Здравствуй, Александр Афанасьевич!
Получил от тебя письмо, спасибо и за ответ и за отзыв на мою писанину. Наверное, ты прав и мне действительно не хватает умения приврать, и то, что я пишу, является сущей правдой, по крайней мере, я так видел и так воспринял. Хотя на своем веку видел немало вралей. Был у меня в Бахте сосед, враль не то что отменный, а просто самозабвенный до удивления и восхищения.
Ну, слушай, дружок..
Год это был, наверное, 1977 или что-то около этого. Жили мы в двухквартирном учительском доме, и учительница, которая раньше жила за стенкой, летом уволилась и уехала. Какая же была наша радость, когда в разгар декабря из Туруханского районо прислали к нам в школу новую учительницу русского языка и литературы. Поселили ее к нам за стенку, в школе закрыли вакансию русоведа и жизнь пошла дальше. Сания Зинатовна, так звали новую учительницу, довольно пожилая татарка, из Казани приехала не одна. Вместе с ней приехал ее гражданский муж, молодой высокий и статный человек с рыжими усами и такой же рыжей шевелюрой. Борис, представился он, и в желто-зеленых глазах его засверкали искры озорного веселья. И позже, когда приходилось общаться с Борисом, я никак не мог понять, верит ли он сам в то, о чем рассказывает, или откровенно врет, насмехаясь над слушателями, но искры всегда плясали в его колоритных и слегка прищуренных глазах.
Вскоре подошли Новогодние праздники, гуляли в те времена всем коллективом, и тогда Борис впервые продемонстрировал свои способности. После очередного тоста мужики вышли в сени покурить, и Борис начал рассказывать о себе.
- Жил я в Казани, работал мастером на железной дороге, разбирали мы старые пути и меняли деревянные шпалы на новые железобетонные. Поставил я ребятам пару бутылок, нагрузили полный ЗИЛ старой шпалы, и привезли ко мне на садовый участок. За месяц из шпал соорудил дом, обшил его вагонкой и был этот дом лучшим во всей округе. Женат тогда я был на молодой красивой двадцатилетней девахе, и однажды когда ночью вернулся из командировки, застал ее с другим, хотел застрелить, но не получилось. Приставил свой пистолет к ее виску, нажимаю на курок, осечка, нажимаю второй раз, снова осечка. Баба моя вырвалась и убежала, потом я узнал, что она патроны из пистолета заранее прокипятила в воде. Больше ее никогда я не видел. Вскоре продал я свой дом, Москвича 412, и пил беспробудно. Через три недели у меня не было ни копейки, и вот стою я на автобусной остановке, всего трясет, голова раскалывается, и тут подходит Вася Сталин, в таком же как и я состоянии и говорит:
- Давай Борис сообразим похмелиться, а то ведь и сдохнуть можно, и самого трясет не хуже моего. Мимо ехало такси, остановил Василий машину, и говорит шоферу, вези нас на авиационный завод. Все таксисты его знали и нас бесплатно привезли к проходной завода.
- Это со мной, сказал Василий часовому, нас пропустили и мы пошли в моторный цех. В цехе на полу стояли огромные железные корыта с разобранными моторами, и рабочие в них мыли детали спиртом. А к одному корыту, что стояло поодаль, никто не подходил, вся грязь осела на дно, и спирт был чистенький, как слеза. Василий зачерпнул кружку, выпил, дал мне, выпил и я. Такого хорошего и мягкого спирта больше нигде не пил. Похмелились мы с Василием, потом вызвали такси, нас увезли в город. Еще несколько раз мы ездили на этот завод, меня уже свободно пропускали. А вскоре Василий умер и кончилась моя бесплатная поилка.
Борис закончил, мужики принялись обсуждать, кто-то пытался высказывать сомнения, но это был уже нетрезвый разговор, в последующем больше к этим «воспоминаниям» не возвращались, а мне это запомнилось. Запомнилось, как образец « свободного полета мысли». В дальнейшем подобных образцов было немало, но в тот первый раз я был просто восхищен.
А. А.
Про Василия круто, только с датами что-то я не сложил.... Ты главного не написал... про Санию Зинатовну. такие отчества просто так не запоминают на всю жизнь/
В. Д.
Плохо ты, дружок, читал... или понимал. Для Бориса хронологии не существует. Ну, а Санию Зинатовну не запомнить? Это знаешь, дело трудное… Слушай дальше.
Борис потихоньку стал встраиваться в деревенскую жизнь. Сания Зинатовна захотела купить корову, ну и подвигла Бориса к тому, чтобы он построил стайку. Памятуя о его «строительных талантах», нельзя было без смеха наблюдать за тем, как он лепил жилье для коровы. Купил у тракториста по дешевке вершинник и тонкомер, потихоньку от соседей натаскал сена, кое – как пообтесал полубревна - полужерди, сколотил эти бревешки на манер не то избушки на курьих ножках, не то вороньего гнезда, заткнул дыры сеном и стайка готова. Мужики потешались:
- Где это ты Борис так ладно плотничать навострился, а он нисколько не смущаясь пенял на отсутствие хорошего материала, инструмента, весело отметая насмешки и все равно находил отговорки, чтобы показать себя с хорошей стороны.
Тем временем подходила весна, которую на Севере ждут с нетерпением, и как только появляются первые теплые дни, мужики собираются на старой скамейке высокого берега Енисея и обсуждают подготовку к весновке. Вечерами починяют сети, ремонтируют или делают новые чучела уток и гусей, погожими днями заготавливают дерёва на лыжи, в лесу присматривают осины для веток (так на Севере называют маленькую лодку - долбленку) Сделать даже казалось бы простое чучело селезня, надо постараться и немало знать и уметь. Сначала надо найти довольно толстую ольху, распилить на чурки, обработать болванки, которые затем расколоть, и аккуратно долотом выдолбить сердцевину, потом склеить, придать окончательный вид, отшлифовать и раскрасить масляными красками. Хорошие чучела бывают легкими, звонкими и служат не один год.
Решил и Борис поохотиться весной на уток и приступил к изготовлению чучелов. Не мудрствуя лукаво, возле школьной кочегарки, благо рядом, подобрал осиновые чурки, немного пообтесал их топором, прибил гвоздями топором же сделанные корявые не то утиные, не то крокодильи головы, покрасил клювы ярко красной краской, которую выпросил у бакенщиков, собрал целый десяток в большой мешок и утащил волоком их на болото. Благо болото недалеко, с километр от деревни, а то бы пришлось ему изрядно попотеть. И как только появилась первая весенняя вода, раскидал с берега свои чурки-чучела и стал караулить уток. Буквально на следующий день осиновые чурки намокли и приняли полупогруженное состояние, лишь красные носы, наподобие перископов с лилипутского подводного флота, нелепо торчали из воды. Но с Борисова болота, на которое и чирки-то заглядывают по большим праздникам, доносилась несмолкающая канонада. По утрам Борис красочно описывал, как к нему на верный выстрел подлетали стайки свиязей и шилохвостей, и как ловко он дуплетом снимал их парами прямо влет…
А Сания Зинатовна была женщиной скрытной, не очень-то делилась с другими своими проблемами, а что касалось дел Бориса, то это подавно было покрыто завесой неизвестности. Так что результаты Борисовой охоты да сих пор остаются тайной.
, Валерий Дмитриевич!
Рассказы твои не только содержательны, колоритны, но и занимательны... Почему бы тебе не начать печататься?!
. Нет времени, но о Борисе еще немного расскажу.
Много у Бориса было фантастических историй, всех не вспомнить, но вот две из них хочу тебе рассказать. Одна совершенно завирательная, как из серии про барона Мюнхаузена…
Собрался я съездить поспиниговать. Было чудесное летнее утро, но что, то я замешкался, пока собрал нужные блесны, подточил крюки, еще какие-то неотложные домашние дела задержали меня, и время уже подходило к обеду. Погода между тем сильно изменилась, низкие тяжелые облака под порывами северного ветра рваными кусками цепляясь за высокие кедры на берегу Енисея пролетали со скоростью курьерского поезда. Ветер не утихал, и, похоже, что моя рыбалка в этот день была окончательно сорвана. Я еще в некотором раздумье и ожидании сидел на лавке возле калитки со спиннингом в руках, и в это время подошел ко мне Борис. Глаза его излучали желтое пламя и было видно, что он хорошо выпил и теперь его тянет поговорить.
- Что Дмитрич, сидишь? Куда собрался?
Говорю, что собирался на рыбалку, но начавшийся ветер спутал все планы, и теперь сижу и жду, как в той присказке, у моря погоды.
- Да это разве ветер, загорячился Борис, вот помню, мы с Санеией однажды попали в ветер, вот это был ветер. Конец света. Пошли мы в лес за ягодами тихим утром, собираем потихоньку, набрали уже по паре ведер брусники, и ближе к обеду налетел такой сильный ветер, настоящий ураган. Сначала он стал ломать ветки с деревьев, а потом принялся валить большие деревья, вырывать их с корнем и раскидывать по воздуху в разные стороны. Вижу, что дело плохо, Саня моя трясется от страха, взял я командование в свои руки, и кричу ей:
- Тридцать пять метров на северо-восток, бегом марш!
Пробежали мы дистанцию, командую:
- Ложись!
И огромное дерево вместе с корнями пролетает над нашими головами и падает точно туда, где только, что мы стояли. Вижу, что другое дерево летит прямо нас, командую:
- Двадцать метров на запад, бегом, марш!
И второе дерево пролетело над нашими головами. И такая бомбардировка продолжалась минут двадцать, Саня вся измучилась бегать и ложиться, хорошо вскоре ветер утих, и мы благополучно добрались домой. Только наши баулы с ягодой разбило деревьями в щепки, так что если бы не передислоцировались сразу, тоже бы и с нами произошло.
Борис с явным удовольствием произнес это длинное и заковыристое слово, слушать его дальше и тем высказывать сомнения в правдивости рассказа, я не стал, подхватил спиннинг и поспешил на берег, благо, что ветер действительно стал утихать, и, кажется, можно было спустить лодку на воду.
Не помню всех обстоятельств, при которых я услышал следующую историю, однако помню ее до сих пор во всех деталях.
- Жили мы с Санией на Ангаре, был я на вольном поселении, Сания не работала, а у меня на сплаве заработок был маленький, леспромхоз только – только обустраивался, приходилось перебиваться с хлеба на картошку, о мясе и не вспоминали. Местные мужики жили дарами тайги, собирали ягоду и грибы, охотились. И был в том поселке егерь, смотрел на приезжих, как на врагов народа, местным прощались многие вольности, а мне, поселенцу, стоило раз проштрафиться и загремел бы опять на зону. А кушать – то хочется, и я подружился с местными мужиками, купил по дешевке у одного старика, привезенный с фронта Шмайсер, договорился с токарем из леспромхозовского гаража, он расточил ствол под тридцать второй калибр, приделали небольшой глушитель, купил у сторожа старый дождевик, и стал я ходить на охоту. Надену дождевик, спрячу под него Шмайсер, и спокойно иду в лес. Убью три - четыре рябчика, запихаю в карманы, прикроюсь широкими полами плаща, и попробуй, догадайся, что я в лесу делал. Звука от выстрела почти не слышно, а прицельно мое орудие било на пятьдесят метров спокойно, так что свежая дичь у нас не переводилась. Несколько раз в лесу меня встречал егерь и все допытывал, что это я здесь делаю, но догадаться так и не смог. Когда освободился и уезжал, продал я свой Шмайсер ребятам за хорошие деньги, и жалею его до сих пор, уж больно удобная была вещица, эксклюзивная.
Любил Борис замысловатые словечки, вворачивал их к месту и не совсем. А что до его рассказов, то как мне кажется, парень просто любил мечтать, и может быть у него где-то переклинивались мечты и реальность, где-то это он понимал, но не мог удержаться. И его «несло», а где-то просто путал и верил, что так было на самом деле.
В Бахте Бориса недолюбливали, частенько посмеивались над ним, порой доходило до рукопашной, и кончил он деревенское бытие тем, окончательно рассорившись с председателем сельсовета, решил поджечь его дом. Облил керосином и поджег пристройку, Михаил Ильич тогда еще жил в старом доме. Пламя не успело разгореться, увидели и погасили, а Борис опять сел на несколько лет. Вскоре уехала на родину в Казань и Сания Занатовна. Через несколько лет, путешествуя по Енисею по турпутевки, она была в Бахте, приходила в школу, но это было тем летом, когда я с семьей уезжал на каникулах в Киргизию на Иссык-Куль. А Бориса в Бахте больше никто не видел.
