«Республиканец в душе», или представления российских консерваторов начала XIX века о самих себе
Одной из базовых категорий древнегреческой культуры было понятие архе – исток, первоначало – не то, что было когда-то и прошло, а то, что продолжает длиться и определяет сущностные особенности некоего феномена. Подобным архе для европейской цивилизации выступает сама греко-римская античность[1], предопределившая специфику дальнейшего развития европейских политических и социальных институтов, норм и ценностей. При этом потребность обращения к античному наследию и осмыслению событий современности сквозь призму его категорий и образов возникала в европейской культуре не всегда, но в определенные периоды (эпоха Ренессанса, Просвещения) и была внутренне связана с востребованностью в обществе гражданских ценностей и – шире – республиканской традиции[2].
В России республиканская традиция была воспринята по преимуществу сквозь призму французского Просвещения, во многом определявшего духовный климат эпохи рубежа XVIII-XIXвв. В качестве объекта изучения в данной статье выбраны фигуры четырех известных интеллектуалов указанного времени – , , и . В связи с тем, что республиканизм по ряду параметров тесно сближается с либерализмом, необходимо отметить, почему он может применяться для анализа мышления и самопрезентации деятелей, традиционно в исторической литературе причисляемых к основоположникам российского консерватизма. Поскольку в России в рассматриваемую эпоху рубежа XVIII-XIX вв. республиканизм, либерализм, консерватизм находились в стадии становления, в теоретическом аспекте республиканизм имеет смысл рассматривать не как идеологию, а скорее как «стиль жизни» и социума, и отдельных индивидов, выстраиваемый по определенным образцам. Очевидно, что этот подход опирается на идеи Х. Арендт, осмыслявшей античный республиканизм как способ организации публичного пространства для явленности и самореализации граждан посредством поступка и слова, обеспечивавший им непреходящее пребывание в памяти потомков[3], а также , определяющего республиканизм как гражданскую культуру, проявляющуюся в нормах, правилах, способах мыслить и повседневных практиках людей[4]. Для республиканской традиции в целом и для российской в частности оказываются важными такие темы, как реализация особой концепции свободы (понимания ее как не-рабства, независимости от произвола и милости других, подчиненности всех общеобязательным законам), гражданская добродетель на античный манер, участие в публичной сфере с целью самореализации и выработки общего мнения по значимым проблемам общественного бытия[5]. Эти темы, а также попытка выстроить свою «я-концепцию» на основе идеальных античных моделей («Аристид», «Алкивиад», «Гораций»[6]) были свойственны изучаемым деятелям, что отразилось в их переписке и мемуарах и причудливо сочеталось с отстаиванием ими традиционных ценностей в публицистических работах.
Базовой категорией в республиканской традиции является понятие свободы. При этом свобода в осмыслении интеллектуалов Нового времени в Европе и рассматриваемой эпохи в России вовсе не обязательно должна была означать отсутствие подданства и республиканский политический строй. Свобода в «неоримском понимании» предполагала независимость государства на внешнеполитической арене и всеобщее неукоснительное следование законам, поэтому монарх, если он не нарушает естественных прав подданных и не становится тираном, «теоретически может быть правителем свободного государства»[7]. В силу этого известная фраза Карамзина: «по чувствам останусь республиканцем, и притом верным подданным царя русского: вот противоречие, но только мнимое»[8], действительно не несет в себе логического противоречия[9]. Подобное понимание свободы обнаруживается и в словах Шишкова о восстановлении свободы европейцев в ходе заграничного похода русской армии: «С одной стороны чуждая власть и мучительство говорит им: вы мои рабы; почитайте за счастие и честь ползать передо мною и отдавать мне все свое имущество. – С другой стороны, глас человеколюбия и кротости вопиет к ним: будьте свободны: продолжайте обогащаться трудами своими; живите спокойно под своими законами…»[10]. Однако подобное восприятие свободы имеет для ее адептов важное последствие в практическом плане: своими действиями и поведением они должны препятствовать скатыванию монархии в деспотизм, т. е. не приумножать собой число «такальщиков» у трона, иметь мужество прямо указывать монарху на его ошибки, быть неподкупными защитниками «общего блага». Именно такой стиль поведения с правящими императорами, согласующийся с представлениями об истинной монархии в трактате «О духе законов» , выбрали для себя изучаемые консерваторы.
Во-первых, в своих эго-документах они (нередко лукавя) подчеркивали абсолютную материальную незаинтересованность и бескорыстие в службе монарху: «Привязанность моя к Императорской Фамилии должна быть бескорыстна: не хочу ни чинов, ни денег от Государя»[11], «подарков не желаем»[12], «сердечно благодарим за всякий знак милости, а не просим и не напрашиваемся»[13] - заявлял Карамзин. «Казна сберегала ежегодно по 30 тыс. рублей моего жалованья, потому что я довольствовался жалованьем по званию 3-го члена Иностранной коллегии, занимая должность канцлера»[14] - сообщал Ростопчин. «Я не испрашивал и не получал никаких наград, которыми других, меньше меня достойных, щедро осыпали…»[15] - заверял своих читателей Шишков. Показал себя истинным Аристидом на русской почве и Глинка: получив в 1812г. 300 тыс. рублей экстраординарной суммы, которой мог распоряжаться по своему усмотрению, он не только в целости возвратил в казну все деньги, но и потратил наследство жены на снаряжение московских ополченцев[16], пожертвовав на военные надобности свои последние серебряные ложки[17]. О бескорыстии Глинки (который сам был небогат, а в иные периоды своей жизни впадал в откровенную нищету) в московском обществе слагали легенды, говорили, что оно «доходило до безрассудства»[18], что писатель «не мог видеть бедного человека, не поделившись всем, что имел»[19], и однажды отдал нищим 50-рублевую банкноту, после чего вынужден был идти к приятелю и просить у него в долг рубль, чтобы не возвратиться домой с пустым карманом[20].
Во-вторых, русские консерваторы, как следует из их текстов и той «я-концепции», которую они в них выстраивали, не желали быть угодниками царей, не намерены были молчать, если видели, что царская политика очевидно противоречит «отечественным пользам» и произвольно нарушает издревле сложившиеся в обществе законы и установления, и с гражданской мужественностью высказывали свое недовольство непосредственно монархам. «…Я не льстил и не ласкал» - с гордостью писал о себе Карамзин[21] («… в продолжение службы моей не унижался я никогда выпрашивать себе что-нибудь, или домогаться до того какими-либо неприличными ласкательствами и угождениями»[22] - будто вторил ему Шишков). Императору Карамзин мог или советовать, как историк, «привратник бессмертия»[23] (по выражению Ростопчина), или требовать от него, как «гражданин» и «патриот»[24]. Для сведения сыновей и потомства Карамзин специально записал, в каком тоне он разговаривал с Александром I, протестуя против намерений императора в отношении Польши: «Ваше Величество, у Вас много самолюбия… Я не боюсь ничего, мы оба равны перед Богом. То, что я сказал вам, я сказал бы вашему отцу… Я презираю скороспелых либералистов: я люблю лишь ту свободу, которой не отнимет у меня никакой тиран… Я не нуждаюсь более в ваших милостях»[25]. Реальной смелостью в разговорах с Павлом гордился Ростопчин, прямо-таки бравировавший в обществе тем, что позволял себе перечить монарху, «которого оспаривать было дело нелегкое и небезопасное»[26]: «Ты прям, да упрям!», - сказал ему однажды Павел во время одной из их размолвок, и эти слова самолюбивый граф тут же избрал своим девизом[27]. Не менее выразительна для характеристики его самосознания фраза из письма к Александру I по поводу московских богоугодных заведений: «…одушевленный единственно честию, не имея другой цели, как пользу общую <…> являюсь один без страха у престола ходатаем несчастных»[28]. Ради «чистого усердия к отечественным пользам»[29] вынужден был перебороть свой страх быть неугодным монархам и «несколько боязливый перед властью»[30] Шишков: «Знаю, что бесполезно покушаюсь на невозможное, но по крайней мере сниму с души моей отягощающее бремя и буду прав перед собою»[31], - так описал адмирал в своих мемуарах результат внутренней борьбы, происходившей в нем, когда долг патриота вступал в противоречие с обязанностью верноподданного. И в этом отношении у него был хороший пример для подражания: Эпаминонд, которого Шишков уподобил отечественному военачальнику , т. к. оба они имели смелость ради любви к Отечеству пойти против воли властей, выражая столь дорогой для него принцип: «Не надейся никогда быть счастлив угрызаемый совестью, и не бойся ничего похваляемый ею»[32]. Глинка в силу своей отдаленности от двора был лишен возможности личного препирательства с монархами, но зато демонстрировал принципиальность своей позиции в спорах с представителями властной элиты: «Я беден, я крайне угнетен обстоятельствами, но за все сокровища света не продам совести моей…»[33], - заявил он графу Милорадовичу; гордо отстаивал свое мнение перед , Ростопчиным, . «Я боюсь толкнуть нищего, но не уступлю самоуправному богатству»[34] - так определил Глинка свою общественную позицию.
Таким образом, обращаясь с критикой к правящим монархам, основоположники российского консерватизма чувствовали себя одновременно и верноподданными (поскольку открыто выражали свою позицию) и добродетельными гражданами, одушевленными идеями «общего блага», что вписывается в «неоримскую» модель свободы. Недаром «Мнением русского гражданина» озаглавил свою записку по польскому вопросу Карамзин, это же слово 8 раз упоминает Шишков в своем «Рассуждении о любви к Отечеству» в положительном смысле и 2 раза – в отрицательном (в смысле «гражданин света» – космополит). Как заметил по поводу карамзинского «Исторического похвального слова Екатерине II», «Оно начинается обращением не к «любезным читателям», а так, будто ее предстоит читать перед многолюдным собранием патриотов: «Сограждане!» <…> Так защищать самодержавие мог только человек, впитавший красноречие Национального собрания»[35]. В этой связи любопытно, что Шишков, не слышавший выступлений революционного Парижа, свою речь перед «многолюдным собранием патриотов», собравшихся на заседание Беседы любителей русского слова, тоже обращает к «согражданам»: «Какой щит тверже единодушия граждан защищающих жен и детей своих?»[36]. По свидетельству , слова «гражданин» часто использовал для самоидентификации Глинка: «проповедовать его [русское направление] он считал своим гражданским долгом: ибо такое проповедывание он находил полезным для государства, которого был гражданином»[37]. В Россию это слово пришло вместе с Просвещением как один из его идейных конструктов. Глинка, к примеру, справедливо связывал его с наследием Великой Французской революции: «В революцию французскую <…> сперва истребили степени чинов, потом вместо вы и господин ввели слова ты и гражданин…»[38]. И Глинка, и поздний Карамзин, и тем более Шишков революцию осуждали, а потому, вероятно, использовали слово «гражданин» в его дореволюционном значении[39] – не в политическом смысле (как претензию на политическую свободу), а в этическом, как указание на личную добродетель, причем в античном духе.
Как отмечал , важную роль в республиканской традиции рубежа XVIII-XIXвв. играл образ Горация и связанный с ним мотив «non omnis moriar», связанный с надеждой на посмертную славу в грядущих поколениях, стремлением навсегда остаться в Истории[40]. Подобная ориентация на посмертную славу очень четко прослеживается в том осмыслении себя и своей роли в ключевых событиях современности, которое было свойственно изучаемым консерваторам. К примеру, Карамзин ощущал себя не только историографом, но и историческим лицом, и, пытаясь расслышать в откликах современников «какой-то глухой голос потомства»[41], посылал будущим читателям свое «приветствие из гроба»[42]. Как свой «нерукотворный памятник» в веках он рассматривал «Историю государства Российского»: «Не хочу писать для лавок: писать или для потомства или не говорить об истории ни слова»[43], - заявлял он в письме к .
Шишков и Глинка считали, что войдут в историю Отечественной войны 1812 года благодаря своей деятельности по «возбуждению духа народного» на борьбу с французами. Вспоминая реакцию французских официальных лиц на тон и направление журнала «Русский вестник», издававший его Глинка писал в своих мемуарах: «Я право не тщеславен, но тут поневоле есть чем похвалиться. После Тильзитского мира на меня первого пал гнев Наполеона»[44]. Чувство сопричастности к истории не оставляло и Шишкова. Поэтому, не получив серебряной медали в память 1812г., дававшейся одним военным чинам, Шишков «крайне тем оскорбился», посчитав недооцененными свои труды в служении Отечеству[45]. В результате Шишков самовольно надел на себя эту медаль и демонстративно явился с ней к императору.
Не менее высоко оценил свою историческую роль в событиях 1812 года Ростопчин. Без ложной скромности граф писал императору, что своими действиями на посту московского главнокомандующего он «спас империю»[46]. Пожар Москвы в его представлении был средством продемонстрировать всему миру «не римскую, а более чем римскую – русскую доблесть»[47]; в духе античности Ростопчин действовал и при организации пожара в собственном любимом имении Вороново, с невозмутимостью древнего римлянина созерцая, как его уничтожает пламя[48]. Из исторической драмы 1812 года он вынес «одно оскорбленное чувство честолюбия»[49] («кроме ругательства, клеветы и мерзостей ничего в награду не получил от того города, в котором многие обязаны мне жизнию»[50]) и поселился с 1816г. в Париже, на манер героев античности, посвятивших себя Отечеству и несправедливо подвергнутых остракизму. Ростопчин с гордостью передавал лестное мнение о себе двора Людовика XVIII: «ваше имя неотделимо от Москвы и представляет героизм и патриотизм, которые составят вашу вечную славу»[51]. Он был убежден, что эта слава переживет его самого и даже детям его гарантирует признательность европейцев[52].
Таким образом, российские консерваторы в своих текстах осмысляли свое публичное поведение в категориях гражданского республиканизма, примеряя на себя излюбленные образы античных героев. При этом модели, по которым они строили свое поведение, были столь узнаваемыми в обществе, что современники без труда их определяли. Вильсон посчитал «римским» поведение Ростопчина в 1812г., князь характеризовал Глинку, проповедовавшего на московских площадях «праотеческие добродетели», «народным трибуном», а декабрист назвал Карамзина «Тацитом». В присущем изучаемым героям сочетании традиционного образа мыслей с антично-республиканским стилем поведения в публичной сфере проявлялся один из «парадоксов» российских консерваторов начала XIX века.
[1] Рябова.
[2] Избранные труды. Теория и история культуры. М., СПб., 2006. С.690-691.
[3] Vita activa, или О деятельной жизни. СПб., 2000. С.72-73, 261.
[4] «Жить Горацием или умереть Катоном»: российская традиция гражданского республиканизма (конец XVIII – первая треть XIX вв.) // Неприкосновенный запас. 2007. № 5.
[5] Res publica: возрождение интереса // Что такое республиканская традиция: Сборник статей / науч. ред. . СПб., 2009. С.8.
[6] Каплун . соч.
[7] Скиннер Квентин. Свобода до либерализма / пер. с англ. ; науч. ред. . СПб., 2006. С.54.
[8] Карамзин статьи и письма. М., 1982. С.186.
[9] О «неоримском» понимании свободы у Карамзина см: Свобода в раннем российском республиканизме: гражданский республиканизм в России и европейская республиканская традиция Нового времени // Что такое республиканская традиция… С.144-151.
[10] Шишков // Шишков труды / ; [сост., автор вступ. ст. и коммент. ]. М., 2010. С.510.
[11] Карамзина // Атеней. 1858. №23. С.481.
[12] Карамзина к . СПб., 1866. С.220.
[13] Там же. С.265.
[14] Вести из Росси в Англию. Письма графа к графу // Русский архив. 1876. Кн.3. С.428.
[15] Шишков … С.561.
[16] Глинка . М., 2004. С.392-393.
[17] Дмитриев из воспоминаний моей жизни / Подготовка текста и примеч. , и . М., 1998. С.98.
[18] Полевой . СПб., 1888. С.238.
[19] Аксаков и театральные воспоминания // Русская беседа. 1856. № 4. С.3-4.
[20] Полевой . соч. С.239.
[21] Карамзина к … С.155.
[22] , . Из семейной переписки // Пушкин и его современники: Сб. науч. трудов. Вып.4(43). СПб., 2005. С.121.
[23] Цит. по: Эйдельман летописец. М., 2004. С.111.
[24] «Ты министр, а я имею назвать себя патриотом» - Карамзина к …С.153.
[25] Там же. С.9. Перевод: Лотман Карамзина. М., 1987. С.306-307.
[26] Сто лет назад. Оденталя к о петербургских новостях и слухах // Русская старина. 1912. № 5. С.412; Вяземский заметки и воспоминания о графе Ростопчине // Державный сфинкс. М., 1999. С.501; Мемуары графини Головиной. Записки князя Голицына. М., 2000. С.196-197, 321-323.
[27] Булгаков о 1812 годе и вечерних беседах у графа Федора Васильевича Ростопчина // Старина и новизна. 1904. Кн. 7. С.100, сноска.
[28] Письмо графа Ростопчина к императору Александру Павловичу // Новонайденные бумаги графа // Русский архив. 1881. Кн.3. С.216.
[29] Шишков ... С.558.
[30] Стоюнин сочинения В. Стоюнина. Ч.1.Александр Семенович Шишков. СПб., 1880. С.65.
[31] Шишков … С.553.
[32] Шишков о любви к Отечеству // Шишков труды / ; [сост., автор вступ. ст. и коммент. ]. М., 2010. С.270.
[33] Глинка … С.404.
[34] Там же. С.419.
[35] Лотман . соч. С.279.
[36] Шишков ... С.269.
[37] Аксаков и театральные воспоминания…С.2-3.
[38] Глинка о словах Господин и Господа // Русский вестник. 1810. № 8. С.125-126.
[39] «Рабы» и «граждане» в Российской империи XVIIIв. // «Вводя нравы и обычаи Европейские в Европейском народе»: К проблеме адаптации западных идей и практик в Российской империи / Отв. составитель . М., 2008. С.107-108.
[40] Свобода в раннем российском республиканизме… С. 152.
[41] Карамзина к …С.299.
[42] Неизданные произведения и переписка Николая Михайловича Карамзина… С.20.
[43] Карамзина к …С.180.
[44] Глинка …С.280.
[45] Шишков … С.561.
[46] Переписка Ростопчина с Александром I // Русская старина. 1893. № 1. С.562. Что именно он «спасал империю», Ростопчин писал и жене: Письма гр. Ростопчина к супруге и дочери // Русский архив. 1901. № 8. С.483.
[47] Вильсон о событиях, случившихся во время вторжения Наполеона Бонапарта в Россию и при отступлении французской армии в 1812 году. М., 2008. С.161.
[48] Отечественная война в письмах современников ( гг.). М., 2006. С.154.
[49] Вяземский заметки…С.503.
[50] Письма графа к // Русский архив. 1863., 2-е изд. С.815.
[51] Correspondance de mon père avec ma mère // Matériaux en grande partie inédits pour la biographie future du comte Théodore Rastaptchine, rassemblés par son fils. Bruxelles, 1864. P.339. См. также: Письма графа к из Петербурга и из чужих краев // Русский архив. 1868. №12. С.1897.
[52] Письма Ростопчина к графу и к его отцу // Русский архив. 1908. Кн.2. С.279.
