КОРОЛЬ ТАНЦУЕТ В МОЛОДЁЖНОМ
Недавно услышал удивившую меня фразу: Бабель был не русский (видимо, еврейский) писатель, писавший по-русски. Нет, Бабель был и остается русским писателем, и не только потому, что писал по-русски.
Однажды после долгого перерыва открыл его сборник, прочел пару рассказов и понял, что встречал уже где-то этот завораживающий ритм, эту образность, метафоры и повторы. В это трудно поверить – в "Слове о полку Игореве"! Но "Слово" ‑ наша общая древняя колыбель. А если поискать родство поближе? Вот традиционный русский сказ, где действуют фантастические персонажи. Но и герои Бабеля не совсем живые люди, а почти сказочные фигуры, рожденные фольклором одесской Молдаванки. А еще насмешливо-доверительная интонация рассказчика, который знает больше, чем говорит. А еще торжественное и плавное повествование. Правда, медленное шествие слов в рассказах Бабеля навеяно не меланхолией северной природы, а знойной южной ленью.
В сочную, но пресноватую плоть русского сказа Бабель добавляет не только соль и перец еврейского остроумия, но и все пряности черноморского юга. А это пища или, как говорят в Одессе, кушанье не для всякого желудка, к нему надо привыкнуть. Надо вжиться, вчитаться, вслушаться в музыку бабелевской прозы. Попросту говоря ‑ надо уметь читать.
Нам, нашему поколению повезло, мы были последнее начитанное поколение России. В 50-е, когда мы учились читать, телевидение делало первые шаги, интернетом, что называется, и не пахло, у нас были только книги. Но к двадцати годам классика была прочитана, советская литература, кастрированная цензурой, вызывала зевоту, иностранная доходила редко, и тоже порой в оскопленном виде, а доходивший еще реже, чреватый тюремным сроком, тайком читаемый, «подстольный» самиздат был настольной литературой диссидентских кругов, но не целого поколения.
Но вот настали разбуженные хрущевской оттепелью 60-е годы 20-го века, и начали издаваться запрещенные и искусственно «забытые» авторы. Бабель, Зощенко, Олеша, Платонов, Булгаков, поэты Серебряного века. Изголодавшись, мы буквально пожирали эти сокровища. Но настольной книгой для меня и моих друзей стали «Одесские рассказы» Бабеля. Почему? Может быть, оттого, что герой рассказов Беня Крик, король одесских налетчиков, был наш сверстник?
Мы помнили рассказы наизусть. Каждый мог начать цитировать с любого места, второй продолжал, третий с нетерпением ждал своей очереди. Было наслаждением повторять эти фразы, где слова расставлены таким загадочным образом, что их нельзя поменять местами. Недаром Бабель по многу раз переписывал рассказы, значит, искал единственную форму, верил, что она существует.
В молодости мне приходилось изучать классическую латынь, и я понял, почему это мертвый язык. Каждая фраза так совершенна, что кажется отлитой в бронзе. На этом языке невозможно разговаривать, его можно только цитировать. То же у Бабеля.
Когда я впервые попал в Одессу, в ту старую, еще не переехавшую на Брайтон-бич Одессу, местный говор меня покоробил, показалось, что это какой-то испорченный Бабель. Хотя одесситы говорили на том же языке, что его герои, чего-то не хватало. Потом я понял – не хватало авторского голоса, создающего особую атмосферу, в которой голоса персонажей звучат естественно, а лишенная этой атмосферы прямая речь повисает в пустоте, кажется голой. Должно быть, поэтому у Бабеля так мало пьес, а те, что есть, редко ставятся. Я знаю одну удачную постановку – инсценировка «Конармии» 1966 года в театре Вахтангова. Спектакль имел успех. Но на стороне театра были неизжитые еще мифы гражданской войны, великие вахтанговские актеры, долгожданная встреча с запретным автором.
Ничего этого не было у режиссера Семена Спивака, когда тридцать лет спустя он решил поставить в Молодежном театре «Закат» Бабеля под названием «Крики из Одессы». Узнав об этом, я сказал себе, что на премьеру не пойду. Рискну предположить, что драматургия Бабеля не сценична, и ее несценичность ‑ это обратная сторона совершенства его прозы. Значит режиссеру придется что-то менять, вмешиваться в текст пьесы. Между прочим, перемена названия обычно и означает такое вмешательство.
Есть правило, которого придерживаются не потерявшие совесть режиссеры при работе с текстом: убирать можно, видоизменять нежелательно, добавлять нельзя. Зная щепетильность Спивака в этих вопросах, я не представлял себе, как он выпутается из этой истории.
И вот пришел день премьеры. Решаю что не пойду, но знаю что все-таки пойду. Зачем? Очевидно, затем, чтобы убедиться в своей правоте, то есть подспудно жду неудачи. Поздравляю, говорю я себе, такого раньше за тобой не водилось! Мысленно даю себе по морде и отправляюсь в Молодежный театр.
И вот я стою в Измайловском садике, смотрю на спешащих в театр людей, заглядываю в их молодые, не испорченные чтением глаза, и думаю: ну как эти мальчики и девочки смогут понять смысл пьесы, воспроизводящей быт еврейского местечка с его жесткими и не очень понятными законами, где говорят на одесском жаргоне, этом живописном языке, который в малых дозах оживляет нормальную речь, но когда говорят только на нем, уже через полчаса ухо, утомленное этой живописностью, перестает воспринимать смысл сказанного? Наконец, как этот зритель, привыкший к мельканию событий в телесериалах, сможет пережить два часа сплошных разговоров, когда, не считая одного мордобоя, практически нет действия, да и сюжета в обычном понимании тоже нет. Впрочем, ходить в театр и вообще потреблять искусство ради сюжета занятие, мне кажется, пустое. В конце концов, чем сюжет «Братьев Карамазовых» отличается от сюжета какого-нибудь глянцевого детектива? Просто в первом случае читателя волнует вопрос – кто кого и зачем, а во втором – кто кого и за сколько?
Короче, мне все было ясно, и когда после звонка зрители перешли в зал, фойе опустело, и настала тишина, я, не желая быть свидетелем унижения любимого автора в любимом театре, направился к выходу. Но уже в дверях кто-то настиг меня, властно развернул, заставил войти в темный зал, сесть и слушать. И противиться было невозможно. Этот «кто-то» была, конечно же, музыка.
У Бабеля в пьесе нет напоминания о музыке, и это понятно, это разумелось само собой. Жизнь еврейского народа невозможно представить без музыки. Больше скажу, не услышав музыку, которая способна плакать на свадьбе и смеяться на похоронах, нельзя постичь душу этого народа.
Разумеется, в спектакле была не только музыка. Была профессиональная, порой блестящая, особенно в танцевальных номерах, работа актеров. Была атмосфера Одессы, и достигалась она, по счастью, не развязным псевдоодесским акцентом, а более интеллигентными способами.
Но чего я не мог понять – как удалось режиссеру так точно соединить музыку – нет, не с тем, что говорилось со сцены, да и зал слушал скорее интонации, а не слова, и даже не с тем, что происходило на сцене. А с тем, что происходило в душах участников той лили иной сцены. Музыка как бы озвучила (прости, Бабель, за дурацкое слово) то, что творилось в их душах. У меня есть этому объяснение, но оно мистическое, а не рациональное. Думаю, что когда режиссер ставил сцену, он слушал (не знаю как, каким внутренним слухом) ту самую музыку, которую слышал автор, сочиняя эту сцену. Мистика? – Да, но не более, чем любой творческий акт. Откуда нам знать, как общаются между собой творческие личности, эти «сыны гармонии», на каких уровнях они встречаются, и по какой дороге приходят к ним слова, звуки, краски, чтобы стать потом поэзией, музыкой, живописными образами?
Сыны гармонии!
Проекты по теме:
Основные порталы (построено редакторами)