Стих

***

Я мотаюсь по родине, словно заправский цыган.

Нынче Крым, завтра Питер, а после – Рязань или Тула.

А в столице все тот же разбойный, хмельной балаган,

Тот же мусорный ветер и окон чернеющих дула!

Но полуночный Киев зажжет караваны огней,

Но январская Ялта укроет панамами пиний –

И желание жить пробирает до самых ступней,

И желание славы свой хвост распускает павлиний!

Как телок беспризорный ласкаясь к чужим матерям,

По просторам отчизны как шарик воздушный порхая,

Что ищу так упрямо, как будто себя потерял –

За полжизни отсюда, в кварталах сгоревшего рая?!

И чужие проспекты меня провожают любя.

И чужие вокзалы встречают улыбкой радушной…

А вернусь – и в московском трамвае увижу себя –

На коленях у папы. И лопнет мой шарик воздушный.

***

Проведи меня, кот Бегемот,

Тем булыжным Андреевским спуском,

Где качается бледный фонарь

Над укутанной в снег мостовой.

И закружит теней хоровод

В коридорчике памяти узком,

И бессонницей желтой январь

Полыхнет над далекой Москвой.

Вечной книги лукавый фантом,

Мой шутник гуталиновой масти,

От пустого людского суда,

От поклонников желтых штиблет

Уведи меня в низенький дом,

Где корпел над тетрадками Мастер,

Где он счастлив был как никогда

Те тринадцать горячечных лет!

Все здесь юны и все влюблены,

В окна ломятся гроздья акаций.

Как роман, что раскрыт наугад,

Этот дом, где все судьбы сплелись,

Где романсы поют Турбины

Средь оживших на миг декораций

И Андреевской церкви фрегат

Уплывает в багряную высь!

Затихают в прихожей шаги,

Заплетает косички поземка,

И плывет колокольная грусть,

По утраченной жизни скорбя.

За два дома не видно ни зги –

Все расплывчато, шатко и ломко.

Но, пройдя этот путь наизусть,

Обрести попытайся себя.

Да хранит нас булгаковский храм

В нашей жизни, всем бедам открытой,

Где надежней пристанища нет,

Чем о прошлом счастливые сны,

Где по скользким булыжным торцам

Мы сбегаем с моей Маргаритой,

Где пролит керосиновый свет

Из желтеющей плошки луны.

К. Вихляеву

Есть особенный шарм у поэтов, сроднившихся с Крымом.

Эта терпкая грусть в сладкозвучье их неповторимом,

Этот эллинский дух, что как факел горит, не сгорая,

Это тайное братство заложников вечного рая!

Есть особая прелесть в их строках, изысканно-пряных,

В этой царственной лени и мудро скрываемых ранах.

Разве можно надменно носиться с гордыней и горем

Там, где дремлют дольмены и горы венчаются с морем?!

О, блаженное право болтать на эзоповской фене,

Когда впору – о стену башкой или бритвой по вене!

Попивать свой мускат, маскируя ландшафтами чувства…

Нам, увы, недоступно волшебное это искусство!

Наш удел – среди серых дворов и небес голубиных

Бить челом супостатам, пить горькую, мучить любимых,

Вечно быть в должниках у суровой и скаредной Музы,

Проклиная бесплодье, нужду и семейные узы!

Воевать с ветряками, себя зачисляя в пророки,

У великих заимствовать все бытовые пороки.

И над пеплом страниц сигаретным рассеяться дымом!..

Есть особенный шарм у поэтов, сроднившихся с Крымом.

***

Минувшее в нас прорастает незримо.

Вдруг ставень качнётся и скрипнет крыльцо,

И где-то на улочках Старого Крыма

Почудится старого Грина лицо.

Как страшен волшебник с чертами бродяги,

Носитель фантазий и грустных усов –

В стране, превратившей в кровавые стяги

Полотнища алых его парусов!

В стране, присягнувшей штыку и нагану,

Где счастлив любой, избежавший оков, -

И можно смотреть, как плывут к Зурбагану

Пушистые парусники облаков!

И можно умчаться из крохотной кельи

За тысячу миль, разминувшись с бедой,

И пить в кабаках молодецкое зелье,

И резаться в кости с матросской ордой!

Какие там обетованные кущи?

Какой там прикормленный «вечный покой»?

Он просто ушёл за своею Бегущей,

Махнувшей ему обнажённой рукой!

В дырявом шарфе, в макинтоше потёртом-

Туда, где легендами ветер пропах,

Где гроздья огней зажигает над портом

Мальчишка с растрёпанной книгой в руках.

***

Блестит сквозь ветви лезвие реки,

Скулят машины в сутолоке пробок.

Мы снова врозь, мы снова далеки.

Но все же ближе, чем живя бок о бок.

Жуя обид невысказанных жмых,

Внушив себе, что не отсюда родом…

Так много было счастья на двоих-

Мы отравились им, как кислородом!

Зато теперь, вдали от чуждых глаз,

Бродя как гунны на обломках Рима,

Пространство, разделяющее нас,

Друг другом заселяем мы незримо.

И, ничего не требуя взамен,

Мы ждем, смирившись с горестным уроком,

Когда оно сожмется ненароком –

До четырех нас приютивших стен!

***

Куда мне деться в этом городе,

Где всё отмечено тобой?

Где о моем весеннем голоде

Где воробьи наперебой

Кричат разбуженными стаями

Тебе – в открытое окно,

Не зная, что чужими стали мы

Давным-давно.

Куда бежать, куда укрыться мне?

Здесь всё тебе принадлежит:

И церкви с праздничными лицами,

И сонный с набережных вид.

Повсюду ты – и в хрусте гравия,

И в клейкой завязи листвы.

Твоих владений география –

Все улочки моей Москвы!

Я сам дарил их опрометчиво –

Тебе. Я сам тому виной,

Что здесь теперь мне делать нечего,

И уж тем более – весной.

***

Над сонными кварталами Филей

Горит маяк, дымясь, как сигарета.

Пятиэтажки хмурые без света –

Как остовы погибших кораблей.

Здесь твой причал, штурвал семейный твой.

Прощаемся. Пора. Гудит сирена.

Матросик ждёт у поручней смиренно,

Прохаживаясь, словно часовой.

Уходишь – бьётся чёлка на ветру –

По лестнице щербатой, как по сходням…

А тополя стоят в одном исподнем,

Почёсывая старую кору.

Не горбить плеч – печаль моя легка,

И тень летит вперёд моим вожатым.

И сигарета между губ зажата.

Нет спичек – прикурю от маяка.

Пусть в трюмах чёрных копится беда –

Мы выжили, мы с ней ещё поспорим!

И в воздухе весеннем пахнет морем –

Которого не нюхал никогда.

***

Надо всё потерять, чтобы вновь оценить

Шум листвы и дождя серебристую нить,

Скрип качелей, трамваев трезвон поутру

И на скатерти солнечных бликов игру;

И в воскресном метро путь вдвоём налегке,

У торговки вокзальной черешню в кульке,

И тропу через лес, и безлюдье окрест,

И на даче поленьев берёзовых треск;

Зелень с грядки, из чайных стаканов вино,

И шмеля, залетевшего с гудом в окно,

Из колодца воды леденящей струю,

Шорох платья, усталую нежность твою

И волос, по подушке рассыпанных, прядь –

Чтобы вновь полюбить, надо всё потерять!

***

Уедем куда-нибудь в глушь

От этой дотошной, лотошной,

Крикливой, кривой, суматошной

Москвы, где тебе я не муж!

От рыночных клуш, от реклам,

От этого смога и смрада!..

Ведь вовсе не много нам надо –

Чтоб каждый ломоть пополам.

От потных, залапанных душ,

От столиков липких и стоек,

От коек чужих, от попоек –

Уедем куда-нибудь в глушь.

Где всё по старинке течет,

Где время неспешно и важно

Плывет, как гружёная баржа,

Под мерный кукушечий счет.

Чтоб верить в простые слова,

Чтоб утро звучало, как месса,

В соборе соснового леса!

И чтоб через год или два

Вдруг так захотелось назад,

В медвежьи объятья столицы,

Где наших безумств очевидцы –

Каретный, Ордынка, Арбат.

Вдруг так захотелось домой –

До спазма, до волчьего воя –

В бурлящее, злое, живое –

В котёл, что зовётся Москвой!

Ведь знаем, смешно тишины

Искать нам, испорченным детям.

Ведь знаем, что городом этим

Мы неизлечимо больны.

***

В метро наяривал скрипач,

Седой, как врубелевский Пан.

И скрипки скомороший плач

Витал под низким потолком.

Толпа валила в переход,

В Черёмушки и в Тёплый Стан,

И, выставив костыль в проход,

У стенки бомж лежал ничком.

А он наяривал, чудак,

Попавший чудом в наш бардак,

Давно лишившийся рогов,

Забывший музыку богов.

Тоску завязывал узлом,

И скрипка блеяла козлом,

И шляпа, съёжившись у ног,

Подскуливала, как щенок!

Он сизым носом поводил

И глаз сощуривал хитро.

Но верных нимф не находил

В угрюмой толчее метро.

Народ бросал бумажный сор,

А он в расстройстве рвал струну –

Никчёмный, спившийся посол,

Забывший звонкую страну!

Что толку вспоминать её?

Он старый, жалкий и хромой.

И даже за фальшивый тон

Не попрекнёт уже никто.

Редел поток. Он брёл домой

В своё постылое жильё.

И полы ветхого пальто

За ним влачились, как хитон.

***

Повеяло нежданным холодом.

И в сердце заскреблась тоска.

А осень высветилась золотом –

В скупые щели чердака.

И озаряет мебель ветхую

И книг вязанки на полу,

И тянется кленовой веткою

К уснувшим ходикам в углу.

Нам здесь вольно, гостям непрошенным.

В пыли, средь сундуков с тряпьём

Отыщем в переплете кожаном

Старинной памяти альбом.

Дагерротипы пожелтевшие,

Немое кроткое кино.

Какие здесь помолодевшие

Все те, что умерли давно!

И прошлого живое зеркало

Вдруг наши отразит черты.

Вот я – во фраке, с бутоньеркою,

А в белом платье – это ты.

Мы были вместе. Что ж, всё сходится.

Всё подтвердилось – век спустя.

Вот ты, светла, как Богородица,

К щеке прижавшая дитя –

Моё. А дальше мрак сгущается.

Недолюбившие тогда,

Мы здесь стоим – всё возвращается,

Как бумеранг, через года!

Дай руку мне на все скитания.

Какие ждут нас времена?

Какая грусть и нежность тайная

На дне зрачков погребена?

Как сонник, память перелистана.

За перелеском день погас.

И наши тени смотрят пристально

Из тьмы, благославляя нас.

***

Придёшь – за окнами кисель,

Не расхлебать столовой ложкой.

Поставим чай, грибы с картошкой

Пожарим, разберём постель.

И Время медленно умрёт,

Зубами скрипнув от бессилья.

И будет Пако де Лусия

Играть с Вивальди в очерёд.

Мы будем так с тобой близки,

Как никогда никто на свете –

Сбежавшие в пустыню дети

От взрослой склоки и тоски.

А после – слипшаяся прядь,

И ангел тихий, и ни слова.

И мы проснемся в полшестого,

Чтоб Царство Божье не проспать.

***

Мне б родиться не здесь, а в другой России, -

Где Серебряный век серебром сорил,

Где пролетки в бессмертие уносили

Звонких гениев – бабников и кутил!

Где в элегию скрипок врывались бубны,

Где металась в горячке хмельной страна,

Где гремел Маяковского голос трубный

И стонала цветаевская струна.

Мне б родиться не здесь, а в другой России, -

Где ревел в Политехе оваций шквал,

Где, бараков чумных одолев засилье,

Аполлон опаленный из тьмы вставал!

Где по рельсам звенящим неслись составы,

И раскачивал ветер надежды бриг

Под аккорды тревожные Окуджавы,

Под дворового Гамлета хриплый крик.

Мне бы вылепить жизнь из другого теста,

Взвесить дар неземной на других весах.

Но оплачено время мое и место,

Моя карта разыграна в небесах.

И в стране, где паханы гугнят спесиво,

Где пройдошливый нищий трясет сумой,

Я за то уже должен сказать спасибо,

Что кому-то еще нужен голос мой!

***

Мне не Муза она, не жена, не подруга,

Вы с вопросами праздными в душу не лезьте.

С этой женщиной мы разошлись на полкруга.

Разошлись бы на круг – может, были бы вместе …

А теперь ни за что не догнать нам друг друга,

Не осилить проклятой дистанции этой!

С этой женщиной мы разошлись на полкруга-

Это хуже, чем быть разделенными Летой!

Ни при чем здесь ни склоки, ни гордость, ни корысть.

Но фатально смешны все попытки сближаться.

Потому что у нас одинакова скорость,

И не может, увы, ни один задержаться!

Кто пустил нас, как гончих, по этому кругу?

Ведь вращается круг, а у нас – бег на месте.

И помочь никогда мы не сможем друг другу.

С этой женщиной нам быть заказано вместе!

Мы торопимся, ног под собою не чуя.

Недосуг обменяться ни словом, ни взглядом.

Знаю лишь, если замертво с круга слечу я –

То она на мгновенье окажется рядом!..

А пока – лишь во сне окликаем друг друга,

Чтоб не помнить с утра снов мучительных этих…

С этой женщиной мы разошлись на полкруга.

Разошлись бы на круг – и прошли, не заметив!..