дело в том, что помимо медицинских услуг русскому царю, он должен был выполнить весьма тонкое дипломатическое поручение английского двора - разъяснить мотивы участия торговых судов английской Eastland Company в военных мероприятиях польского короля Сигизмунда III. что вызвало недовольство российской власти. Эта крайне деликатная полуофициальная миссия оказалась Виллису не по силам. К тому же, он не получил подробных инструкций от английского внешнеполитического ведомства и в результате был с бесчестьем выслан российским правительством на родину под предлогом его «профнепригодности». Доктора медицины взялся «испытать в знаниях» государев дьяк Василий Щелканов, расспрашивая иностранца о книгах, о лекарствах, о пульсе и его связи с болезнями. Ответы, полученные выпускником Оксфорда показались дьяку «неубедительными». Узнав об этом, королева Елизавета отправила Борису Годунову письмо, где горячо защищала английского врача, но назад его так и не вернули. Это осложнило англо-русские отношения, самому же Виллису было отказано в возмещении расходов на поездку в Россию.

Совсем иная история вышла с доктором Павлом Цитадином, прибывшим из Франции. Еще при жизни царя Федора среди придворных докторов Павел пользовался особым доверием и слыл самым искусным медиком. В последние годы жизни царя работы у врачей прибавилось. Когда же французский король Генрих IV попросил вернуть Цитадина на родину, московский двор отказал. После смерти Федора Павел стал личным врачом Годунова, который не пожелал с ним расстаться: « государь Борис Федорович добре жалует: на Москве женился, и ехати ему в свою землю для старости не можно».

При дворе Годунова было немало врачей, начавших свою карьеру еще при Иване Грозном и сыне его Федоре. Служивший в придворной аптеке еще в 1581 г. известный своим умением англичанин Френшам (Френчгам), по распоряжению английской королевы вернулся в 1602 г. на русскую службу к царю Борису. Аптекарь привез с собой из Лондона богатый запас целебных растений и минералов. В описи сопровождающей груз, значатся 146 наименований. Среди них «цидоны яблоки в сахаре…сахар барберис…масло коричное, гвоздишное, анисово… вотка розосолис, вотка Дохтура Стефана, кора мандрагора…глина Армянская и проч. »[23]

Взойдя на русский престол, Борис Годунов развернул целую долгосрочную программу привлечения иностранных специалистов на службу в Россию. Среди образованных людей, откликнувшихся на приглашение царя было немало врачей и аптекарей. Борис отправлял послов за границу для вербовки иностранных специалистов, наказывая «действовать тайком, не шумно… выкрадывать знания с запада…»[24] Отправляя посла в Любек, Борис просил «искать врача, который был бы навычен всякому докторству и умел лечить всякие немощи…»[25]. Старания послов были не напрасны. Штат придворных медиков значительно пополнился. Карамзин, ссылаясь на сведения пастора Бера, писал: «В 1600 году Борис вызвал из Германии Медиков и Аптекарей; первых было у него 6: 1)Христофор Рейтлингер, из Венгрии, приехавший в Москву с Английским Посланником, весьма искусный в своей науке и сведущий в языках; 2) Давид Вазмер; 3) Генрих Шредер из Любека; 4) Иоганн Вильке из Риги; 5) Каспар Фидлер из Кенигсберга; 6) студент Медицины Эразм Бенский из Праги. Каждому из них отпускали ежемесячно знатное количество хлеба, 60 возов дров и бочку пива; ежедневно штоф водки (1,23 литра – С. Л.), уксусу и запас для стола; ежедневно три или четыре блюда с царской кухни»[26]. Годунов «вообще благосклонный к людям ума образованного, чрезвычайно любил своих иноземных Медиков, ежедневно виделся с ними, разговаривал о делах государственных, о Вере, часто просил их помолиться за него»[27]. А чтобы молитвы были слышнее, Борис разрешил построить протестантскую церковь в Яузской слободе. В день ее открытия, писал очевидец, «немцы московские плакали, что дожили до такого счастья».

Сам царь в течение всей жизни мучился ревматическими болями суставов, страдал подагрой и потому особенно заботился о своем здоровьем. Придворные врачи находились при царском дворе на щедром содержании. Годовое жалование каждого из них составляло около 200 рублей (100 рублей могла стоить в те времена одна хорошая деревня с крестьянами). Кроме этого, медикам было выдано по пять коней их государевой конюшни. Помимо этого, каждый получил еще по одному коню, чтобы «летом каждое утро ездить верхом во дворец и в аптеку, одного коня особо для упряжки в сани зимой, затем двух лошадей для кареты жены, чтобы ездить ей на богослужение, затем одну рабочую лошадь – возить воду. Сверх того царь дал каждому большое поместье с 30-40 крестьянами. Да и уважение царь оказывал господам докторам такое, что и знатнейшим князьям и боярам…»[28]. Без подарка не оставался врач и после каждого визита к заболевшему царю. Особенно щедро Борис одаривал лекарей, если лекарство, прописанное ими, действовало быстро. Из царских покоев они уносили камку (тонкий шелк), бархат, соболей или драгоценные украшения.

Царь Борис, подобно все московским правителям, и сам относился к придворным медикам как к своим собственным драгоценностям. Врачи-иностранцы обязаны заботиться только о здоровье царской семьи. Он запретил без его особого разрешения лечить кого-либо, если только тот не пойдет на поклон к царю и не испросит на это позволения. Придворный врач, посланный царем к кому-нибудь из приближенных, был проявлением особой высшей царской милости и наградой за верную службу. Именно так можно расценить поступок Годунова, когда в январе 1605 г. он отправил к раненому боярину Мстиславскому своего врача со словами: «Ныне шлем к тебе искусного врача, да будешь здрав и снова на коне ратном»[29]. Щедрость царя тем более удивительна, что посланный врач отправился лечить боярина, получившего ранение в проигранном бою с ливонцами и Самозванцем Дмитрием.

В борьбе со своими врагами царь Борис, подобно Грозному, прибегал к услугам иноземных врачей. Уличив боярина Богдана Бельского в интригах против себя, Борис решил его наказать «по-царски». Хвалясь милосердием, государь придумал специальную казнь для Бельского. Зная, что он очень дорожит своей красивой черной бородой, Годунов приказал выщипать длинную густую бороду боярина по волоску. Для совершения этого экзотического наказания царь Борис специально пригласил шотландского хирурга Габриэля[30]. Безбородый боярин был выслан из Москвы, но надолго затаил злобу и на Годунова, и на иностранных врачей. В год смерти царя Бориса (1605 г.) в Москве схватили всех родственников Годунова, были разгромлены дома почти всех немецких врачей[31]. Причиной тому стали слухи об участии медиков в отравлении царя. Будто бы сначала отравили, а потом пустили слух, что Борис сам себя отравил в припадке ярости. Не последнюю роль в погроме врачей сыграл вернувшийся из ссылки боярин Бельский, борода которого уже отросла, но обида осталась. Правда, тот врач-шотландец к этому времени уже умер.

Сохранились сведения о том, что царь Дмитрий (Лжедмитрий I) был большим поклонником медицинских знаний, часто бывал в обществе врачей, посещал аптеки. Его личным доктором был Себастьян Петриций, привезенный им из Польши. Это был образованный человек, уважаемый ученый, окончивший Краковский университет, получивший степень бакалавра, а затем магистра. Он продолжил образование в Падуанском университете, где защитив диссертацию, получил степень доктор медицины. Петриций стал известен благодаря своим работам о лечении внутренних болезней, книгам об общественной и личной гигиене. В Польше у него была обширная практика. Вероятно, в доме Мнишека, врачом которого был Петриций, Лжедмитрий с ним и познакомился.

Голландского аптекаря Аренда Клаузенда можно назвать старожилом Кремля. Он 40 лет прослужил придворным аптекарем сначала у Ивана Грозного, потом у Федора Иоанновича и Бориса Годунова. В царствование Лжедмитрия он тоже оставался в Москве, в Аптекарском приказе и числился в штате Самозванца. Только высочайший профессионализм спасли аптекаря от царского гнева. Голландец не раз встречался с родственниками Грозного, был знаком и с Марией Нагой, и с ее сыном Дмитрием, видеть которого ему приходилось почти ежедневно. Хорошо знавший малолетнего царевича, он позже рассказывал немецкому пастору Бергу, что мнимый Дмитрий - совсем другой человек и не походит на истинного, имевшего смуглое лицо и все черты матери, с которою Самозванец ни мало не сходствовал[32].

При царе Василии Шуйском его личным указом были взяты под охрану дома иностранных специалистов, в т. ч. и врачей. В то смутное время любой иноземец вызывал подозрения и казался злейшим врагом. Василий лично прятал иностранцев от мести и погромов. В 1606 г. он спас жизнь телохранителям и врачам Лжедмитрия, распорядясь вывезти их за границу. Не отпустил он только одного – опытного доктора из , служившего еще при Годунове, сделав его своим личным врачом.

ЧАСТЬ II

В правление первых Романовых иностранцы перестали быть редкостью не только в Москве, но и в России. Специалисты из Европы охотно ехали в страну «сказочных богатств». Дипломированные иностранные врачи стали появляться на службе у московской знати, в семьях бояр, в государственных учреждениях, в военных подразделениях, перестав быть исключительной собственностью царского двора. Если в начале века, при Михаиле Романове, чтобы получить лекарство из царской аптеки необходима была особая челобитная царю и его особый приказ, то уже при Алексее Михайловиче врачей-иностранцев стало хватать не только царям, но и простым смертным. Аптекарский приказ охотно приглашал из-за границы врачей и аптекарей на русскую службу и для обучения русских лекарей врачебному мастерству. Штат придворных медиков постоянно увеличивался. Появилась профессиональная специализация врачей. При царе Михаиле Романове состояли доктора – лечившие внутренние болезни и лекари – специалисты по наружным болезням. Всего их было десятка два. В 1644 г. в Аптекарском приказе, который обслуживал в то время только царскую семью, состояли 3 доктора (докторами назывались только те, кто имел дипломы европейских университетов), 2 аптекаря, 1 окулист, 2 алхимика, 3 лекаря (т. е. хирурга), а также цирюльники (младшие хирурги), рудометы (пускающие кровь), костоправы, подлекари и дестилляторы (те, кто готовил сиропы, мази, пластыри, настойки и пр.). Нередко медики разных специальностей собирались на консилиумы у постели больного царя, принимая коллективное решение о его лечении.

Романовы принимали на службу иностранных врачей только после тщательного отбора. Труднее всего получить должность придворного медика было тем, кто прибывал в Россию без рекомендации. Так, «Врач всех Докторов», как он сам себя называл, голландец Квирин фон Брембург, несмотря на саморекламу, был изгнан из столицы в 1626 г. Через год отказ получил другой голландский врач А. Кульман, пожелавший «Государю своим мастерством служить». В письме иностранцу объяснялось, что «у Государя есть дохтуры иноземные многих земель и природные Московского государства, а он дохтур неведомый и свидетельствованных грамот не имеет».

У царя Михаила Романова было несколько личных врачей. Одним из первых на царскую службу был принят голландец Валентин Бильс-старший (Валентин Петров). Он приехал в Москву в 1615 г. и был принят в штат Аптекарского приказа, быстро снискал к себе расположение двора, оставаясь главным царским врачом в течение 18 лет. Старания доктор Бильса были щедро оплачены. Его годовое жалование составляло 200 руб. серебром в год, и кормовых по 55 руб. в месяц. Общая сумма выплат врачу равнялась жалованию знатного боярина. До самой своей смерти доктор Бильс верно служил русскому царю. Семилетний сын доктора, тоже Валентин, был отправлен на учебу за границу и прожил там 16 лет «на щедром иждивении царя». Окончив Лейденский университет с дипломом доктора медицины, он вернулся в Россию, продолжил дело отца, но вскоре был отстранен от службы, вероятно, из-за нерадивости.

Вместе с Бильсом о здоровье царя Михаила заботился англичанин Артемий Дий. Он был сыном известного в Англии математика и астронома Джона Дия, который слыл к тому же удачным коммерсантом. Как и отец, его сын был членом крупной торговой кампании, что не помешало ему получить медицинское образование в Оксфорде и стать одним из лучших врачей своего времени. Его назначили на должность лейб-медика английского короля Иакова, который по просьбе Михаила Романова в 1621 г. отпустил доктора Дия в Россию. Здесь его ждало огромное жалование (250 руб. в год), ежемесячно «на стол» 72 руб., а также по-царски щедрые подарки. Жил доктор в большом каменном доме близ Никитских ворот, а также имел в пользовании на несколько лет поместье под Москвой. Исправно неся службу придворного врача, доктор Дий не оставлял торговую деятельность, приобщив к ней двух своих сыновей Виллиама и Джона, а также трех зятьев, долгие годы торговавших с Россией. В Москве доктор Дий, в течение пяти лет оставался личным врачом царя Михаила и в 1626 г., получив отпуск, уехал в Англию. Перед отъездом домой Артемий Дий получил щедрые подарки – 40 соболей по 100 рублей, 2 сорока соболей по 80 руб., 40 соболей по 40 руб. До Архангельска ему дали 20 подвод, чтобы увезти все нажитое[33].

Через год Дий вернулся и еще 7 лет лечил царя и его отца - патриарха Филарета, оставаясь старшим царским врачом и служа в Аптекарском приказе. Помимо этого, проведя 12 лет в Москве он экзаменовал вновь прибывших медиков, обучал и воспитывал новые кадры для Аптекарского приказа, занимался пополнением аптек, зная несколько языков, переводил медицинские книги. Дий много путешествовал и успевал успешно вести торговые дела. Узнав о трагической смерти своей жены, доктор Дий вернулся на родину и стал лейб-медиком английского короля Карла I.

Вместо уехавшего доктора царь Михаил просил прислать ему из Англии известного врача Питера Чемберлена, который был из семьи потомственных придворных врачей, но английский король не пожелал расставаться с талантливым врачом и отказал.

Забота о здоровье царя и его семьи легла на плечи нового лейб-медика – Венделиуса Сибелиста, который закончив Галльский университет и защитив докторскую диссертацию, был не только блестящим врачом, но и тонким дипломатом. Он не раз по личному поручению царя выезжал в Европу для выполнения дипломатических поручений. По его рекомендации был взят на русскую службу профессор Дерптского университета доктор Иоанн Белау, прослуживший в Москве 9 лет.

Долгое время поступающие на службу к царю медики давали клятву «никого не лечить без указа Государева». Начиная с 1630 г. порядки стали меняться. Сохранились документы, свидетельствующие о разрешении царя Михаила своим личным врачам оказывать помощь и за стенами Кремля. Из челобитных, поданных царю в 40-е гг. можно прочесть: « У сыночка моего спинку изломило, а кроме твоих государевых дохтуров и лекарей лечить некому…», «Вели Государь дать лекаря, чтоб женишке напрасною смертию не умереть…»[34]. Михаил первый из самодержцев нарушил царскую монополию на врачей-иноземцев, посылая их в полки к раненным или на освидетельствование бояр и царевых слуг. В разгар эпидемии ангины в Москве царь поручил своим докторам составить подробное описание о течении этой болезни и способах ее лечения. Эти «сказки» были написаны и переданы в Аптекарский приказ.

Главным же делом придворных медиков оставалось забота о здоровье царя и его домочадцев. Любое общение доктора-иностранца с его высокородным пациентом всегда обставлялось сложными формальностями. Каждое мнение докторов записывалось в протокол («дохтурскую сказку»), подписывалось самим врачом и еще скреплялось подписями дьяков Аптекарского приказа. Каждый рецепт, выписанный доктором-иностранцем, переводился на русский язык с подробными объяснениями. Сохранилась «дохтурская сказка», составленная врачами для Михаила Романова, заболевшего в 1643 г. «рожею»: «Первая статья – мазать винным духом с камфорою, по три раза в день, а после того принять для пота камня безуя, с 12 перцовых зерен, в особо составленной водке, от которой жаркая кровь разделиться и не будет стоять на месте; а после надо отворить жильную руду (пустить кровь), чтобы вывести жар из головы и дать крови продух, а если не дать ей продуха – тогда та тяжкая кровь будет садиться на каком-нибудь месте, где природа покажет, и от того бывают пухоты и язвы; а жильную руду отворить, изыскав день добрый»[35].

В 1639 г. Михаил в течение трех месяцев потерял двоих своих сыновей – царевичей Ивана и Василия. Это подорвало здоровье царя. Он много болел, все чаще отнимались ноги и его возили в возке. Постоянное недомогание делало общение с врачами практически круглосуточным. В 1645 г. он заболел странной желудочной болезнью. Лечение не давало результатов. В апреле на специальном совете доктора Венделин Сибелист, Иоган Белоу и Артман Граман «смотрели воду (мочу) и нашли, что желудок, печень и селезенка по причине накопившихся слизей лишены природной теплоты и оттого понемногу кровь водянеет и холод бывает, оттого же и цинга и другие мокроты родятся…»[36]. Доктора начали лечить царя «составным ренским вином, приправляя его разными травами и кореньями, чтоб производить небольшое очищение, предписали умеренность в пище и питье, запретили ужинать, пить холодные и кислые питья»[37]. Это не помогло, и тогда врачи назначили другое лечение и снова смотрели воду. Причиной болезни желудка врачи признали «многое сиденье, холодные напитки и меланхолия, сиречь кручина»[38]. Царю прописали пургацею (промывание желудка), давали составной сахар, велели мазать желудок бальзамом, составили порошок от головной боли, но и это не помогло – через несколько дней у царя случился новый припадок. В день своих именин Михаил скончался в окружении отца, жены и сына Алексея.

с большим уважением относился к медицине. Как человек эмоциональный и образованный, царь живо интересовался научными знаниями, проявлял интерес и к открытиям европейской медицины. Немало этому способствовал патриарх Никон, имевший слабость к медицинской науке. Сохраняя придворную традицию, новый царь лучшими считал английских врачей и именно их хотел видеть при своем дворе. При царе же Алексее Михайловиче из-за границы было приглашено не менее 13 докторов, а также 27 лекарей и окулист[39].

На время правления Алексея Михайловича пришлось страшное событие – эпидемия чумы. Наилучшим средством от этого считался тогда порошок из рогов «инрога» (носорога ). Узнав, что один иноземный купец привез в Москву это экзотическое лекарство, царь поручил доктору А. Граману внимательно изучить привезенные рога. Доктор, подтверждая подлинность товара писал царю, что «те роги прямые инроговые… и лекарства в тех рогах от лихорадки и огневая и от морового поветрия или ково укусит змея и от черной немочи… А от морового поветрия те роги имеют силу болшую у которого человека объявится моровое поветрие и того рога тотчас принимать с безуем и потеть и после того моровое поветрие минуется»[40]. Рога были куплены за фантастическую сумму – за 10 тыс. рублей два больших и за 1 тыс. один поменьше. Белау из Любека тоже было дано поручение «поискать инрогу». Найденные два инрога были куплены царем немедленно за 8 тыс. руб.

Большой авторитет при дворе первых Романовых имел доктор Сэмюэль Коллинс, который около 10 лет прожил в России. Он учился в Кембридже и в Падуе, где получил степень доктора медицины. Позже в Оксфорде был в этой степени подтвержден. В Голландии Коллинс познакомился с Иваном Гебдоном, занимавшимся подбором специалистов для русского царского двора. Коллинс принял предложение и поехал в Россию. Здесь он получал огромное жалование и щедрые подарки, в короткий срок приобретя репутацию добросовестного врача и большого знатока анатомии. По совместительству исполнял роль придворного астролога. Сохранились результаты его астрологических расчетов о благоприятных для кровопускания днях. Службу при дворе энергичный доктор успешно совмещал со службой в Аптекарском приказе. Помимо медицинских обязанностей доктор выполнял и дипломатические поручения царя. Он же составил подробное описание нравов Москвы середины XVII в. - «Нынешнее состояние России, изложенное в письме к другу, живущему в Лондоне». Рассказывая о Москве и ее обитателях, доктор подробно описал эпидемию чумы гг. Есть в книге английского врача целые страницы, посвященные особенностям русской кухни, так поразившему иностранца русскому пьянству, а также здоровью русских детей. Уезжая на родину, С. Коллинс получил от царя большое множество дорогих подарков.

На службу в Москву был приглашен еще один английский доктор - Томас Вильсон. Он родился в Шотландии, образование получил в Лейденском университете. Был членом королевского колледжа врачей Шотландии. В России доктор Вильсон пробыл два года и тоже был одарен щедрыми подарками.

В разное время о здоровье царя Алексея Михайловича заботились доктора Михаил Граман, окончивший Иенский университет, Иоган фон Розенберг, выпускник Кенигсбергского университета, успевший побывать лейб-медиком шведского короля.

Чем выше был статус придворного медика, тем больше было его жалование. Врачи-иностранцы, как уже упоминалось, получали за свой труд колоссальные деньги. Нередко помимо жалования они получали солидные, действительно «царские» подарки – собольи шубы, золотые кубки, лошадей и даже поместья с крепостными. У доктора Коллинса был свой дом у Яузских ворот, у доктор Зоммера - личный двор между Тверскою и Дмитровской улицами. За верную службу русскому царю медики даже могли удостоиться ученых степеней «поддоктора» и даже «доктора медицины». Так, в 1669 г. царь Алексей Михайлович наградил «государевой милостью дохтурским имянем» врача Стефана фон Гадена, прослужившего лекарем в течение 10 лет.

Заботясь о процветании государства, первые Романовы сделали немало для развития отечественной медицины. Сохранились указы Михаила и Алексея Михайловича о необходимости отдавать «отроков» в ученики к врачам-иностранцам, жившим в Москве, а также посылать их на учебу «в разные окрестные государства». Чаще всего это были дети из семей врачей. Например, «за море на учение дохтурству» был отправлен, как упоминалось, сын доктора Бильса, сын лейб-медика А. Дия, в «Цесарскую замлю» (Швецарию) был послан на учение племянник доктора Грамана. Учились они подолгу – 10-15 лет, но получив ученую степень, возвращались в Москву на государеву службу. Так, в 1645 г. в Россию вернулся посланный на учебу в (Джон Эльмстон) – сын Ивана Эльмстона, переводчика Посольского приказа. Эти дети обрусевших иностранцев, получившие в России не только новые фамилии и имена, но и постоянное местожительство, стали первыми отечественными специалистами, прославившие российскую медицинскую науку. Ярким примером тому - династия Блюментростов.

В 1668 г. был приглашен на должность придворного медика Лаврентий Блюментрост-старший (в России его звали Лаврентий Алферович). Он родился в Саксонии, изучал медицину в университетах Гельмштадта, Иены, Лейпцига. В Иенском университете защитил диссертацию и получил степень доктора медицины. Приехав в Россию, он за короткий срок получил репутацию хорошего врача. После смерти царя Алексея служил его сыну Федору. Особенно его ценила дочь царя Алексея Софья, которая спасла врачу жизнь в 1682 г. во время бунта стрельцов, поднятого в защиту Милославских, когда чинились жестокие расправы с «изменниками». Умер доктор Блюментрост в 1705 г. в возрасте 86 лет. Его четверо сыновей стали известными российскими врачами.

В последние годы царствования Федора Алексеевича о его здоровье заботился доктор Даниил фон Гаден. Судьба его трагична. После смерти царя Федора началась борьба за престол между наследниками. Не последнюю роль в этом сыграли стрельцы, которые обвинили доктора в смерти царя Федора. Несмотря на уговоры царицы Софьи и ее заверения в невиновности доктора, его подвергли страшным пыткам, а после разрубили на части на Красной площади.

пригласил на службу еще одного врача из числа потомственных медиков – Генриха Келлермана (Андрея, как его звали в России). Он был сыном врача Томаса Келлермана, избравшего Россию своей второй родиной. Из Москвы Генрих был отправлен изучать медицину в Германию, Францию, Англию и Италию. В Падуанском университете он получил степень доктора медицины и спустя 16 лет вернулся в Россию. Здесь он был принят на службу в Аптекарский приказ. В отличие от большинства врачей-иностранцев Г. Келлерман свободно владел русским языком. Помимо этого говорил еще на шести языках и имел блестящие знания по практической медицине. Он 37 лет состоял на царской службе и умер в Москве в 1715 г.

Более 30 лет прожил в России Сигизмунд Зоммер, принятый лекарем в Аптекарский приказ. Царь Федор, отметив старания медика, в 1684 г. произвел его в «докторы медицины». (Россия не Европа, здесь воля царя – закон.)

После смерти Федора Алексеевича из опасения за судьбу юных правителей Ивана и Петра решено было обновить штат Аптекарского приказа и пригласить на русскую службу новых врачей-иностранцев. Новому царю присягн алхимиста, 2 аптекаря, 5 иноземныхных лекаря, 14 русских лекарей, 27 лекарских учеников, 1 костоправ и 3 алхимистского и аптекарских дела ученика. Из них 17 иноземцев и 45 русских медиков[41]. При этом, симпатии русского двора все больше склонялись не к традиционно английским, а к немецким специалистам. От имени мальчиков-царей было направлено письмо немецкому императору Леопольду с просьбой прислать в Москву ученого и опытного врача, которому можно было бы доверить их здоровье. Только через семь лет, в 1789 г. с рекомендательным письмом от императора приехал доктор медицины Григорий Карбонарий. Он знал не только медицину, но и несколько иностранных языков (в т. ч. русский). Находился на царской службе до 1714 г., выполняя разные поручения Петра, но так и не стал лейб-медиком. Молодому царю Петру оставался верен доктор романовской семьи Лаврентий Блюментрост-старший. Именно ему было поручено экзаменовать прибывающих на службу к русскому царю новых врачей-иностранцев.

XVIII столетие открыло новую страницу в истории придворной медицины. Доктор Блюментрост был одним из первых, кому было присвоено звание «лейб-медикуса», введенное Петром Великим. Впервые должность «лейб-медикуса» упоминается в петровской «Табели о рангах» (1722). Положение личного врача царя приравнивалось к чину коллежского советника или полковника и соответствовало чиновнику VI класса. В 1833 г. было введено звание «почетного лейб-медика». Если раньше придворные врачи, будучи служащими Аптекарского приказа, относились к челяди, т. е. к низшему разряду придворных, то теперь лейб-медики были включены в состав свиты императорского двора, им присваивались высокие чины, вплоть до чина действительного тайного советника, они награждались орденами, некоторым из них были пожалованы родовые титулы.

Во время визита Петра I в Англию с ним находился его врач, а заодно и стряпчий - Петр Постников, которому было поручено набрать медицинский персонал, купить лекарства, инструменты и книги для России. Постников обучался медицине в Падуанском университете, став первым русским дипломированным доктором медицины. По приказу царя Петра он оставил медицину и занялся дипломатией.

Русский посланник в Голландии граф пригласил на должность лейб-медика Петра профессора и ректора Лейденско-Батавской академии доктора медицины Николая Бидлоо, который приехав в Россию в 1702 г., остался здесь навсегда. Одним из первых заданий, данных новому хирургу, было распоряжение сделать чучело любимой собаки царя Лизетты. По-видимому работа Петру понравилась и голландец несколько лет оставался его личным врачом, сопровождал его в поездках по России, выполняя самые разные (нередко далекие от медицины) царские поручения. Это тяготило доктора и он отпросился на другую службу. Бидлоо многие годы был главным доктором Московского госпиталя и директором госпитальной школы, где с успехом преподавал анатомию и хирургию. В 1710 г. Николай Бидлоо завершил объемный (1306 страниц) труд «Наставление для изучающих хирургию в анатомическом театре». По поручению царя доктор Бидлоо занимался подготовкой отечественных медицинских кадров. За каждого выученного лекаря полагалась премия в 100 рублей и за подлекаря (врача-практика) – 50 рублей.

Значительное место в окружении Петра занимал его лечащий доктор, а позже друг и соратник – Роберт Эрскин. Именно он стал первым иностранцем, возглавившим Аптекарскую канцелярию (прежде это было привилегией только представителей российских знатных боярских родов). Эрскин был выходец из старинного шотландского дворянского рода. Еще в юности он всерьез увлекся медициной, изучал ее у лучших врачей Германии. Франции, Голландии. В 1700 г. защитил докторскую диссертацию в Утрехском университете (Голландия), став доктором философии и медицины. В Россию Эрскин прибыл в 1706 г. и был принят на государственную службу, где отвечал за лекарственное обеспечение русской армии. Вскоре его приблизил к себе князь , которого Эрскин повсюду сопровождал в течение семи лет. Профессиональные качества доктора были замечены и оценены не только светлейшим князем. На старательного шотландца обратил внимание царь. В 1713 г., когда скончался лейб-медик Петра Иоганн Донель, именно Роберту Эрскину было предложено занять освободившее место. Наслышанный о больших практических знаниях Эрскина, Петр оказывал большое доверие новому лейб-медику, строго следовал его рекомендациям, брал доктора в военные походы и многочисленные поездки. Петр доверял Эрскину не только заботу о своем здоровье. Помимо непосредственной службы при дворе врач-иностранец решал вопросы государственного порядка. Петр лично ему поручил возглавить Санкт-Петербургскую походную канцелярию. Не последнюю роль доктор сыграл и при подготовке нового Военного Устава, где подробно расписывались обязанности военных и полковых медиков.

В 1716 г. доктор Роберт Эрскин был объявлен действительным статским советником и получил должность архиатра, т. е. стал главой Медицинской канцелярии, ведавшей управлением всех медицинских учреждений в стране, главного на лестнице чинов в медицинской службе. Теперь на нем лежала ответственность за порядок во всей медицинской сфере российского государства. Не оставляя своей главной должности лейб-медика и следя за самочувствием императора, Эрскин с большой энергией взялся за решение вопросов назначения и увольнения докторов и лекарей, обустройства больниц и госпиталей, открытия госпитальных школ и поставкой необходимых лекарственных средств. В тогдашней России действовали два центра управления отечественной медициной. Новый в Петербурге (Аптекарская медицинская канцелярия) и прежний (Аптекарский приказ) в Москве. Архиатру полагалось управлять обоими учреждениями. Стараниями доктора Эрскина недалеко от Петербурга, на Большой Охте, был открыт целебный источник минеральной воды.

Часто врач общался с царем в неформальной обстановке. Не раз бывал с ним на званных обедах, приемах, сопровождал Петра в поездках. Вместе с Эрскином Петр присутствовал на операции парижского профессора анатомии, который в их присутствии сделал операцию по удалению катаракты 65-летнему инвалиду. Первым, кого увидел прозревший пациент был русский царь.

Эрскин был назначен царем первым начальником и главным хранителем открывшейся Кунсткамеры, приобретал для музея экспонаты, следил за сохранностью. Петр выкупил огромную библиотеку Эрскина, содержащую около 4 тысяч книг. Нередко доктор выполнял поручения научного характера - он вел переписку с Лейбницем о возможности изобретения вечного двигателя. При этом, он успевал заниматься еще и личными торговыми делами, успешно вкладывая деньги в Ост-Индскую кампанию. Внезапная смерть в декабре 1718 г. доктора Эрскина стала несчастьем для царя. Он лично шел за гробом, неся восковую свечу до самой могилы доктора в Александро-Невском монастыре, где была похоронена мать царя.

Ближайшим помощником Эрскина был молодой доктор Лаврентий Блюментрост-младший (сын придворного доктора Лаврентия Блюментроста, служившего еще при отце Петра). Он изучал медицину в университетах Лейдена и Оксфорда. Вернувшись в России, он исполнял обязанности лейб-медика сестры царя – Натальи Алексеевны. Эрскин привлек молодого доктора к себе в помощники, поручив ему заботу о Петре и после смерти лейб-медика сменил его на этом посту. Кроме того, он заведовал Кунсткамерой и царской библиотекой. Доктор , немало содействовавший открытию Академии Наук (1725), стал ее первым президентом.

После смерти Петра I и Екатерины I лейб-медик впал в немилость и был отстранен от придворной службы. Он уехал в Москву, где продолжил врачебную практику. Позже занял должность директора Госпитальной школы и стал главным доктором Московского военного госпиталя. В 1754 г. его назначили куратором создававшегося тогда Московского университета, но через год в возрасте 63 лет он умер, не успев проявить себя на этой должности.

Его родной Иоганн Блюментрост (Иван Лаврентьевич) учился медицине в Кенигсберге и Галле, куда его послал за свой счет царь Петр. Там Иоганн защитил диссертацию (1702) и стал доктором медицины. Вернувшись в Россию, он сначала был личным врачом царя сопровождал его в поездках, а позже лейб-медиком царевича Алексея и младших царевен. Он деятельно взялся и за решение государственных дел, предложив царю свой проект преобразования медицины в России. Став архиатром, принимал самое деятельное участие в реформировании сферы здравоохранения в России. Благодаря его стараниям, появились новые аптеки, госпитали, больницы. В 1728 г. им была учреждена лечебница при Московской придворной аптеке для приходящих больных. С его именем связано открытие минеральной воды в окрестностях Петербурга и в Олонецкой губернии. Пробы воды делал лично доктор Блюментрост, дав заключение о ее целебных свойствах. Настойчиво рекомендовал царю начать строительство курорта на месте открытого источника железистых вод.

Как и у его брата, карьера молодого доктора, удачно начавшись, в дальнейшем сложилась печально. Через 8 лет после назначения на должность архиатра его уволили со службы (несправедливо обвинив в неискусном лечении умершего от оспы императора Петра II), отлучили от двора. В возрасте 80 лет Иван Лаврентьевич Блюментрост умер в Петербурге, практически забытый всеми.

С именем императрицы Анны Иоанновны связаны имена придворных медиков грека Антона Севасто, родившегося в Италии и изучавшего медицину в Падуе, а также немца Иоганна Ригера из Пруссии, известного своими интригами при дворе, рекомендованного царице графом А. Остерманом, получившего должность архиатра не без помощи герцога Бирона. Большую известность при дворе получил доктор Иоганн Бергард Фишер из Любека, защитивший диссертацию в Лейденском университете. Успешно практикуя в Риге, Фишер пользовался большим уважением среди горожан, о чем стало известно вдове герцога курляндского (будущей императрице). Доктора несколько раз приглашали для консультаций к Анне Иоанновне. Став императрицей она предложила доктору переехать в Петербург, став ее лейб-медиком. Вскоре Фишер занял освободившееся после Ригера место архиатра. В отличие от своего предшественника, прославившегося доносами на коллег и беззастенчивой компиляцией их научных трудов, доктор Фишер был большим знатоком своего дела, умело сочетая врачебную практику с административной работой.

Нередко к числу штатных придворных врачей присоединялись доктора, приглашенные на короткие сроки (по контракту). Одним из таких лейб-медиков был доктор Готлиб Листениус, с которым Анна Иоанновна подписала в 1739 г. контракт на четыре года.

После ее смерти (1740) весь штат лейб-медиков стал подчиняться ее племяннице Анне Леопольдовне, объявленной регентшей при малолетнем (двухмесячном) императоре Иване VI. В свое недолгое правление Анна Леопольдовна успела составила «Краткие наставления… лейб-медикусам», утвержденные 5 ноября 1740 г., где говорилось, в частности: «К сему управлению две персоны определяются, а именно архиатр Фишер первым, а доктор Ребейра Санхец вторым лейб-медикусом, за что им годового жалованья каждому по 3 000 рублей, кроме свободной квартиры, стола и экипажу определено». Лейб-медикам вменялось в обязанность принятие коллективных решений в лечении младенца-императора, ведение специального журнала, а также забота о здоровье родителей императора. Им разрешено было лечить других лиц двора, но только в свободное время.

, вошедшей на престол осенью 1740 г., в истории придворной медицины тесно связано с именем , в России прозванного Иваном Ивановичем. Потомок старинного французского дворянского рода, Лесток родился в 1692 г. Германии. Хирургии его научил отец, лейб-хирург. В 1713 г. Лесток приехал в Россию и стал лейб-медиком царицы Екатерины I. Петр вскоре выгнал его и выслал в Казань по жалобе на неосторожное поведение с дочерью одного придворного служителя. В столицу Лесток вернулся уже после смерти Петра и его жены и сразу был назначен лейб-медиком цесаревны Елизаветы Петровны. Ловкий придворный интриган, кутила. Как пишет Соловьев: «Деятельный, веселый, говорливый, любивший и умевший со всеми сблизиться, всюду обо всем разведать, Лесток был дорогой человек в однообразной жизни двора опальной цесаревны»[42]. Елизавета охотно доверяла ему свои тайны. Лесток был одним из инициатором и активным участником дворцового переворота, приведшего Елизавету на трон. Позже в изгнании он рассказывал французскому путешественнику, что долго не мог убедить Елизавету начать переворот. Исход решили картинки, нарисованные наскоро на игральных картах – на одной Елизавете обрезали волосы в монастыре, на другой - она вступала на престол в окружении народа[43]. Став императрицей, Елизавета пожаловала Лестоку «за особливые и давние заслуги и чрезвычайное искусство» звание первого лейб-медика в ранге действительного статского советника, а также назначила его архиатром и директором медицинским факультетом с жалованием в 7 тыс. рублей. Это был не единственный источник доходов доктора. Тонкая дипломатическая игра при французском и английском дворах приносила стабильные гонорары. Лесток приобрел невиданный вес при дворе и имел безграничное доверие императрицы. Именно ему была дана привилегия «пускать кровь» царице. Имея при дворе немало противников, он, заручась поддержкой Елизаветы, распоряжался не только судьбами российских подданных, но и самой России. Лесток был одним из тех, кто принял деятельное участие в выборе невесты Петру III. Вместо дочери польского короля Марианны (предложенной Бестужевым), в Россию была привезена Софья Фредерика Ангальт Цербская. Если бы доводы Лестока оказались неубедительными («Принцесса из сильного дома вряд ли будет склонна к послушанию»), у России не было бы императрицы Екатерины Великой. Но и сам доктор не избежал насмешек судьбы. Оболганный врагами, в 1748 г. Лесток был арестован, подверг­нут ужасным пыткам, был безвинно осужден, лишен всех чинов и званий, в том числе и звания лейб-медика (хотя это звание давалось пожизненно). Лесток был выслан из Петербурга и отправлен в ссылку, восстановлен же в правах он был лишь в царствование Петра III (1761) и через шесть лет в возрасте 75 лет скончался.

Еще одним лейб-медиком императрицы Елизаветы был Герман Каау Бургав (Буэргав), он тоже, как и Лесток, был из семьи медиков. Родился в Гааге в 1705 г., окончил Лейденский университет, стал доктором медицины, имел обширную частную практику в Голландии, был приглашен в Россию и по личной рекомендации Лестока стал лейб-медиком императрицы.

В штате личных докторов императрицы состоял известный доктор Кондоити, грек по происхождению. Ее лейб-хирургом был француз-эмигрант Фузадье, который не раз пускал императрице кровь, что приносило ей облегчение. В последние годы правления Елизаветы Петровны за ее самочувствием следили несколько придворных врачей-немцев – Монсей, Шилинг и Круз. 17 ноября 1761 г. императрица почувствовала лихорадочные припадки, но после принятия лекарств оправилась. 12 декабря Елисавете стало опять дурно – началась жестокая рвота с кашлем. Медики решили отворить кровь и очень испугались, заметив ее сильное воспаление. 22 декабря в 10 часов вечера ее состояние ухудшилось и врачи заметили явные признаки решительного ухудшения здоровья императрицы (рвота с кровью, кашель). Агония продолжалась всю ночь и большую половину другого дня. В полдень двери растворились и всем стало ясно, что это значит.

В правление Екатерины II штат придворных врачей расширился. Как и прежде, помимо профессиональных способностей от лейб-медиков требовались личная преданность, но еще большей ценностью считалось умение хранить дворцовые тайны. Сразу после переворота, освободившего трон для жены императора, в Ропшу к свергнутому Петру III были отправлены придворный врач голландец Людерс и хирург Паульсен. Интересно отметить, что доктора прибыли уже не с лекарствами, а с хирургическими инструментами (для вскрытия тела), не надеясь застать пленника в живых. Насильственная смерть императора не вызвала у них удивления, молчание же – было частью их работы. За время правления императрицы лейб-медики были не только свидетелями многих придворных интриг, но нередко и их прямыми участниками. В дворцовые тайны были посвящены занимавшие важные посты при дворе немецкий врач и Брандау, образованный и умелый доктор. Известно, что Екатерина II в своей дипломатической переписке пользовалась посредническими услугами своего корреспондента – ганноверского лейб-медика Иоганна Георга Циммермана.

В написанных Екатериной «Записках», есть немало упоминаний о докторе Бургаве, который лечил молодую принцессу. Екатерина вспоминает, что во время ее пребывания в Москве в 1744 г., она была вынуждена прятаться целыми днями в своей комнате «из-за необыкновенного количества прыщей, выпавших на лице». Лечение было долгим, пока однажды, как пишет императрица, - доктор не «вытащил из кармана маленький пузырек талькового масла и велел мне капнуть одну каплю в чашку воды и мочить этим лицо». Уже через 10 дней Екатерина смогла показаться на людях[44]. Верным и преданным ей оставался лейб-хирург француз Гюйон. Он сопровождал Екатерину на прогулках, присутствовал на уроках верховой езды. Правда, большим мастерством он не отличался и свидетельством тому – история о больном зубе, который мучил ее более четырех месяцев и который она все-таки решилась вырвать. Бургавом был приглашен Гюйон. «Я села на пол, - пишет Екатерина, - Гюйон рвал мне зуб, но в ту же минуту, как он вырвал его, глаза мои, нос и рот превратились в фонтан, изо рта лила кровь, из носу и глаз вода». Оказалось, что Гюйон вместе с зубом «оторвал кусок нижней челюсти». «Я очень страдала», - вспоминает императрица[45].

До самой смерти Екатерины при ней находился лейб-медик Роджерсон. Он лично пускал кровь императрице, получая за это дополнительную плату – каждый раз по 2 тысячи рублей. За несколько дней до ее кончины доктор советовал сделать кровопускание, чем рассердил Екатерину, которая упрекнула его в жадности к деньгам. Обиженный доктор ушел, а вскоре с императрицей случился удар, от которого она так и не смогла оправиться. Уже умирающей императрице Роджерсон все-таки пустил кровь, приложил к ногам «шпанских мушек», но это не помогло.

Нередко Екатерина II приглашала из-за границы дипломированных врачей-иностранцев. Так, с именем приехавшего по просьбе императрицы английского доктора Томаса Димсдаля связано событие, наделавшее много шума в столице в 1768 г. В то время оспа опустошала города России и Европы. Но сторонников оспопрививания было мало. Против выступали не только отцы церкви, но даже врачи. Искусный доктор Димсдаль, который уже привил оспу 6 000 человек, сохранив им жизнь, был специально выписан из Англии для того, чтобы сделать прививку от оспы русской императрице. Это случилось 12 октября 1768 г. Тогда же оспа была привита и великому князю Павлу Петровичу, сыно императрицы. Ее примеру последовала большая часть столичной знати. В ноябре проблему оспопрививания специально обсуждал Сенат. Было отправлено специальное поздравление Екатерине по случаю привитой оспы. Отвечая сенаторам, императрица писала, что «своим примером желала спасти от смерти многочисленных моих верноподданных, кои, не зная пользы сего способа, оного страшася, оставалися в опасности»[46]. Доктор Димсдаль был пожалован в бароны. Ему было присвоено звание лейб-медика ,а также звание действительного статского советника, пожалована ежегодная пенсия в 500 фунтов стерлингов за то, что «весьма попечительно, искусно и счастливо прививал оспу и разрушил для пользы всенародную гидру предубеждения относительно к сей поныне столь бедственной болезни»[47]. Не оставлен без внимания и семилетний Александр Маркок, от которого была взята оспенная материя для императрицы, пожаловано было дворянское звание, причем из Маркока мальчик был переименован в Оспенного.

Позже доктор Димсдаль писал Екатерине, что назначенная ему пенсия доставляется ему беспорядочно, что деньги, ему переданные, русское посольство в Лондоне издерживает на свои нужды. Екатерина с крайним неудовольствием писала русскому послу об этой неприятности и позже посол Мусин-Пушкин был переведен из Лондона в Стокгольм. Эти неприятности, впрочем, не помешали приехать Димсталю во второй раз в Россию и по просьбе Екатерины привить оспу ее внукам – великим князьям Александру и Константину.

В течение XVIII в., вплоть до Павла I, у каждого из российских им­ператоров и императриц было не более 10 лейб-медиков, при этом некото­рые из них служили последовательно не одному, не двум, а нескольким императорам.

Образцом преданного служения российским императорам стала судьба доктора . Он был лейб-медиком императоров Павла I и Александра I, успев сделать в России головокружительную карьеру. родился в 1768 г. в Шотландии и, прибыв в Россию, стал полковым лекарем, где поразил отцов-командиров своим хирургическим мастерством. Вскоре о полковом хирурге доложили управителям императорского двора, и он был назначен сначала придворным опера­тором (1798), затем— лейб-хирургом (1799). В 1814 г. ему было пожаловано звание лейб-медика и чин действительного тайного советника. Личные и профессиональные качества доктора-иностранца сделали Виллие главным военно-медицинским инспектором русской армии, а позже директором медицинского депар­тамента Военного министерства и президентом Медико-хирургической акаде­мии.

Между прочим, с занимаемой Виллие должностью придворного опера­тора связан рассказанный литературный анекдот, основан­ный на некотором сходстве — при просторечном произношении — слов «оператор» и «император»: «Лекарь Вилье [...] был ошибкою завезен ямщи­ком на ночлег в избу, где уже находился император Павел, собиравшийся лечь в постель. В дорожном платье входит Вилье и видит перед собой государя. Можно себе представить удивление Павла Петровича и страх, овладевший Вилье. Но все это случилось в добрый час. Император спраши­вает его, каким образом он к нему попал. Тот извиняется и ссылается на ямщика, который сказал ему, что тут отведена ему квартира. Посылают за ямщиком. На вопрос императора ямщик отвечал, что Вилье сказал ему про себя, что он «анператор». «Врешь, дурак,— смеясь сказал ему Павел Петрович,— император я, а он оператор». «Извините, батюшка,— сказал ямщик, кланяясь царю в ноги,— я не знал, что вас двое»[48].

Как известно, на придворных врачах лежала ответственность не только за состояние здоровья императоров при их жизни, но и печальная участь отвечать за сохранность царского тела после смерти и в дни похорон. Траурная церемония прощания с государями длилась 40 дней. Все это время тело монарха было выставлено для всеобщего обозрения. Верно служа императору Павлу I при жизни, доктор Я. Виллие исполнил свой долг лейб-медика и в день его смерти. После страшной ночи дворцового переворота с 11 на 12 марта 1801 г. он с еще двумя приглашенными врачами и , приводил в порядок изуро­дованный труп императора. Его гримировали, подкрашивали, запудривали кровоподтеки и ссадины, закрывали галстуком шею, где были видны следы удушения, пытались скрыть под полями шляпы проломленный висок. При этом, согласно своей профессиональной этики, ни разу позже не обмолвясь о том, что они видели в спальне Павла.

С той страшной мартовской ночи стал лейб-медиком сына убитого Павла – Александра I и в течение почти 25 лет исполнял обязанность его личного врача.

Все Романовы отличались большой любовью к путешествиям. В обязанности лейб-медиков входила забота о здоровье государей и во время их поездок по стране и во время военных походов. Страстным путешественником был Александр I. Во всех заграничных походах его сопровождал личный врач Я. Виллие. Он был рядом с императором и во время сражения на Аустерлице 20 ноября 1805 г. Доктор рисковал не меньше других. Когда под ним была ранена картечью лошадь, помня о личном долге перед императором, он, сменив лошадь, оставался на передовой рядом с царем.

Вместе с другими врачами (, К. Стофрегеном и др.) сопровождал Александра и его последнюю поездку в Таганрог. Обладая хорошим здоровьем, Александр не много забот доставлял докторам. Даже начавшуюся после поездки в Крым лихорадку никто не воспринял всерьез. Только когда болезнь зашла уже далеко, император стал принимать лекарства, от которых прежде отказывался. Доктор считал, что у царя крымская лихорадка, но много позже историки выяснили, что это было симптомы брюшного тифа. Неожиданная смерть императора вдали от столицы вызвала много слухов и легенд. Заговорили о «старце Федоре Кузмиче», в обличье которого скрывался бывший император Александр, всех обманув своим исчезновением. Все эти разговоры теряют вес, когда говорят документы. Весь ход болезни был тщательно запротоколирован. Помимо дневниковых записей приближенных императора, доктор Виллие вместе с хирургом Тарасовым вели поденные записи течения болезни. Более того, сохранился акт паталого-анатомического вскрытия за десятью подписями, среди которых была и подпись доктора Виллие.

Дожив до глубокой старости, доктор Я. Виллие был признанным авторитетом не только среди придворных врачей, но и во всей российской медицине. Когда в возрасте 86 лет лейб-медик скончался, благодарные россияне поставили врачу-иностранцу памятник.

В царствование Александра I и Николая I количество лейб-медиков увеличилось в 2,5-3 раза. При Николае I появились первые почетные лейб-медики, вначале их было немного - всего 9 человек. В отличие от других придворных чинов, которым с эпохи Николая I было отменено денежное жалование «как бы для того, чтобы мыслию о материаль­ной выгоде не омрачать блеска столь близкого к престолу звания»[49], лейб-медики продолжали получать весьма приличное содержание, не говоря уже о дорогих подарках и других знаках императорского благоволения.

Одним из тех, кто отвечал за здоровье императора Николая I был доктор , служивший императору до последнего дня его жизни. Старания доктора не осталась без внимания царя. Специально для Николай своим указом ввел должность «лейб-медик консультант».

Именно этот доктор предупреждал царя о возможной простуде при поездке на смотр полка в манеж. Царь пренебрег советами врача и уже к вечеру слег с воспалением легких. Именно Мандт вынужден был сказать императору всю правду о его состоянии, напомнив об их давней договоренности – если доктор заметит, что жизни царя грозит опасность, он непременно предупредит монарха. Все дни во время болезни Николая доктор Мандт находился у его постели, т. к. именно ему государь доверял больше других. Придворные доктора были бессильны, болезнь прогрессировала очень быстро, никакие предложенные средства не помогали.

В записках фрейлины Тютчевой есть интересное упоминание о последних часах Николая и его похоронах. Император на случай смерти оставил подробное указание, где среди прочего желал, чтобы его набальзамировали по «системе Галоло» - электрическим током, пущенным через небольшой надрез в артерии шеи. Император также просил, чтобы время прощания было сокращено, «дабы не множить скорбь». Недолгое, по воле покойного, время прощания с телом вызвало слухи в столице о том, что император был плохо набальзамирован и тело стало портиться. К этому добавились разговоры о том, что императора отравили, во всем винили доктора Мандта, которому давно при дворе не доверяли[50]. Император же, напротив, до самого последнего дня относился с большим доверием к доктору Мандту. В своем завещании он «душевно благодарил» своих лейб-медиков Аренда, Маркуса, Мандта и Рейнгольта за их труды.

Между тем, положение доктора Мандта при дворе было небезопасным. Спасаясь от слухов о причастности к смерти императора, он вынужден был тайно бежать из России.

Больше всего лейб-медиков (50 человек) насчитывалось при императоре Александ­ре II. Скуповатый Александр III заметно сократил штат лейб-медиков, а из оставшихся больше половины были почетными лейб-медиками. (Числившимся на службе, но не служившими).

При дворе последних императоров большинство должностей лейб-медиков занимали талантливые российские врачи. Гордостью отечественной медицинской науки стала династия знаменитых придворных врачей Боткиных. Сергей Петрович Боткин долгое время был лейб-медиком Александра Ш, следил за здоровьем его детей и жены. Дело отца продолжил его сын, ставший тоже лейб-медиком. Известным лейб-хирургом был , не меньшим авторитетом пользовался московский профессор Захарьин и др. Вместе с тем, в штате придворных медиков состояли по-прежнему и иностранцы, только в отличие от прежних, это были потомки давно обрусевших родов, сохранивших свое иноземство в именах и фамилиях - Генрих Рейн, Эльмар Фишер, Густав Гирш и др.)

Для особых случаев приглашались врачи из Европы. Когда император Александр III серьезно простудился во время охоты в Беловеже и у него случилась сильнейшая лихорадка, усилия придворных врачей результатов не давали. Спешно из Берлина был приглашен доктор Эрнст Лейден, профессор Кенигсбергского, Стратсбургского и Берлинского университетов, Один из лучших европейских специалистов по болезням почек. У царя был нефрит, но он долгое время не сознавался в своей болезни. Врачи забили тревогу, когда все признаки болезни были на лицо. У царя стали отекать ноги. А во время очередной простуды, когда ему была прописана ванна, у него пошла горлом кровь, сделался обморок. Ему прописали ванну в 28 градусов, а он открыл кран с холодной водой и довел до 20 градусов[51].

По воспоминаниям , министра Александра III, позже встречавшемся с Лейденом в Берлине, «император в медицину не верил и был одним из самых непослушных пациентов, с которыми ему приходилось иметь дело[52]. Витте пишет, что «…вообще в царской семье есть какой-то странный – не то обычай, не то чувство – не признаваться в своей болезни и по возможности не лечиться… эта привычка у императора Александра III была особенно развита»[53].

Его сын Николай II за годы своего царствования вновь значительно расширил штат лейб-медиков, в основном за счет почетных лейб-медиков, составлявших две трети от общего числа. Число придворных докторов объяснялось постоянными болезнями императрицы, а потом еще добавившейся непоправимой бедой – рождением больного наследника, страдавшего гемофилией.

Особым авторитетом и пользовался у царской четы придворный акушер - доктор Дмитрий Отт, помогавший царице при рождении четырех дочерей и сына. Это был талантливый и энергичный врач-новатор. Его стараниями в Санкт-Петербурге была построена лучшая клиника для рожениц, где палаты были оборудованы с учетом последних достижений медицины. По личному распоряжению доктора на всей мебели в палатах были закруглены углы, а все будущие мамы должны были в обязательном порядке слушать классическую музыку, для чего в каждой палате были установлены специальные устройства. Нередко придворный доктор лично вел прием пациенток клиники и участвовал в особо сложных операциях. Он оставил большое научное наследие – статьи, посвященные акушерской практике в России, работы по разным разделам медицины.

Царь Николай, живо интересовавшийся успехами медицины, нередко прислушивался к советам европейских знаменитостей. Частые мигрени императрицы пробовали лечить по рекомендациям доктора Жана Мартена Шарко, профессора Парижского университета, возглавлявшего кафедру невропатологии. Неизвестно, приходилось ли супруге царя пользоваться «душем Шарко», но советы французского доктора принесли значительное облегчение. Впрочем, не все врачи-иностранцы имели безупречную репутацию. Так, в 1889 г. в Петербург из Европы был приглашен специально для императрицы Александры Федоровны, страдавшей болезнью нервов, доктор Льюис, которого современники открыто называли его шарлатаном[54].

Много разговоров вызвало в придворных кругах и в прессе появление при царском дворе доктора Филиппа. Увлечение императрицы спиритизмом, а также страстное желание Александры Федоровны подарить Николаю сына-наследника – вот главные причины интереса царской четы к французу из Лиона, чье настоящее имя было Низьер Вашоль. Известный своими спиритическими сеансами и предсказаниями этот врачеватель так и не получивший медицинского диплома во Франции, был приглашен в Россию и тепло принят царскими родственниками. Несколькими спиритическими сеансами и показами магических упражнений доктор Филипп произвел огромное впечатление на императрицу. Ее доверие к спириту было столько велико, что некоторые сеансы «исцеления» проводились прямо в царской спальне. , вопреки всем законам, через высшие чины военного министерства француз Филипп получил российский диплом доктора медицины Петербургской военно-медицинской Академии! Обнадежив императрицу в действенности предложенного им лечения, доктор Филипп активно практиковал лечебные сеансы магии, после которых склонная к мистицизму и экзальтации императрица чувствовала себя выздоровевшей и помолодевшей. Доктор-маг обещал не только полное исцеление от мигрени и «от нервов», но и обещал скорое решение деликатной проблемы - рождение сына. Очень скоро по дворцу поползли слухи том, что императрица ждет наследника. Все иллюзии развеял лейб-акушер Дмитрий Отт. Радость ожидания сменилась горечью разочарования – супруга царя оказалась беременна… мечтой. Раскрывшаяся правда поставила точку в придворной жизни доктора Филиппа. Он со скандалом был изгнан из дворца и из России. Прошло совсем немного времени и его место при дворе занял доморощенный целитель – Григорий Распутин.

Последним придворным доктором последнего российского императора был упомянутый уже , оказавшийся верным царю и после его отречения. Это он, русский доктор, оставив семью и детей, верный профессиональному долгу, последовал за Николаем Романовым в ссылку и, спустившись вместе с царской семьей в темный подвал екатеринбургского дома, в июле 1918 г. был расстрелян вместе с ними.

Вся история жизни русских царей тесно связана с именами их личных врачей, большинство которых были иностранцы, разделивших свою судьбу с судьбой российских самодержцев и ставших не последними персонажами российской истории.

[1] Нахапетов -медики российских императоров. Вопросы истории. 1999. №6. С.67-97

[2] См.: Русская медицина - так начиналась… В сб.: Книга исторических сенсаций. М., Раритет. 1993. С.178.

[3] Соловьев России с древнейших времен. Сочинения в восемнадцати книгах. М., 1988. Книга II С.39.

[4] Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей. М., 1994. С.157.

[5] Карамзин государства Российского. М., 1988. Книга вторая. С.119-120

[6] Костомаров . соч. С. 164.

[7] Соловьев . соч. Кн. III С.176.

[8] С.20.

[9] Там же. С.20.

[10] Кн. III С. 278.

[11] Костомаров . соч. С.221

[12] Мирский России XVI – ХIХ веков. М., 1996. С.10.

[13] См.: Симонов Ивана IV Арнольф: исторический миф и исторический факт // Вопросы истории. 1998. №5. С.106-114.

[14] Царь-палач. Грозные времена Грозного. Казань, 1998. С.166.

[15] Карамзин государства Российского. М., 1994. Т.9. С. 75.

[16] Т.9 Гл. 3 С.111.

[17] Царь-палач…. С.148.

[18] Платонов и Запад. М., 1999. С.38.

[19] Джером Горсей Записки о России. XVI - начало XVII в. М., 1990. С.74.

[20] Карамзин государства Российского. М., 1989. Т. IX. Гл. VII. С. 248.

[21] Платонов Годунов. М., 1999. С.222.

[22] Мирский . соч. С.15.

[23] Карамзин к Т. Х Гл. 4. С.84.

[24] Соловьев . соч. кн. IV. С.374.

[25] Там же.

[26] Т. Х Гл.4. С.84.

[27] Х1 Гл.1. С.53.

[28] Иностранцы о древней Москве. М., 1991. С.188.

[29] Х1, Гл.2. С.97.

[30] 9 Гл.2 С.58

[31] Костомаров . соч. С. 363.

[32] Х1 Гл.4. С.181.

[33] Там же.

[34] Цит. по: Яровинский . соч. С.44.

[35] Цит. по: Там же С.48-49.

[36] Соловьев . соч. Кн. V С.241

[37] Там же с. 242

[38] Там же.

[39] Платонов и Запад. С.124.

[40] Яровинский Указ. соч. С.52.

[41] Мирский . соч. С. 49.

[42] М, Указ. соч. Т. XI кн.22. С.97.

[43] Там же. С.120.

[44] Сочинения Екатерины II. М., 1990. С.86.

[45] Там же. С. 99.

[46] Соловьев . Соч. Кн. XIV. Тт.27-28. М., Мысль. 1994. С.267.

[47] Там же.

[48] Цит. по: Нахапетов . соч. С.104

[49] Нахапетов . соч. С.102.

[50] Тютчева . В кн. «Николай первый и его время.» В двух томах. М., 2000. Т.2. С.403.

[51] Богданович последних самодержца. Дневник. М., 1990. С.193.

[52] Витте воспоминания. М., 1991. С. 295.

[53] Там же.

[54]Богданович . соч. С.110.