Полифония этнонациональных идеологий: в поисках "культурной" модели модернизации

В. УЛАНОВ

ПОЛИФОНИЯ ЭТНОНАЦИОНАЛЬНЫХ ИДЕОЛОГИЙ: В ПОИСКАХ "КУЛЬТУРНОЙ" МОДЕЛИ МОДЕРНИЗАЦИИ

Работы большинства этнонациональных идеологов Северного Кавказа можно отнести к так называемой "культурной" парадигме модернизации.1 Теории, базирующиеся на этой парадигме, рассматривают модернизационные процессы как органически вырастающие из социально-исторических особенностей Определённого общества, народа (этноса, этно - или гражданской нации), государства. В результате расхождения, возникающие между этнонациональным вариантом модернизации, делающим акцент на "подстраивание" модернистких институтов к традиционным, и формальными схемами последней, сводящими её к автоматическому внедрению конкретных институтов (рынка, парламента и т. д.) в любое социально-политическое поле, теоретически теряют свою остроту.

Между тем сочетание традиций и инноваций всегда более легко осуществимо в рамках идеологического производства, чем в ходе общественной практики. При этом легкость в оперировании понятиями архаики и модерна в рамках конкретной идеологической конструкции может привести к исчезновению из нее положительного содержания вообще, вытесненного в ходе поиска приемлемого синтеза "своего" и "чужого11 взаимоисключающими друг друга идеологическими постулатами.

В данной статье будет представлен анализ некоторых вариантов "синтезной идеологемы", возникших в северокавказском поле производства этнонациональных идеологий. В качестве единиц анализа принимаются принадлежащие определённому автору высказывания по одному и тому же предмету, тяготеющие к разным полюсам дихотомии "традиция-модерн".

В результате разнополюсного тяготения элементов идеологической конструкции возникает явление полифонии.2 По мнению , полифонический стиль мышления характерен для обществ, переживающих глубокие преобразования. Таким образом. полифония этнонациональных идеологий Северного Кавказа служит ещё одним свидетельством трансформации автохтонных этносов региона.

Является ли эта полифония предтечей возникновения регио­нальных "культурных" теории модернизации или, если точнее, что видится идеологам в качестве главных, онтологичных ценностей этноса, которые должны быть сохранены в условиях любой общественной трансформации? Как изменяются параметры модер­низации, к которым апеллируют этнонациональные идеолот, после сведения характеристик этих параметров в один текст с характе­ристиками "культурных'' оснований определённого общества (конкретной политии, этноса, этнической группы и т. д.)? - на эти вопросы и предполагается ответить в ходе анализа встречающе­гося в этнонациональных идеологиях Северного Кавказа полифонического эффекта.

Поскольку одним из ключевых понятий модернисткого словаря является понятие "нации", анализ полифонии этнонациональных идеологий Северного Кавказа следует начать с трактовок понятия "нация" и близких к нему по смыслу, принадлежащих , известному адыгейскому историку, специалисту в области межнациональных отношений ни , касаясь советского периода истории, отмеча­ет, что именно в данный период в ходе становления национально-государственных образований народов бывшей Российской импе­рии "шёл процесс формирования и развития" наций.3 При этом многие народы находились на родоплеменной стадии развития, вследствие чего не могли даже иметь представления о таком понятии, как нация, включающем в себя прежде всего этатисткий момент, а также связанное с ним территориальное, экономическое, культурное и этническое содержание. Это, однако, не помешало автохтонным народам не только совершить разительные переме­ны в своём развитии, но и быстро овладеть «самой идеей нации, включив в неё значительные мифотворческие, сконструирован­ные начала»." Под такими началами понимает "освящённые авторитетом "вождя народов" жёсткие дефиниции", то есть пять признаков нации (общность языка, территории, эконо­мической жизни и духовного склада, проявляющегося в общности культуры), выделенные в работе "Марксизм и нацио­нальным вопрос"' в качестве атрибутов объективного процесса складывания и воспроизводства наций. Таким образом, недвусмысленно заявляет о себе, как сторонник конструктивизма; это подтверждается его солидарностью с мнением Э. Геллнера, что "национальная принадлежность - не врождённое человеческое свойство, но теперь оно воспринимается именно таковым".5

Итак, согласно данным высказываниям , можно определить нации, государственно оформившиеся в советский период, как сконструированные в ходе данного государственного строительства и биологически не идентифицируемые. Однако далее даёт рассматриваемому феномену иную характеристику: "Человек, потеряв массу социальных связей, характерных для предшествующих эпох, остаётся один, сам по себе... Даже связи семейные, родственные теперь далеко не те, что были раньше. А этническое, национальное - нечто древнее, почти вросшее в нас на биологическом уровне... Сохранение нации. Это основа основ".6

Данный случай полифонии, на наш взгляд, необходимо соотнести с положением, в котором оказалось официальное руководство северокавказских субъектов федерации в начале 90-х годов. С одной стороны, борьба с федеральным центром за расширение суверенитета политий региона могла исходить только из примордиалисткого определения национальности (этничности), учитывая сложившуюся в советский период традицию этнонациональной, а не региональной автономизации. С другой стороны, приверженность этнонациональных идеологов, выступавших за эволюционное развитие процесса суверенизации своей политий, некоторым положениям конструктивизма объяснялась идеологи - ческой борьбой республиканского официоза с неформальными этнонациональными лидерами. Последние представляли собой реальную альтернативу властям и, как правило, работали в процессе мобилизации масс в примордиалисткой парадигме, поднимая в ходе агитации вопросы совпадения границ политий с территорией этногенеза, степени допустимой этнической гетерогенности проживающего на этой территории населения и т. д. Другими словами, в приверженности конструктивистким формули - ровкам Э. Геллнера решающую роль сыграл принцип символической дистанцированности друг от друга конкурирующих субъектов регионального политического поля.

Подтверждением того, что конструктивисткие взгляды не несут в идеологической конструкции онтологической нагрузки, а являются исключительно тактическим элементом, может служить отсутствие сопряжения между данными взглядами и принадлежащим исследователю толкованием прав человека По сути дела, конструктивизм, подвергая критике идею объектив­ности национальных (этнических) характеристик, отказывает индивиду в праве притязать на какие-либо юридические при­вилегии, аргументируя это своей национальной (этнической) принадлежностью. Тем самым конструктивизм постулирует правовое равенство индивидов как положение, не зависящее от их национальности (этничности), и в этом смысле он полностью вписывается в классическую либеральную традицию толкования прав человека. Между тем выход на проблемы политической практики конкретной северокавказской политии (Республика Адыгея" href="/text/category/adigeya/" rel="bookmark">Адыгея) осуществляется на основе ревизии данной традиции.

В качестве примера приведем позицию, занятую исследовате­лем в отношении принципа паритета в адыгейском республи­канском руководстве (при трёхкратном преобладании в респуб­лике русскоязычного населения "утверждение принципа паритета как конституционной нормы позволило формировать исполни­тельные органы власти из расчёта 50 на 50 представителей от адыгского и русского (русскоязычного) населения республики", а также реализовать этот принцип на выборах в республиканский парламент в 1993 году на уровне депутатского корпуса/

По ходу работы делает ряд замечаний, особен­но характерных для российского поля идеологического производс­тва начала 90-х гг. Например: "Все люди рождаются...равными, такими и должны оставаться на всю жизнь".8 упоминает "миф об особых правах той части населения, которая считает себя коренной, о том, что эта часть населения должна обладать большим объёмом прав, чем так называемое некоренное население...Эти права (права человека.- В. У.) - общечеловеческая ценность, которая не может принижаться и тем более игнориро­ваться под флагом, например, защиты интересов и прав нации, республики".?.

Судя по апелляции ученого к равенству людей от рождения, принцип "один человек - один голос" должен восприниматься им как вполне отвечающий его представлениям о правах человека. Между тем, даёт в своей работе широкое обосно­вание на основе официальных документов принципа паритета, принцип "один человек - один голос" явно нарушающего. Отметим, что следование последнему не всегда бывает оправданно, поэтому конкретный случай ревизии этого принципа представляет интерес только как извлечённый из области политической практики контрапункт классическим либерально-демократическим взглядам (на теоретическом уровне) его сторонника. При этом автор едва ли не полностью скрывает свою позицию по проблеме паритета за официальной.10 Соглашаясь с этой позицией (при неприятии принципа паритетного формирования ВС РА в Адыгее будет установлено "этнократическое правление большинства населения"; паритет - большое достижение республики: достигнутое согласие надо хранить для потомков как зеницу ока), автор подвергает ревизии свои теоретические общедемократические взгляды, манифестируя тем самым "нечто древнее, почти вросшее в нас на биологическом уровне", то есть свою этническую принадлежность.

При этом следует иметь в виду, что в отношении государственного оформления зтничности как такового, то есть главной политической проблемы региона и одной из важнейших проблем федерального уровня, занимает отрицательную позицию: "...националистические иллюзии, националистические мифы. Наиболее распространённым из них является миф о том, что создание самостоятельного государства ведёт к разрешению национальных проблем. На практике мы видим, что формирование национальных государств, как правило, сопровождается завязыванием новых узлов межнациональных противоречий".11

Итак, не принимает идею этнической государственности, то есть "своей" государственности на "своей" территории", и, добавим, идею пересмотра границ между сложившимися национально-территориальными образованиями"12 Тем более, что "земля, территория не имеют национальности, и правом на эту территорию обладают все люди, которые в настоящее время живут и работают здесь".13 Однако и в данном случае ощущение идеологом собственной этнической принадлежности на онтологическом уровне, или чувство этничности идеолога, "переворачивают" его теоретические взгляды по рассматриваемому вопросу, как только они получают выход в политическую практику его этноса.

Считая, что "формирование национальных государств (очевидно, что в данном случае имеется в виду именно этатисткое оформление этничности, а не создание нации-государства. - В. У.), как правило, сопровождается завязыванием новых узлов межнациональных противоречий", адыгейский идеолог, тем не менее, исключает из этого правила адыгейский вариант. В связи с этим он подвергает критике О. Румянцева: назвавшего непродуманным решение о "создании Адыгейской республики в середине Крас­нодарского края, где коренное (с великим прошлым, с этим никто не спорит) население составляет 21,7%".14 Беджанова ответственному секретарю Конституционной комиссии, считающему "непродуманным" конкретный случай государст­венного оформления этиичности, в основе своей можно свести к следующему; "Спорным и ошибочным является категоричное суждение Олега Румянцева о том, что этнический подход в нашем многонациональном государств погубит нас, ибо будет беспре­дельное деление территории, враждебность и подозрительность в обществе. Наоборот, игнорирование этнического подхода в прошлом и привело к деформациям и извращениям национальной политики. Речь надо вести не об отказе от этнического подхода к политике, а об активном пробуждении национального само­сознания, о поиске национально-культурного возрождения этноса, углублении суверенитета, об упорядочении федеративных отношений".15

При выходе в политическую практику адыгейского народа ре­визии подвергаются и требование адыгейского исследователя зап­ретить пересмотр границ между субъектами федерации; впрочем, это требование теряет свою весомость уже при указании автором на неудовлетворительность нынешних границ, которые "весьма устарели сегодня".16 Между тем сочувственно отзывается о возможном создании Шапсугского национально-территориального района в границах, заявленных 1-ым съездом шапсугского народа Причерноморья. Касаясь этой проблемы, чре­ватой очередным изменением существующих границ между административно-территориальными единицами РФ, замечает: "Несмотря на большую работу, проведённую оргкомитетом по восстановлению Шапсугского национально-территориального района, реализовать данное решение первого съезда шапсугского народа не удалось. Как ни парадоксально, на федеративном уровне до сих пор нет закона, регулирующего механизм создания национально-территориальных образований".17

Приведённые примеры не означают, что полифония этно-национальных идеологий порождается противоречиями между теорией и практикой: ревизия теоретических взглядов адыгейского учёного, спонтанно осуществляющаяся при их проекции в эндоэтничную политическую практику, прекращается при их проекции в политическую практику других этносов. Так, хотя суждение О. Румянцева о пагубности этнического подхода "в нашем национальном государстве" спорно и ошибочно в отношении республики Адыгея, оно вполне справедливо в отношении русского этноса: "... идея русскости попросту несправедлива в многонациональной стране, каковой Россия продолжает оставаться. В условиях, когда почти все остальные республики кладут в основу своей политики национализм, Россия не может следовать их примеру... Для любого российского руководства чрезвычайно важно приобрести если не контроль, то влияние на поднимающегося великорусскую национальную волну. Остановить её вряд ли можно. Следовательно, либо её удастся отлить в формы либерального реформизма, либо она перерастёт в непредсказуемые события",18 '

В этом плане интерес представляет установление причинно-следственных связей между угрозой исламского фундаментализма и русского экстремизма: "Поднимающийся ислам вряд ли останется равнодушным, если православная церковь попытается приобрести привилегированный полугосударственный статус, что могло бы стать вполне логичным следствием официального утверждения доктрины русскости".19 Иначе говоря, вину за разжигание уже имеющегося в наличии исламского экстремизма (в случае, если бы автор видел в возрождении "исламской идентичности" сугубо положительные стороны, данное возрождение не могло бы вызывать у него никакой тревоги) идеолог возлагает на два фактора (утверждение доктрины русскости и приобретение Православной церковью привилегированного полугосударственного статуса), которые носят исключительно гипотетический характер.

Определение реального процесса как следствия процессов гипотетических имеет в конкретном случае объяснение. Критика необъявленной "доктрины русскости" во всегосударственном масштабе, на наш взгляд, является реакцией коренного населения северокавказского региона на процесс возрождения казачества юга России. Данный процесс рассматривается в качестве главного фактора, который может спровоцировать новую Кавказскую войну.

Политизация казачества оценивается автором сугубо отрицательно: "Возрождению казачества - быть! Но меня несколько беспокоит тот факт, что казаки активно вникают в политику... Кубанское казачество-это организация... общественная''.20 Столь же отрицательно воспринимаются требования казаков, касающиеся передела границ "между административно-территориальными образованиями РФ": "Проводится линия на отделение от Карачаево-Черкессии станиц, находящихся на территории автономной области, и присоединение их к Ставропольский край" href="/text/category/stavropolmzskij_kraj/" rel="bookmark">Ставропольскому краю. Это уже, по существу, провокация, прямой при­зыв к конфронтации".21

Судя по всему, именно казачеству, а также другим народам, те или иные представители которых выразили желание самоопре­делиться в границах наличествующих северокавказских политий, предназначен совет сделать упор "на националь­но-культурную автономию. Она и лежит в основе принятого во всём мире способа "вписывать" нации в интернациональный образ жизни, в интернациональную культуру, не декларируя их право на самоопределение, вплоть до отделения, но, тем не менее, обеспечивая более широкие возможности развития национальной культуры, национального самосознания".22

Наличие полифоничного "двойного ранжира" по отношению к аналогичным процессам, главная разница между которыми заключается в том, что их субъектами выступают разноэтничные группы, не может быть однако объяснена сугубо этническими симпатиями и антипатиями, то есть этническими стереотипами ранжирующего. Так, приводит к одному полити­ческому знаменателю казачью организацию и организацию своего народа: "Политический интерес связан с формированием самых разнородных общественных сил - от организации "Адыгэ Хабзэ" до Казачьей рады, Ассоциации черкесских народов. И для подобных сил реализовать свои цели, играя на национальных чувствах, эксплуатируя их, - сегодня самый лёгкий путь".23 В то же время вполне разделяет следующее мнение президента Всемирной Ассоциации черкесов Ю. Калмыкова: "Извечная мечта всех кавказских народов - государственность, и сейчас эта мечта особенно возобладает в сердцах. Никакой трагедии в этом нет*.24

Данный полифонический эффект - сочетание критики казачь­его радикализма и политизации адыгской этничности с одновременной апологетикой приобретения северокавказскими этносами, в том числе адыгами, государственности - объясняется опять-таки стремлением легитимизировать, во-первых, наличную номен­клатуру северокавзских политий в существующих границах, а. во-вторых, официальную политическую элиту в данных государ­ствах. Насколько казачий радикализм в его понимании северокав­казскими этнонациональными идеологами препятствует решению первой задачи, настолько этнонационалистические лидеры титульных народов северокавказских республик препятствовали решению второй проблемы. Наиболее наглядно этот же полифо­нический эффект проявляется при попытках дать определение национализму как таковому.

По мнению адыгейского учёного, "суверенизация народов заставила по-новому взглянуть на понятие «национализм». Ведь раньше в общественном сознании оно утверждалось как ярлык, который клеился на некие тёмные, взрывные силы. Если же непредвзято рассмотреть, что стоит за этим, то термин "нацио­нализм" не покажется пугалом. Национализм - это стремление народа сохранить своё место в мире, своё этническое свое­образие, свою культуру, традиции, обычаи, нравы... От этого и мир становится богаче. Процессы становления национального самосознания наблюдаются повсеместно. И в них не было бы ничего тревожного, если бы национализм не становился политическим принципом. Национализм без государства чувствует себя обкраденным. Рано или поздно лидеры той или иной нации приходят к выводу: без собственного государства она не в состоянии дальше развиваться"25 (сравните: "Безусловно, рост национального сознания ведёт к национальному возрождению, последнее - к национальной государственности".26."

Иначе говоря, переоценка понятия "национализм" вызвана "суверенизацией народов", под которой в данном контексте, очевидно, подразумевается "парад суверенитетов" российских этносов, в том числе и адыгов, в конце 80-начала 90-х гг. Отрицательные коннотации понятия "нацио­нализм" адыгейский ученый концентрирует в понятии "шовинизм": "Следует отметить, что зачастую рядом с национализмом идёт шовинизм. Увлечение одним оборачивается оживлением другого. Следствием непонимания этого является широко распростра­нённое представление, будто у нас шовинизм имеет только русское начало. Ничего подобного. Шовинистические проявления возможны у любого народа, если среди него возобладают национальный эгоизм и высокомерие по отношению к национальным меньшинствам. Тот народ, который унижает национальные чувства и достоинство другого народа, наносит тем самым ущерб и самому себе".27 Однако в дальнейшем сно­ва происходит возвращение к тому толкованию национализма, которое было свойственно "общественному сознанию раньше".

указывает на несовместимость национализма и демократии, причём "именно на: путях демократизации лежит решение межнациональных проблем".2^ Впрочем, в данном случае под национализмом автор подразумевает политику национальных движений, к которым "стали примыкать те, кто жаж­дет власти, карьеры".29 В этом же смысле понятие '"национализм" используется, когда сопоставляется с понятием сепаратизм: "Наибольшую опасность сегодня, как генератор национальной напряжённости, ведущей к конфликтам, представляют такие теоретические конструкции, как национализм и сепаратизм. Под их влиянием конфликты приобретают наиболее агрессивный ха­рактер, серьёзно затрудняющий поиск компромиссов".30 Наконец, автор разводит "два явления; рост национального самосознания с национализмом. Национализм-это установка на то, чтобы ре­шать интересы одной нации за счёт другой, и в основе такой уста­новки лежит идеология, согласно которой одна нация лучше другой"-.31

Иначе говоря, цитируемый ученый, как представитель титульного этноса одной из северокавказских политий, последо­вательно проводит мысль о необходимости ограничения нацио­нальных (политических) процессов, протекающих в республиках за пределами поля официальной политической игры, исклю­чительно культурной сферой. Поскольку, однако, данная дискре­дитация политизации этничности совпадает с апологетикой этатизации титульного этноса (более того, получение этносом политий служит главной причиной, побуждающей его предста­вителей отрицательно воспринимать этнический аспект полити­ческой конкуренции), в идеологической конструкции, совмеща­ющей оба эти явления, возникает эффект полифонии. Он вызывается тем, что к формально равным субъектам этнического поля конкретной политий примеряются диаметрально противоположные принципы их функционирования. Последнее обстоятельство находит своё объяснение в этнических иерархиях, складывающихся в республиках и обеспечивающих доминирующие позиции титульным этносам. Между тем открытое применение разных ранжиров к формально равным субъектам этнического поля в условиях официального российского идеологического производства, одной из основных идеологем которого является идеологема "правового эгалитаризма", снова приводит к возникновению полифонического эффекта.

Было бы излишним упрощением выводить полифонию этнонациональных исключительно из функционирования того или иного - конкретного - поля идеологического производства: этнонационалистические идеологии полифоничны в основе своей. Характеризуя "этничность, национальное" как "нечто древнее, почти вросшее в нас на биологическом уровне" и одновременно доказывая необходимость этатизации этого биологического (или почти биологического) феномена, адыгейский ученый, по сути дела, ведёт речь о политических дивидендах с биологического капитала. Установление этой корреляции заставляет этнонациональных идеологов как акцентировать политические права своей этничности, так и "поражать в правах" этничность чужую. Но это не может происходить вне практики разнородных толкований природы национальности (этничности) в идеологических конструкциях в зависимости от этнической принадлежности самого идеолога, которые и дают эффект полифонии. Другими словами, собственная этническая принадлежность-это "нечто древнее"; другая этническая группа - воображаемая общность. Таким образом, именно практика огосударствления этничности является источником постоянного воспроизводства полифонического эффекта в этнонациональных идеологиях.

Впрочем, либеральные мотивы в конструкциях этнонациональных идеологов политий РФ можно рассматривать лишь как дань общероссийским идеологическим постулатам. Однако полифонический эффект встречается и в идеологических конструкциях, принадлежащих лицам, обязанным занимать надэтническую позицию по долгу, так сказать, службы, как следствие своего номенклатурного статуса. В качестве примера такого эффекта во взглядах индивида, который вследствие своего определённого гражданского статуса и определённой этнической принадлежности обладает как гражданскими, так и этноцетристкими установками, можно привести несколько отрывков из книги "Природа и парадоксы национального "я"", имеющих отношение к использованию понятия "нация". Для удобства сравнения в нижеприводимых высказываниях под №1 будут приводится высказывания, определяемые этнической принадлежностью автора, под №2 - определяемые его граж­данской позицией. При этом, очевидно, что если социальный статус российского управленца порождает у своего обладателя тенденцию акцентировать гражданскую' сторону национальной проблематики, то принадлежность последнего к аварскому народу, не составляющему большинства в РФ, но зато находящемуся в большинстве в Республике Дагестан" href="/text/category/dagestan/" rel="bookmark">Дагестан, будет порождать про­тиворечащую этой тенденции идеологическую практику.

О праве наций на самоопределение:

1.  Общемировой подход таков, что от территориально-административного принципа всё более намечается переход к национально-территориальному делению.32

2.  Но следует подчеркнуть, что, удовлетворив провинцию формальной независимостью в решении многих местных проблем, центр сохраняет право на решение наиболее важных вопросов, в том числе и оставляет за собой возможность вмешательства в случае необходимости в дела автономных образований.33

О государственном устройстве РФ:

1. В первую очередь можно было бы идти по пути всемерного обогащения форм национально-государственного устройства народов.34

В нынешних условиях важно преодолеть многосортность национальных образований.35

О человеческой субстанции:

1. Национальное - это идея и реальность, наиболее прибли­женные к интимно-личному миру человеческого бытия З6

2. Прежде всего мы - люди, а потом представители различных национальностей 37

Приведённые выше высказывания харак­теризуют собой две противоположные, на первый взгляд, тенденции, которые, однако, сосуществуют в структуре этнонациональных идеологий и могут быть обозначены как этатисткая и антиэтатисткая. Примером проявления второй тенденции являются те из высказываний , которые обосновывают необходимость изменения существующего территориального деления России за счёт усиления в нём национального принципа. И теоретически, и с учётом уже известных политических последствий, которые имело акцентирование данного принципа в годы Советской власти, подобные высказывания отрицают существующее государственное устройство РФ, вследствие чего могут быть оценены как антиэтатисткие.

|3 другой стороны, принадлежность к доминирующему в Дагестане аварскому этносу заставляет резко отрицательно относиться к идее расчленения •исторических национальных образований", в том числе и таких как Дагестан. Поскольку нынешнее доминирование аварского этноса в Республике Дагестан может иметь своим последствием фактическое превращение её в собственно национальное государство аварцев, данная позиция может быть оценена как проявление этатисткой тенденций.

При этом жесткой границы между этатисткой и антиэтатисткой тенденциями нет. Антиэтатисткие моменты этнонациональных идеологических конструкций содержат очевидный этатисткий элемент. Отрицание власти метрополии "покоренным" этносом (что еще могут обозначать требования "всемерно обогатить формы национально-государственного устройства народов" в столь специфической империи, как РФ?) есть не что иное, как требование создания своего национального государства. Собственно главный полифонический эффект в концепциях национальной государственности заключается в уже рассматривавшемся ранее стремлении идеолога свести гражданские "концы" с "концами" этническими.

Понятно, что полифония, порождаемая сочетанием в рамках одной идеологической конструкции гражданских и этнонациональных постулатов, может легко исчезнуть. Примером диалектического "снятия" противоречия между этническими и гражданскими императивами политической практики путём их десинхронизации, то есть разведения во времени, Может служить концепция чеченского юриста А. Дудаева, выдвинутая им в работе "Философия чеченского суверенитета". По мнению автора, в период суверенизации политии должен действовать принцип превалиро­вания прав нации (народа, то есть этноса; если бы автор имел в виду гражданскую, а не этнонацию, сформулированная им проблема была бы тавтологией) над правами гражданина; после достижения нацией намеченной ей как субъектом степени суверен­ности возможно перераспределение прав между "народом" и "гражданином" в пользу последнего.33 После такого временного разведения этапов доминирования права "этичности" и граждан­ских прав полифония и в самом деле исчезает не только из идеологии, но и из политической практики конкретного государства.

Дело в том, что доминирование права определённой "нации (народа)" над правом гражданина есть не что иное, как домини­рование граждан одной национальности (этнической принад­лежности) над правами граждан других национальностей: которые в силу этого обстоятельства, по сути, перестают быть гражданами. Любое другое понимание этого поэтапного процесса лишает его отличительных характеристик от процесса гражданского нацие-строительства, а, следовательно, лишает смысла само его дробление на два вышеозначенных этапа.

„ "Превалирование прав этнонации над правами гражданина" есть идеологический эвфемизм для обозначения процессов этни­ческой чистки в государственном масштабе. Такая чистка снимает противоречия между правом этнонации и правами граждан политии, сводя всю совокупность последних к определённой этнонациональной общности. Двойственное отношение к гражданским правам, порождающее полифонический эффект сочетания "этничности" и "гражданственности" и заключающееся в нежелании представлять инородцам тот же пакет гражданских прав, что и титульному этносу политии, сразу же исчезает вместе с означенным полифоническим эффектом, как только коренному населению становится не с кем этими правами делиться.

Впрочем, как показывает действительность, такое развитие событий вовсе не является гарантированным: гражданские права, особенно в период роста значимости этнической идентификации, так же легко бывает вытеснить из политической практики, нас­колько потом, даже в условиях падения значимости этнических характеристик, бывает трудно вернуть им статус социального им­ператива.

В качестве обобщения проанализированного выше материала можно охарактеризовать полифонию этнонациональных идео­логий Северного Кавказа как результат наложения либерально-демократической вербальной практики Запада с принадлежащим ей понятием "гражданской нации" на реальную практику северокавказского нациестроительства, основным вектором которого служит достижение максимально возможной этнической однородности населения политий региона. Результатом этого наложения является присущая для многих авторов идеоло­гических конструкций уверенность в том, что в борьбе за получение титульным этносом определённых политических, материальных, культурных и прочих привилегий должны принять участие представители всех этнических групп данной республики. Иначе говоря, в этом случае полифонический эффект возникает в результате попыток классифицировать этнонациональные цели как общедемократические.

Так, лидер карачаевского движения "Джамагьат" К. Чомаев выступил в своё время с активной критикой опроса по поводу сохранения КЧР, мотивируя свою позицию следующим образом. Сохранение Карачаево-Черкесской полиномии есть продолжение репрессии карачаевского народа, лишённого в 1943 году своей государственности (Карачаевской автономной области) в результате депортации. Таким образом, решать вопрос о сохра­нении или упразднении КЧР с последующим образованием сугубо карачаевской политий некарачаевское население полино­мии, по идее, не должно: "Можно подумать, что репрессировали и должны реабилитировать не карачаевцев, а других людей или всех, кто участвовал в опросе".38

Предлагаемое карачаевским идеологом "частное" поражение в правах иноэтничной части населения КЧР должно быть закреплено в дальнейшем и на уровне государственных инсти­тутов. Вместо неэфективной многонациональной государст­венности в виде КЧР нужно образовать самостоятельные респуб­лики карачаевского и черкесского народов. Одним из наиболее важных последствий этого шага К. Чомаев считает то обстоя­тельство, что не произойдёт "денационализированного корпора­тивного единства бюрократии,"40 или, другими словами, он выступает за коренизацию государственного аппарата.

Под критикуемыми им многонациональными государствами карачаевский политик подразумевает прежде всего полиномии. в которых наличие сразу двух титульных этносов является главным препятствием на пути установления абсолютного доминирования одного из них. Федерализация полиномии это препятствие устраняет, тем более что прочие этнические группы также получают свои "национальные, причём существенные, права - они пользуются правом на национально-культурную автономию".41 Местом приложения этатисткого потенциала данных национальных групп должна быть их собственная государственность, находящаяся за пределами КЧР.

Чомаев всячески подчёркивает гарантированность соблюдения в будущей федерации гражданских прав и свобод, он не скрывает, что федерализация КЧР воспринимается им прежде всего как способ утверждения "национально-государс­твенных приоритетов коренных народов республики".42 Другими словами, речь опять-таки идёт о превалировании права нации (или, точнее, этнонации) над правом личности. В определённых исторических условиях такое превалирование может быть вполне оправданным; отметим, однако, что большинство организаций и движений, обозначаемых как демократические, соотношение этих прав видят диаметрально противоположным способом. Тем не менее, по мнению К. Чомаева, "в защиту реабилитации карачаевс­кого народа (или его национально-государственного приори­тета. - В. У.) должны стать все силы Карачаево-Черкесии, а это будет означать защиту демократии, борьбу с остатками и последствиями тоталитарного строя, с теми, кто цепляется за власть и тянет нас назад, не давая стране вырваться к просторам мировой цивилизации. Следовательно, реабилитация репрессиро­ванного карачаевского народа должна обеспечиваться всеми социальными силами: государственными органами, обществен­ными объединениями, демократической общественностью, это единая задача всех демократических и прогрессивных сил".43

Как известно, одним из главных признаков демократических процессов является их состязательность, а следовательно, и высо­кая степень непредсказуемости. Между тем федерализация КЧР в качестве своего результата должна иметь установление нацио­нально-государственных приоритетов титульных этносов, то есть значительное сужение поля политической конкуренции. Призыв к демократическим силам поддержать стратегию по ограничению поля их действия содержит явный полифонический эффект. На наш взгляд, причины его возникновения заключаются в следующем.

В Советском Союзе и России процессы демократизации яви­лись первопричиной суверенизационных процессов, причём обрат­ная зависимость суверенизации и демократизации вовсе не была раньше и не является сейчас гарантированной. Однако участники зтнонациональных движений, особенно на начальных этапах их развития, когда данные движения нуждаются в поддержке иноэтничного населения политий, стремятся в рамках идеологических конструкций указать на жёсткую и взаимообратную связь между процессами суверенизации и демократизации, тем более, что в отношении их этнической общности данная связь в любом случае имеет место. Но в отношении представителей других этнических групп эти процессы взаимосвязаны и даже тождественны, если речь идёт о суверенизации всего населения конкретной политий. В противном случае, если под суверенизацией понимается прове­дение политики национально-государственного приоритета определённого этноса, связь между суверенизацией и демократизацией становится обратной (чем больше одного, тем меньше другого, и наоборот). Данные обстоятельства и порождают рассматриваемый полифонический эффект, содержащийся в призыве к демократическим силам содействовать ограничению контингента активных политических деятелей той или иной республики массивом титульного этноса.

Данный сюжет- обоснование этнонациональными идеологами политического доминирования титульных этносов в "своих" госу­дарствах, сочетаемое в силу определённых причин с элементами либерально-демократического дискурса - лежит на поверхности идеологических конструкций большинства затрагивающих эту тему этнонационалистов.

Однако, если общим местом этнонациональных идеологий является манифестирование доминирующей роли титульного этноса в "своём" государстве, то это обстоятельство ставит в их исследовании очередную проблему, также касающуюся эффекта полифонии. Данной проблемой является нахождение соотно­шения в рамках этнонациональных идеологических конструкций государственных и антигосударственных (или догосударственных) "установок". Или, иначе говоря, объектами анализа в таком случае являются сочетания "государственной" и "родовой" идеологом в границах идеологических конструкций, пытающихся апеллировать к обеим идеологемам одновременно.

С этой точки зрения в качестве примера эффекта полифонии может быть рассмотрена статья "О тайпизме в чеченском обществе", напечатанная в газете "Ичкерии" (1марта). Данная публикация содержит в себе краткий анализ причин возникновения и сохранения в чеченском обществе тайпов, а также проблем, возникающих при конфликте родовой и этатисткой самоидентификаций на индивидуальном и общественном уровнях. Первый момент этого анализа можно обозначить следующим образом: возникновение и сохранение тайпизма связано с особенностями этнопсихологии чеченцев; последняя имеет сильную эгалитаристкую и антиэтатисткую направленность, "неприятие нахскими народами...любого... общественно-политического строя, где возможны покушения на свободу личности", есть, помимо прочего, и неприятие принципа государственности вообще, заключающегося в признании за государством "монополии на легитимное физическое насилие" (М. Вебер); сохранение тайпизма не свидетельствует об отсталости вайнахов в какой-либо сфере жизнедеятельности: сила их духа подтверждается тем, что из их среды вышли спикер парламента сверхдержавы, политические деятели мирового масштаба, всемирно известные деятели искусства, культуры, а также борьбой чеченского народа за независимость.44

Однако, заявляемая этими положениями трактовка тайпизма фактически инвертируется по ходу изложения автором статьи своих последующих соображений. Так, сохранение тайповой системы после завоевания Чечни Россией является уже не следствием воспроизводства чеченской этнопсихологии, а результатом имперской политики: "Россия, которой не нужны были грамотные и сплочённые малые народы, направила все усилия своих наместников на сохранение тайпового разделения вайнахов и чтобы они никогда не могли объединиться. Такая же линия продолжалась и коммунистической Россией".

Несмотря на трактовку чеченской этнопсихологии, как обуславливающей воспроизводство родовых отношений, автор начинает рассматривать этатисткую самоидентификацию как более прогрессивную по отношению к самоидентификации родовой. По его мнению, "с момента возникновения государственности и создания властных структур старейшины тайпов и совет старейшин освобождаются от выполнения функции властных структур. Активизация тайповых общин в настоящее время - это анахронизм, то есть возврат в прошлое, и не может быть положительным явлением. Тайповое разделение может перекинуться на представи­телей властных структур, а это может привести к полному хаосу в республике".

На первый взгляд основная идея статьи не является полифоничной: её можно свести к эволюционисткому утверждению, что на определённой - догосударственной - стадии развития тайповое деление чеченского общества было прогрессивным явлением и перестало таковым быть после возникновения чеченской государственности. Естественно, что тайловая иденти­фикация до провозглашения чеченской независимости была положительным явлением, поскольку способствовала сохранению чеченской идентичности индивида перед перспективой её размывания идентичностью российской или советской (впрочем, автор приписывает стремление к сохранению тайпизма именно "метрополии"); однако после образования независимой чеченской государственности наличие тайповых перегородок явилось препятствием на пути образования чеченской нации.

На самом деле, как то свидетельствуют приведённые издан­ной статьи выдержки, отношение автора ктайпизму не столь од­нозначно, и эффект полифонии в рассматриваемой публикации всё же присутствует. Осуждая "активизацию тайповых общин в настоящее время", автор при выведении тайпизма из особен­ностей чеченской этнопсихологии, параллельно указывает на его непреходящее значение. Иначе говоря, сохранение института тайпизма при его этнопсихологической интерпретации становится социальным индикатором сохранения психологией современных чеченцев идентичности психологии своих предков.

Причина такого двоякого подхода к феномену тайпизма у ав­тора, безоговорочно занимающего позицию государственника, заключается в следующем. Помимо определённой инерции общественного сознания, дающей себя знать даже у наиболее революционно настроенных членов социума, пиетет убеждённого этатиста перед родовым принципом объясняется всё той же "активизацией тайповых общин в настоящее время". Можно весьма критически относиться к тому или иному принципу в теоре­тическом плане и в то же время следовать ему на практике, если данный принцип структурирует эту практику и является важным моментом в повышении индивидом способности к политической, экономической и прочей мобильности в исторически определённых условиях конкретного общества. В применении к рассматриваемому случаю это означает, что. несмотря на анахронистичность активизации тайпов, сохранение, восстановление и укрепление тайповой идентификации является в условиях такой активизации весьма актуальной проблемой. Одновременное осознание идео­логом как анахронистичности первого процесса, так и актуальности второго и порождает в данном случае полифонический эффект.

Данный пример сочетания в одной идеологической конструк­ции государственной и антигосударственной (догосударственной) "интенций" является частным случае полифонического эффекта, воспроизводящегося при обращении этнонациональных идеологов Северного Кавказа к проблемам "своей" государственности и её исторических корней. Если эти проблемы свести к одному воп­росу, то он формулируется следующим образом: возможно ли создание "культурных" теорий кавказского этатизма?

В концентрированном виде ответ на этот вопрос даёт : "В отличие от многих народов, адыги (черкесы) - народ гражданской общины, но не государственной в собст­венном смысле слова. И совсем поражает в истории адыгов тот факт, что этот талантливый и не лишённый высокого интеллекта народ хладнокровно сам себя уничтожал на протяжении веков...Именно по этой причине...адыги (черкесы)...не сумели ответить на вызов истории - не создали, вернее, не воссоздали после Древней Синдики свою государственность...Особенность духа адыга, духа свободолюбия, воспитанного по адыгэ хабзэ, являлась одной из причин того, что адыги не создали "мощной централизованной государственности".45 Итак, по мнению кабар­динского исследователя, государственность как таковая не отвечает духу адыгского народа. Вместе с тем отсутствие у адыгов государственности не свидетельствует об отсутствии у них этатисткого потенциала; наличие последнего подтверждается государственностью Древней Синдики.

Полифонический эффект в данном случае возникает из необ­ходимости показать в рамках одной идеологической конструкции как единый процесс всю политическую историю конкретного наро­да, или, иначе говоря, из необходимости вывести нынешнюю эт-ногосударственность, обладающую модернисткими институтами (президент, парламент и т. д.), из "духа" народа, большую часть своей истории не отвечавшего на её "вызов" и так и не создав­шего "мощной централизованной государственности". ставит вопрос о соотносимое внутренней жизни этноса "граждан­ской, но не государственной общины", взятой в исторической перспективе, с государственностью "в собственном смысле слова". Поставленная в таком ракурсе проблема "культурной" теории кавказского этатизма решается идеологами путём простого сведения в рамки одной идеологической конструкции констатации этатистких "установок" своего этноса и романтичных описаний его догосударственной социально-политической практики.

Осетинский историк характеризует нацио­нальную государственность как "конкретное воплощение в жизнь веками вынашиваемой идеи равноправия и суверенности всех наций и народностей нашей страны, их права на своё усмотрение решать вопрос о форме своего государственного устройства".46 Известно, что национальная государственность - результат разви­тия европейской цивилизации. Однако это обстоятельство не мешает подвергнуть косвенной критике европей­скую государственную традицию, в то же время высоко оценив догосударственный "политический" опыт кавказских народов. "Представления горцев о государственности, - отмечает осетинс­кий ученый, - существенно отличается от аналогичных понятий, принятых в США, Франции, Бельгии и Голландии и активно внедря­емых ныне в РФ. До окончания Кавказской войны многие горцы жили не по законам конституций, а по нормам традиционного пра­ва-адата. Правила его были священны, для их исполнения не требовался государственный аппарат принуждения - его функции с успехом выполнял род (фамилия). До середины XIX века... народы Северного Кавказа не знали тюрем, полиции, смертной казни (в европейском их понимании), постоянно действующей бюрократии и т. д. До того, как большинство горцев попало под власть Российской империи, характерной для него чертой было максимальное сосредоточение власти внизу, в сельских общинах, а затем делегирование полномочий снизу вверх".47

Причины возникновения этого варианта полифонического эф­фекта достаточно очевидны. Веками, по свидетельству , вынашиваемые всеми нациями и народностями нашей страны государственные идеи были идеями национальной или, точнее, этнонациональной государственности. Лишённая этничес­ких коннотаций национальная государственность, сточки зрения этнонациональных идеологов Северного Кавказа, не обладает притягательностью. Поэтому отрицание государственного опыта Европы с присущим ему гражданско-национальным вектором развития, является характерной чертой этнонациональных идеоло­гий Северного Кавказа. Говоря несколько перефразированными словами К. Чомаева, "зачем народу такая государственность".

Однако отказ от этатисткого опыта Европы с его направлен­ностью, в частности: на деполитизацию этничности, ставит перед этнонационалистами вопрос о собственных моделях государст­венного строительства. Данная задача, с одной стороны, облегчается тем, что институциональной инициативы от северокав­казских идеологов, на первый взгляд, не требуется: формально модернистские политические институты существуют во всех политиях Северного Кавказа, хотя не везде их позиции одинаково прочны и уж тем более нельзя говорить об их тождественности западноевропейским оригиналам.

Но тогда проблема собственной этатистской модели перерас­тает в проблему "наполнения" формально модернистских институтов этническим "духом". Между тем этот "дух", по определению боль­шинства северо-кавказских идеологов, полностью противоречит европейской ментальное™, печать которой несут на себе заимствованные с запада институты: как замечает , "в мировоззренческом плане между "цивилизованным Западом" и "диким Востоком", куда исторически и преимущественно геогра­фически относится РФ, разница огромная".48 Таким образом, сочетание в одной идеологической конструкции признания ценности политических институтов модерна с верностью духовной этнической традиции и порождает рассматриваемый эффект полифонии. Следует отметить, что в настоящее время острота противоречивости этого сочетания и аналогичных ему во многом снята. Но даже само это снятие возможно опять-таки исключи­тельно в полифонической форме.

Так, , специально остановившийся на антигосу­дарственной "интенции" свободолюбивого духа (менталитета) адыгов и неоднократно заявляющий о необходимости возрож­дения в полном объёме адыгского этикета, тождественного адыгскому менталитету, оценивает некоторые положения и требования последнего как абсурдные, "если посмотреть на них с позиций сегодняшнего дня".49 Аналогично оценивается и свобо­долюбие адыгов, причём на следующей странице после конс­татации антигосударственного потенциала этого этнопсихологического качества: "Среди особенностей характера адыгов (черкесов), отмечаемых почти всеми исследователями, на первом месте стоит неукротимая жажда независимости, доходящее иногда до абсурда свободолюбие".50

Налицо полифонический эффект, порождаемый наложением ревизии индивидом духовной этнической традиции на его "я" - концепцию как ортодоксального приверженца последней. При этом данный случай полифонии является показательным примером её витального значения для воспроизводства этноса. Приведённый вариант переоценки традиционных ценностей отражает тот факт, что в настоящих условиях сохранение этносом основного аксиологического массива возможно только при вытеснении из него ряда ценностных блоков. В рассматриваемом случае это означает, что в современных условиях выживание этнической культуры во многом зависит оттого, попадёт ли она под патронаж модернисткой политической системы, пусть даже ценой отказа от своей традиционной антиэтатичности. Иначе говоря, в таком случае традиционалисткая ортодоксальность должна непременно включать в себя определенную долю ревизионизма по отношению к традиции. А это, собственно, и есть модернизация в ее "культурном" варианте.

ПРИМЕЧАНИЯ:

1 Капустин как предмет политической теории. М.. 1998.

2 Данное явление было выделено и проанализировано на основе произведений . Под полифонией, как композиционным приёмом построения текста, Бахтин понимает "соединение чужероднейших и несовместимейших материалов, связанное с множественностью не приведённых к одному идеологическому знаменателю центров-сознаний" ( Проблемы поэтики Достоевского. М., 1963. С. 22)

3 На пути национального возрождения. Майкоп. 1992. С. 17.

4 Там же. С. 18.

5 Там же.

6 Беджанов . соч. С. 111, 265.

7 Беджанов . соч. С. 165-166.

8 Там же. С. 309.

9 Там же. С. 6,16.

10 Там же. С. 202-204.

11 Там же. С. 185.

12 Там же. С. 34.

13 Там же. С. 186.

14 Там же. С. 304.

15 Там же. С. 308.

16 Там же. С. 34

17 Там же. С. 297.

18. Там же. С. 306.

19 Там же. С. 316.

20 Там же. С. 148.

21 Там же.

22 Там же. С 160.

23 Там же.

24 Там же. С. 299.

25 Там же. С. 314-315.

26 Там же. С. 274.

27 Там же; С. 315.

28 Там же. С. 320-321.

29 Там же С. 320.

30 Там же. С. 323.

31 Там же. С. 326-327.

32 Абдулатипов и парадоксы национального "Я". М.. 1991 С-95.

33 Там же.

34 Там же. С. 87.

35 Там же. С. 86.

36 Там же. С, 9.

37 Там же. С. 5.

38 Философия чеченского суверенитета. Грозный, 1992. С. 38.

39 Наказанный народ. Черкесск. 1993. С. 217-218.

40 Там же. С. 186.

41 Там же, С. 108.

42 Там же. С. 150.

43 Там же. С. 224.

44 О тайпизме в чеченском государстве // Ичкерия. 19марта.

45 Унежев адыгской (черкесской) культуры. Нальчик. 1997. С. 152

46 Дзидзоев политика; уроки опыта. Владикавказ, 1994. С. 214.

47 Там же. С. 189.

48 Там же. С 191.

49 Там же. С.

50 Там же. С. 153.