Медовые братства, бортные цехи, медовая дань

Медовые братства, бортные цехи, медовая дань

МЕДОВЫЕ БРАТСТВА, БОРТНЫЕ ЦЕХИ, МЕДОВАЯ ДАНЬ

Присягаю... что хочу быть верным и послушным пану старосте бортному, его суду и юрисдикции бортной.

Из присяги бортника

Возникновение первых медовых братств, как и других профессиональных объединений и товариществ в белорусских городах, а позже и в местечках, относится к далекому и, возможно, еще дохристианскому прошлому. В исто­рических памятниках периода Киевской Руси имеется сообщение о приглаше­нии полочанами в 1159 году своего князя Ростислава в Петров день на братчину в Пречистенскую церковь. Отсутствие необходимых сведений не позво­ляет составить даже общего представления об организационной структуре и задачах братств того времени. Об этом мы можем только догадываться, ретроспективно связывая их с братствами белорусского средневековья. К тому же слово «братство» использовалось для названия самых различных1 сообществ людей, объединенных на основе общих интересов и целей.

Следы древних братств просматриваются в такой форме коллективного владения пчелами, как сябрина (товарищество). Совладельцы пасек называ­ли друг друга не только сябрами, но и братьями.

Наиболее широкое распространение братства получили в XV—XVII веках. Прежде всего это обусловливалось социально-экономическими причинами: ростом хозяйственного значения городов, как центров торговли и ремесла, и выделением горожан в особое сословие мещан. Ощутив свою экономическую силу и возросший общественный вес, мещане начинают активно стремиться к освобождению от ряда повинностей, в первую очередь натуральных, которые они до этого несли наравне с сельским населением. Осознание своей сословной полноценности проявилось прежде всего в тенденции выделения мещан из волостной общины. Выход из нее был не одномоментным актом, он растянулся на длительное время и. видимо, проходил в течение полутора-двух веков. Свое желание покинуть общину «люди мозырьские», например, в 1557 году высказали в следующей форме: «Мы, как. люди городские, будем жить торговлей, ремеслом и рекою».

Формирование мещанского сословия в крупных городах Белоруссии завершилось в середине XV века. Выделившись из волостной общины и избавившись таким образом от ряда феодальных повинностей, мещане активизировали борьбу против притеснений городской администрации, в которой наиболее важные и доходные должности занимали представители крупной шляхты.

Злоупотребления воевод, наместников, старост тяжким бременем ложились на плечи городских жителей, и без того обремененных непосиль-ными налогами. Произвол феодалов еще больше усилился после передачи им привилеем 1447 года государственных полномочий по сбору налогов. Особенно тяжелым было положение в частновладельческих городах. Магнаты обладали правом неограниченной власти над мещанами. Владельцы городов единолично творили суд и имели право выносить любой приговор, вплоть до смертной казни. Существование гнета и злоупотреблений адми-нистрации, налагавшей многочисленные поборы на мещан, признавали сами феодалы. Христофор Радзивилл, говоря о Слуцке, отмечал, что «не только город беднел, но также многие нарушения увеличивались (ибо выдумыва-лись разные самовольные поборы с мещан).

Как показывают многочисленные жалобы, не лучшим было положение и в крупных великокняжеских городах. Полочане в 1527 году писали, что воевода «многие ремесные люди... на себе забрал и на себе кажет робити». Гродненский ремесленный люд в 1544. году обвинял старосту в том же: «ме-щан... ремесленников... почти половину города» подчинил себе.

Когда произвол становился особенно невыносимым, мещане переходили к открытым формам борьбы: прямому столкновению с феодалами и восстанию. Волнения полочан в середине XV века привели в 1498 году к освобождению от юрисдикции наместников и старост. Город получил магдебургское право. Жители Мозыря в 1616 году взялись за оружие и напали на замок наместника, требуя распространить власть городской рады на все население города. Уклонявшихся от участия в восстании убивали, их имущество конфисковывали для приобретения оружия, боеприпасов и продуктов. Восстание было подавлено, но вскоре вспыхнуло снова.

Мозырские мещане успокоились лишь тогда, когда правительство удовлетворило их требование. Не без борьбы освободились от произвола феодалов жители Пинска и Орши. Засилие феодальной администрации не только вело к обнищанию городского населения, но и тормозило развитие ремесел и торговли, ослабляя верховную власть. Из года в год уменьшались доходы казны. Дело дошло до того, что Стефан Баторий в 1577 году обратился за помощью к сейму. В своем послании он писал: «И глядя далее на дела рыцарские, на своеволие... и на все другие неурядицы, которые достаточно произвол умножили, что дай боже... к доброму порядку придти».

В борьбе с феодальным произволом значительную роль сыграли в XV— XVII веках братства и цехи. Возникновение последних связано с введением магдебургского права. Оно не определяло направление развития самодеятельных организаций ремесленников, но ускоряло естественный процесс освобождения жителей города от власти феодалов

и переход их в ведение выборных органов самоуправления - городских рад.

Цеховые объединения ремесленников, в том числе бортников и рыбаков, создавались на традиционной основе, сложившейся еще задолго до введения в белорусских городах магдебургского права. Образцом для их организации служили медовые братчины и братства. Именно поэтому ни верховная власть, ни сами ремесленники не видели разницы между братствами и цехами. Так, например, скорняки Клим и Якуб просили виленскую раду утвердить их братство «прикладом» иншых цехов». Подтверждением этому является и то, что при составлении цеховых уставов почти всегда и притом сознательно подчеркивалась преемственность с обычаями, исторически сло­жившимися на местной почве. В уставах и книгах городских рад, куда заносились решения цехов, встречаются многочисленные ссылки на старину: «радити водлуг стародавного звычаю», «согласно древнему обычаю, сущест­вующему между мастерами» и т. д. При заимствовании отдельных положе­ний из практики и опыта западноевропейских цехов их, как правило, всегда приспосабливали к конкретным местным условиям — корректировали: и дополняли в соответствии с издавна существующими правовыми нормами.

Далеко не все братства (братчины), называвшиеся медовыми, объединяли бортников. Большинство из них с пчеловодством не имели ничего общего. Медовыми они назывались лишь только потому, что обладали правом беспошлинно несколько раз в год сытить мед. Созданное в 1458 году виленское| братство скорняков, устав которого подтверждался привилеями 1538 и 1608 годов, имело разрешение изготовлять медовуху перед праздниками. Видимо, медосычение приносило немалый доход, так как на вырученные средства, взносы и пожертвования братчиков содержали школы, больницы (шпiталi), инвалидные дома, хоронили братчиков, оказывали помощь бедным и убогим братьям по ремеслу и вере. Оставшийся воск передавался в братскую церковь на свечи.

Витебские братства издавна пользовались правом строить и содержать «склады — кануны». По крайней мере, привилеи 1551, 1561 и 1619 годом льготу возводить складские помещения называют явлением «вечистым» и «звыклым».

Медовые братства создавались на основе обычного права, в большинства случаев без писаного устава, группировались вокруг церквей и представляли собою полурелигиозные—полупрофессиональные объединения ремесленников. Отсюда их двойственный характер. Наряду с улучшением производства. сбытом продукции и защитой интересов братчиков они занимались и церковно - благотворительной деятельностью. Двойственность задач и целей братств сохранялась и в XVII веке. В одном из писем слуцкого Преображенского братства (1657 г.) подчеркивалось: «Мы братство, как духовное, так и светское...». И это понятно. «Выступление политического протеста под религиоз ной оболочкой, — отмечал , — представляет собою явление, свойственное всем народам на известной стадии их развития».

Возникновение цеховой организации ремесленников связано с введением магдебургского права. Как уже отмечалось выше, на первых порах различие между цехом и братством часто состояло лишь в названии. Впоследствии це­хи развились преимущественно в профессиональные корпорации ремеслен­ников одной или нескольких родственных специальностей, однако им не была чужда и церковно-благотворительная деятельность. Религиозная атмосфера, царившая в цехах, требовала от мастеров, подмастерьев, учеников регуляр­ного посещения церкви, соблюдения религиозных предписаний и нравствен­ных норм, внешней благопристойности.

В присяге цехмистра содержалось обязательство поддерживать «добрые обычаи», чтобы «дурная слава, особенно из-за людей, в пьянстве и безделии пребывающих и бога не боящихся»2, не нанесла цеху ущерба. Цехи вели решительную борьбу с пьянством, прибегая для этой цели к различным санкциям: предупреждению на общей сходке братьев, денежному штрафу, наказанию розгами (хлоста), содержанию в арестантской. За пристрастие к рюмке в Друе ученика ремесленника наказали 15 ударами плети, а сына брестского мещанина Максима Олисиевича в 1624 году за этот же грех приговорили к тюремному заключению.

Интересный обычай существовал в городах: для предотвращения близко­го наказания виновный, предвосхищая вызов, добровольно приходил в раду, каялся и клялся бросить пить навсегда или на несколько лет. При этом в книге ратуши делалась соответствующая запись, в которой тот, кто «предавался пьянству», изъявлял готовность принять любое наказание в случае наруше­ния обязательства: «мают мене до столба привезати, без жадного мило­сердия мене карати».

В отличие от братств, объединявших людей одной веры, в цехи могли входить ремесленники разных вероисповеданий: православные, католики, униаты, лютеране. В XVI—XVII веках в результате изменившейся обстанов­ки, и в частности насильственного насаждения католицизма, функции про­фессиональных объединений переходят к цехам, а братства трансформируют­ся в социально-национальные организации. Под лозунгом защиты право­славной веры они отстаивают родной язык, свою культуру, традиции и обычаи. Поэтому в братства, в отличие от цехов, входили представители различных сословий: мещане, православное духовенство и шляхта, магнаты. Должность старосты Виленского братства длительное время занимал магнат Богдан Огинский.

В бортные цеха входили мещане, у которых были бортные угодья вблизи города, а также мелкая шляхта. Входили ли в эти корпоративные объедине­ния сельские бортники, неизвестно. Бесспорно, подавляющее число пчелово­дов составляли крестьяне. Одни из них жили исключительно за счет бортничества. которым занимались в великокняжеских и частновладельческих лесах. Для других пчеловодство, подобно охоте и рыболовству, было второ­степенным занятием, приносящим дополнительный к земледелию приработок.

Первые освобождались от тягловой службы и жили на выделенной им земле великого князя (господаря) или феодала, вторые — на своей земле, входящей в состав дворища и волостной общины.

При вступлении в цех приносили «Присягу бортника». Она требовала послушания и верности цеховому руководству, его суду и бортной юрисдик­ции, сохранения профессиональных секретов, незамедлительного обличения нарушителей бортного устава и вообще добросовестного исполнения всего, «что надлежит делать и выполнять к умножению достояния бортного». Во главе цеха стояли избираемые на общей сходке бортный староста, подсудок и писарь. Позже в состав руководства вошли два лавника, а подсудка заменил судья.

Бортные цехи, подобно другим аналогичным профессиональным объединениям горожан, например, рыбацкому и пахарскому цехам в Слуцке, братству кормщиков в Витебске, считались объединениями ремеслен­ников со всеми вытекающими отсюда правами и обязанностями. Они имели свой устав, печать и знамя (протесу), представляющее собою шелковое или шерстяное полотнище, отделанное по периметру позументом с махрами. С древка знамени, позолоченного сверху и окрашенного в зеленый цвет снизу, свисали на витых шелковых шнурках парчовые кисти. На обеих сторонах полотнища — изображения святого-покровителя цеха или же копия братского образа.

На знаменах некоторых цехов и братств помещались различные: ремесленные реалии, например, у витебских кормщиков — лодка с рыбаками-апостолами и рыболовные снасти. Знамена выносились во время различных торжественных процессий, с ними бортники шли на войну. Протеса виленского цеха бортников и сейчас хранится в соборе Петра и Павла на Антокальнио в Вильнюсе.

Бортники платили налог, выполняли повинности и пользовались различными льготами и правами. Последние, кстати, определялись не гуманистическими побуждениями власть имущих, а спецификой самого бортничества.

Так, бортникам, имевшим в чужой пуще борти, «вольно лыко на лезиво или луб на лазьбень и на другие бортницкие нужды... столько взять, сколько из лесу на себе вынести может а не возом вывезти» . Им было предоставлено право выбирать в казенных и частновладельческих лесах деревья и вырубать в них борти, ловить рыбу, косить сено, но запрещалось заготовлять дрова, охотиться, брать с собою в лес собаку и ружье, даже любой предмет, которым можно было убить зверя. Если бортное дерево сваливала буря, бортник должен был «улей с бортью выпилить и вывезти, а верховье и комель с кореньями оставить в пуще» . Бортник был владельцем борти, а лес в целом и каждое дерево в отдельности принадлежало казне или частному лицу.

Если в течение трех лет бортник не выпиливал борть, она переходила в

собственность владельца леса.

Регламентировался и срок выполнения отдельных работ. Так, незавер­шенную в течение четырех недель борть мог доделать другой бортник. По нормам народного права, признаваемого копным и гродским судом, она переходила в его собственность.

В качестве единицы налогового обложения выступала не отдельная борть, а бор —не имевший определенных размеров участок леса с 60 бортями. В среднем он занимал площадь в 30—35 квадратных верст, значит борти раз­мешались примерно в 1-1,5 километрах одна от другой.

Форма занимаемого участка леса зависела от рельефа местности, наличия пригодных для выруб­ки бортей деревьев и медоносных растений. Бор иногда вытягивался узкой полосой протяженностью до20—25 километров. Более того, по мере запусте­ния старых бортей и ежегодного изготовления новых, он изменял свои границы и постепенно перемещался в одном из благоприятных направлений. В казенных пущах с каждого бора взималась ручка меда, иногда налага­лись дополнительные повинности, например изготовление определенного ко­личества дубовых бочек и заготовка сена для двора. Взималось осадное — денежный налог в размере 1 копы грошей.

Бортники, как правило, освобожда­лись от тягловой службы, но обязаны были 12 раз в году ходить на толоку, а во время великокняжеской охоты исполнять обязанности осочников. В не­которых местностях бортники сверх медовой дани вносили и дякло — натуральную подать зерном, сеном, пенькою или льном. Кое-где медовая дань взималась и с путных бояр. Даже крестьяне, которые несли тягловую службу, платили дякло и мезлево (подать скотом и птицей), должны были давать «штось пресного меда» в поместье.

Администрация великокняжеских экономии и держав, владельцы частных лесов и арендаторы систематически произвольно увеличивали в корыстных целях медовую дань. Видимо, не случайно Устава земельной реформы 1557 года дважды напомнила (отдельно для западных и восточных воеводств Великого княжества Литовского) о необходимости придерживаться сущест­вующей системы налогового обложения бортничества.

Одновременно предписывалось провести учет всех бортных деревьев в казенных лесах, представить их «ведомость» властям и осуществлять надлежащий контроль за выполнением закона. При проведении реформы крестьяне вместе со шляхетской землей получали и бортные деревья, стои­мость которых они обязаны были оплатить по существующим ценам:, за борть с пчелами 30, а за пустую — 15 грошей, «а хто бы заплаты приняти не хотел, тому вольно борть свою зо пня спустити и взяти».

На бортные угодья в частновладельческих лесах Устава не распространя­лась. Еще до ее издания за них начали взимать медовую дань в половинном размере. Контроль за работой бортников, особенно в период медосбора, осуществляли гаевые и полазники.

Суражские бортники отдавали четвертую часть меда. К XVIII веку В подавляющем большинстве панских поместий была введена половинная подать. Некоторые феодалы обложили медовой данью и домашних пчел, с которых никогда эта подать не взималась. «Такое распределение, — писал в 1780 году польский природовед К. Клюк, живший на Белосточчине. .— тормозило развитие земледелия. Необходимость делиться продуктами пчело­водства с паном не способствовала добросовестному труду. Разве справедли­во... что убогий селянин отдает то, во что пан ничего не вложил?...».

Экономический пресс феодального гнета тяжким бременем давил бортни­ков. Защищая свои права, они требовали соблюдения устоявшихся норм, уважения старины, выступали против произвола и насилия.