Принципиальное отличие варягов середины IX ― середины X в. от «варягов» конца Х столетия (стр. 3 )

Остается добавить, что в рассматриваемом договоре термин «варяги» применен в практике новгородского делопроизводства в последний раз. Вместо него с тех пор в том же смысловом значении в актовом материале используется термин «немцы». Дополнительные свидетельства в отношении значения термина «варяги» применительно ко времени составления Начальной летописи дает НПЛ: она сообщает под 1152, 1181, 1217 и 1311 гг. о пожаре Варяжской церкви (под 1217 добавлено, что в ней «изгоре товар вьсь варязьскыи бещисла»), под 1188 г. — «рубоша новгородьце варязи на гътех, немьце в Хоружьку и в Новотържьце; а на весну не пустиша из Новагорода своих ни одного мужа за море, ни съла въдаша варягом, нъ пустиша я без мира», под 1201 — «А варягы пустиша без мира за море. ... А на осень придоша варязи горою на мир, и даша им мир на всеи воли своеи», под 1204 г. — о варягах, защищавших Царьград, под 1299 г. — о Варяжской улице[153]. «Ультранорманист» , конечно, не сомневался, что эти показания лишний раз говорят в пользу норманства варягов эпохи Киевской Руси[154].

Под Варяжской церковью обычно понимают церковь св. Олава на Готском дворе[155]. При этом исследователи убеждены, что НПЛ различает Варяжскую и Немецкую церкви, соответственно Готского и Немецкого дворов[156], существовавших в Новгороде с конца ХII в[157]. (НПЛ сообщает о Немецком дворе под 1272, 1275, 1299, 1359, 1391 гг., о Готском под 1403, 1405 гг.; оба двора упомянуты в проекте договора Новгорода со своими западными партнерами 1269 г.[158]). Имеется новгородский памятник (списки ХVI—XVIII вв.) «Повесть о посаднике Добрыне» (вариант «Повесть о построении Варяжской божницы в Новегороде»), который рассказывает, как «немецкие» купцы, представлявшие собой Ганзейский союз, обратились к новгородцам с просьбой отвести им место под строительство «божницы». Получив отказ, они подкупили посадника Добрыню и добились при его содействии разрешения поставить свою «ропату» на месте православной деревянной церкви Иоанна Предтечи на Торгу, которая в связи с этим была перенесена на другое место. Добрыню постигла заслуженная кара: сброшенный вихрем в Волхов он утонул, не удостоившийся, таким образом, погребения по православному обряду[159]. В Синодском списке «Повести» (конец XVII в.), выделяемом в «особую редакцию», отсутствует термин «немцы» и во всех случаях западноевропейские купцы именуются «латини» («иностранницы латинския веры»), их церковь «латинской ропатой», а сам Добрыня охарактеризован «латинским поборником». Конец XV ¾ начало XVI в. ученый назвал как приблизительное время составления и записи памятника. , продолжая мысль Никольского, выделяет две независимые друг от друга редакции «Повести»: XII в., которую видит в Синодском списке, и XV века. Присутствие в последней термина «латины», значение которого ею понято слишком конкретно, она объясняет тем, что «читаемый при богослужении текст должен был подчеркнуть иную веру иноземцев»[160].

Единственный новгородский посадник по имени Добрыня умер, как сообщает НПЛ, в 1117 г., т. е. за 67 лет до закладки церкви Иоанна Предтечи[161]. охарактеризовал легенду о Добрыне «сказкой», «нелепой сказкой» назвал ее в 1892 г. . же, напротив, уверен, что «существуют заметные признаки достоверности этой легенды». , датируя «Повесть» 1440-ми гг. и видя в ней реальную историческую основу, связал ее информацию со строительством церкви св. Петра на Немецком дворе в конце XII века[162]. Рыбина, соглашаясь с датировкой «Повести» серединой или второй половины XV в., утверждает, что события, изложенные в памятнике, не подлежат сомнению, и считает, что речь в легенде идет о церкви св. Олава на Готском дворе, основанном готландцами вместе с церковью не позднее первого десятилетия XII в., а возможно даже на рубеже XI¾XII вв., т. е. при жизни посадника Добрыни. И церковь св. Олава, по ее мнению, летописи знают как Варяжскую божницу, чье строительство вызвало недовольство жителей Новгорода, «что и послужило непосредственной причиной составления легенды». В 1192 г., заключает Рыбина, была поставлена купцами немецко-готской компании Висби немецкая церковь св. Петра, т. е. был создан Немецкий двор, первоначально являющийся как бы отделением Готского[163].

Подобным образом рассуждать исследовательницу заставляли два обстоятельства. Первое из них заключается в том, что, согласно точке зрения , Ф. Фортинского, М. Бережкова, , новгородские памятники применительно к ХII—ХIII вв. под варягами разумели исключительно только готландцев. Фортинский и Никитский начало этой практики относили к первым годам ХII в., Бережков ― к его середине[164]. В советской историографии это мнение повторил Шаскольский: под варягами, по его словам, на протяжении второй половины ХII—ХIII в. новгородцы понимали действительно лишь готландцев, в то время как жителей материковой Швеции они называли свеями и немцами. Рыбина, соглашаясь с Шаскольским, начало именования островитян варягами отнесла, как это можно понять из ее рассуждений, ко времени их появления в Новгороде, обычно датируемого в науке рубежом ХI—ХII вв., во всяком случае они так назывались, по ее мнению, уже в первой половине ХII столетия[165]. Данное понимание значения термина «варяги», надо заметить, имеет самое малое число сторонников, ибо являет собой определенную, хотя и весьма скромную «ересь» в рамках традиционного норманизма. Ведь согласно ему, если сослаться на мнение , уже в ХII в. жители Готланда были известны на Руси под именем «гъты», жители Швеции «свеи», Дания называлась «Донь», «Донскою землею», жители Норвегии именовались «мурмане», а более древним и вместе с тем же общим названием всех скандинавов было имя «варяги»[166].

Суть второго обстоятельства состоит в том, что в X¾XII в. в балтийской торговле якобы господствовали готландские купцы[167], а немецкие купцы, освоившись на Готланде лишь во второй половине XII в., появились в Новгороде в конце этого столетия. И только спустя некоторое время немецкие купцы полностью монополизировали торговлю с Новгородом и объединили под своим управлением Готский и Немецкий дворы[168]. В 1847 г. М. Славянский считал, что готландцы утвердили свой двор в Ладоге и построили первую католическую церковь св. Николая в 1060 г., но с потерей Ладогой значения они поставили двор в Новгороде. Вслед за ними, полагает он, и немцы возвели свой двор, который, как и Готский, имел католическую церковь. Наша современница вначале относила появление церкви св. Олава (также видя в ней Варяжскую, исключительно скандинавскую церковь) к промежутку между 1030 и 1090-ми гг., в последнее время она говорит либо о первой половине 40-х гг. XI в., либо о 1030-х ― начале 1040-х гг., связывая ее основание с пребыванием на Руси норвежца Харальда Сигурдарсона Сурового Правителя, ставшего мужем дочери Ярослава Мудрого Елизаветы. Готский двор, по ее мнению, возник на рубеж ХI—ХII столетий[169]. Шаскольский, соглашаясь с Рыбиной, основание готландскими купцами Готского двора, где была устроена католическая церковь св. Олава, относит к первым десятилетиям XII в., а может быть, и к XI столетию. И лишь в конце XII в. немецкие купцы, заведя регулярную торговлю в Новгороде, построили там свой двор неподалеку от Готского двора[170].

Итак, о наличии в Новгороде Варяжской церкви в середине ХII в. говорит НПЛ. В перечне новгородских посадников лишь один был по имени Добрыня, умерший во втором десятилетии того же столетия и с которым поздняя традиция связывала ее строительство. «Вопрошание Кирика», где упомянут варяжский поп, датируется 30-ми гг. ХII века. Видимо, время основания католического храма достаточно близко к этим датам: рубеж ХI—ХII веков. При этом ясно лишь одно: его строительство связано с кем-то из западноевропейцев, ибо для русских людей, в сознании которых давно уже слились понятия «немцы», «латины» и «варяги», все католические храмы были «варяжскими божницами», независимо от того, кто их ставил: готландцы, шведы, немцы. В литературе уже высказывалось мнение, что Варяжская божница ¾ это римско-католическая церковь «для прибалтийских торговцев» вообще[171]. считал, что «в Новгороде жили немецкие купцы и имели свою церковь ¾ «Варяжскую божницу»[172]. Так что «варяжский поп» не может быть указанием на присутствие в Новгороде только готландцев или же только скандинавов вообще[173]. В «Вопрошании» «варяжский поп» ¾ служитель «латинской веры», названной в документе: «Оже боудеть кый человек и крещен в латиньскую веру, и въсхощеть пристоупити к нам?[174]. А ее представлять в Новгороде, учитывая его самые широкие и активные связи со многими странами Западной Европы, могли многие выходцы из ее пределов и не обязательно скандинавы.

Название Варяжской улицы (Торговая сторона), напротив, связано с собственно варягами, т. е. с определенной народностью. Точно также обстоит дело и в случае с другими древними топонимами города: Славенский конец[175] (Торговая сторона), Неревский конец (Софийская сторона, от финно-угорского племени неревы или наровы, проживавшего на северо-западе Новгородской земли[176]), Чудинцева (Софийская сторона) и Прусская улицы ( отмечал, что «Прусская улица, упоминаемая в Уставе о мостах, указывает на хронологически раннее появление довольно многочисленной колонии прусов в Новгороде… может быть, даже не без связи с варягами»[177]). В пользу высказанного предположения говорит тот факт, что Немецкий и Готский дворы размещались не на Варяжской улице, а на Михайловской (Готский) и между улицами Ильиной и Славной (Немецкий), расположенных соответственно на южной и восточной стороне Ярославова дворища[178]. Эти дворы возникли, видимо, там, где «заморским» купцам вначале были отведены места для жилья и торговли, и тогда, когда Варяжская улица являлась давним элементом топографии города, и не имели, следовательно, непосредственного отношения ни к ней, ни к ее названию. Что и различалось новгородцами, вкладывающими разный смысл в названия Варяжская улица и «Варяжская божница». М. Бережков свидетельствует, что в книге Водской пятины 1500 г. в Ладоге упомянута «Варяжская улица», за которой также, конечно, стоят варяги самой ранней поры. По мнению , она существовала, вероятно, уже в Х веке[179].

Касаясь сообщения летописи под 1188 г. о конфликте новгородцев с варягами, полагал, что под последними понимаются готландцы, которых новгородцы «заточили в Хоружку и Новый Торжок». Карамзин, задаваясь вопросом: «Это не ясно: кто и кого рубоша (здесь и далее курсив автора. ¾ В. Ф.)? Новгородцы ли варягов, или варяги новгородцев? что такое Хоружька?», все же посчитал, что речь идет о «важной ссоре с варягами, готландцами и другими народами скандинавскими»: «новгородцы задержали их купцов, разослали по темницам». В советское время в отношении того, где происходили эти события, кто и от кого пострадал, близко к Лербергу и Карамзину рассуждал [180]. Но большинство ученых трактует известия под 1188 г. как заключение варягами и немцами новгородцев в тюрьму соответственно на Готланде и в городах восточной Швеции в ответ на разгром русскими, карелами и эстами шведской Сигтуны в 1187 году. При этом видя в варягах в основном готландцев, а под немцами то шведов, то немецких купцов в Висби, и добавляя, что договор 1189—1199 гг. непосредственно связан с событиями 1188 г., и что русско-шведские отношения нормализовались лишь в 1201 году[181]. Лерберг, пытаясь объяснить, почему в статье 1188 г. варяги названы немцами, сказал, что русские германцев в древности называли варягами. Поэтому, заключал он, слово «немьце» есть прибавка, «которая должна объяснить древнее имя варязи; но летописатель употребляет общие названия, потому что… на Готланде вместе с тамошними жили и немецкие купцы; ему хотелось, как то очевидно, обозначить и тех и других». также не сомневался, что «немцы есть прибавка, объясняющая варягов»[182].

В 1949 г. пришел к выводу, что написание «немьце» в Синодальном списке НПЛ неправильно и представляет собой ошибку переписчика, и что вместо винительного падежа оно должно стоять в именительном «немцы», как это читается в списках младшего извода. Отсюда, полагал он, статья 1188 г. звучит следующим образом: «порубили новгородцев варяги на Готланде, [а] немцы в Хоружке и Новоторжце» (понимая под «немцами» собственно шведов в Швеции, но вместе с тем говоря, что их «в ХII в. новгородцы уже называли «свеи»). Эту мысль Шаскольский проводил и в других своих работах[183]. В 1984 г. установил, что глагол «рубити» («рубоша») является одной из форм глагола «рути» (подвергать конфискации). И через два года предложил свою интерпретацию летописной статьи 1188 г.: «Новоторжец» — не название города, что исключено по нормам русского языка, а обозначение жителя города Новый Торг (Торжок). Соглашаясь с Шаскольским, что «немьце» Синодального списка ¾ это описка, ученый дал ее перевод: «варяги, готландские немцы, конфисковали товар у новгородцев за вину Хоружки и новоторжцев»[184]. Таким образом, Зализняк совершенно верно подметил абсолютное тождество для конца ХII в. терминов «немцы» и «варяги», которые, в связи с этим, в равной степени были приложимы к готландцам, как к одному из западноевропейских («немецких», «варяжских») народов.

, принимая трактовку Зализняка, дала к ней свое пояснение: поскольку варягами на Руси именовали исключительно жителей Готланда, а конфликт произошел с его немецкой общиной, то летописец и объяснил, что под варягами понимаются эти немцы[185] (тем самым она невольно признает широкое значение термина «варяги»). Наличие собственно немцев (купцов) на Готланде исследователи относят то к 1135 г., то к концу этого века, то неопределенно называется все столетие[186]. А. Шюк и констатируют, что иммиграция немецких купцов на остров, начавшаяся в XII в., превратила Висби в «немецкий город», «и готландский элемент населения играл там подчиненную роль»[187]. Что, конечно, еще больше усилило представление русских о готландцах как о «немцах». Само же выражение «готские немцы», сконструированное по принципу (который начал тогда формироваться), как, например, «свейские немцы», т. е. шведы, означало лишь одно — готы. Совсем недавно , не вдаваясь в детали, но вроде бы отрицая этническое содержание термина «варяги», сказала о статье 1188 г.: после конфликта с немецкими купцами новгородцы отпустили находившихся в их городе варягов «на очень сложных условиях» ― без «мира» («некоего охранного документа») и «съла», человека, обязанного сопровождать иностранцев в пределах Новгородской земли как при приезде, так и при отъезде»[188].

Пояснение готландцев одновременно двумя равнозначными словами «варяги» и «немцы» могло быть сделано либо одновременно (тогда, когда первое стало выходить из практики употребления), либо же одно из них в последствии было уточнено другим, уже безраздельно господствующим в письменной традиции в качестве знака принадлежности к западноевропейцам, или же, наоборот, уже вышедшим, так сказать, из «моды». В летописях встречаются оба варианта. В рассматриваемой статье наличествует как раз первый случай: в 90-х гг. ХII в. термин «варяги», замененный «немцами», полностью исчезает, как уже отмечалось, из новгородского делопроизводства, будучи упомянутым в последний раз в договоре 1189—1199 годов. В новгородской церковной литературе это происходит, если судить по «Вопрошанию Кирика», в 30-х гг. того же века, в новгородских летописях — в самом начале следующего. Вместе с тем термин «немцы» начинает постепенно вытеснять собой конкретные наименования западноевропейцев. Так, если в новгородских договорных грамотах ХIII в. (1262—1263, 1269) готландцы именуются и «готами» и «немцами», то в подобных документах следующего столетия (1342, 1371, 1372) — только «немцами», «немецкими детьми», «немецкими купцами», «немецкими гостями» с «Готского берега». В договоре Смоленска с Ригой и Готландом 1229 г. западноевропейские контрагенты смольнян именуются в большинстве своем «немцами» и «латинами» («латиньский язык», «латиньские купцы», «латиньский человек»), и очень редко — «рижанами» и «готами»[189]. В последующих соглашениях XIII в., заключенных между названными сторонами, уже наличествует только термин «немцы» (лишь в одном случае определена юрисдикция, как специально подчеркнуто, «рижских» и «готских» судей в отношении тяжб смольнян вне пределов своей земли)[190].

Важным аргументом в пользу понимания «немцев» статьи 1188 г. как шведов является предположение финского слависта Ю. Микколы, высказанное им в 1927 г., и согласно которому «Новотърьц» — это Ньючепинг (Nуkoping), а «Хоржьк» — Тосхэлла (Thorshalla), города на восточном побережье Швеции[191]. отрицает эти отождествления, считая их «сомнительными и малоубедительными»[192]. По смыслу статьи 1188 г., действия происходили именно на Готланде, а наличие на нем населенных пунктов со славянскими названиями не должно смущать исследователей. «Гута-сага», созданная на Готланде, что не могло, конечно, не сказаться на ее исторической основе, говорит о переселении славян с южного побережья Балтийского моря на остров и об основании ими г. Висби[193]. Славянские фамилии (Лютов, Мальхов, Бескин, Белин, Божеполь и другие; в ХVII в. на Готланде генерал-суперинтендантом был пастор Стрелов) зафиксированы в синодике монастыря миноритов в Висби за период 1279—1549 годов[194]. М. Славянский полагал, что задолго ранее XII в. русские купцы завели свои поселения на Готланде[195]. Еще в XIX в. указывалось, что в ХII в. в Висби находился гостиный двор новгородцев и существовала русская церковь[196]. Об этом дворе или «становище» упоминается в договоре новгородцев с Готским берегом, Любеком и немецкими городами в 1262¾1263 г.: «А новгородцьм в становищи на Гоцком березе бес пакости, в старыи мир»[197].

Сейчас в Висби обнаружены остатки двух русских церквей начала XIII века. В одном источнике (1461 г.) говорится о существовании в прошлом на Готланде двух русских церквей[198], и этот факт отстаивал в конце XIX в. швед А. Бьёркандер[199]. Шведский археолог обнаружил в местечке Гарда храм, отнесенный им ко времени около 1200 г., фресковую роспись на стенах которого в последние десятилетия XII или начале XIII в. выполнили русские мастера. И ученый больше всего склонялся к предположению, что кто-то из них «сопровождал новгородских купцов в путешествии» на Готланд, «чтобы там разукрасить их церковь во вкусе родины». Исходя из заключения Арне, констатировал нахождении здесь второй русской церкви и, следовательно, второй группы русского населения. В 1991 г. он подвел итоги археологических изысканий современных шведских ученых, в ходе которых было установлено, что церкви в Гардах и Челлунге (соответственно недалеко от юго-восточного побережья острова и в его середине) датируются XII в. и относятся к новгородско-псковской художественной школе. Предполагается, что фрески в обоих храмах выполнены в третьей четверти этого столетия. А это свидетельствует в пользу существования постоянного русского (новгородского) торгового населения на Готланде. И, несомненно, весьма значительного. Специалист по архитектуре Сванстрём в 1981 г. указал на наличие небольших элементов русско-византийской живописи еще в пяти селениях острова. А в двух церквах сохранились средневековые витражи, «явно восходящие к русско-византийскому культурному кругу»[200]. В свете факта длительного проживания на острове потомков выходцев со славянских берегов Южной Балтики и нахождения там новгородских торговых колоний вполне естественно наличие на Готланде славянских топонимов, два из которых и были зафиксированы летописцем при описании конфликта между готландцами и новгородскими купцами, происшедшего в 1188 году.

Под варягами статьи 1188 г. понимал жителей южной Прибалтики, представлявших собой «некую внегосударственную силу», от которой пострадали новгородцы на Готланде и немцы в Швеции, после чего Новгород порвал с ними отношения. Но в 1201 г. посольство варягов было уже отпущено «с миром». При этом он особо подчеркивал, что варяги прибыли в Новгород «горою», т. е. сухопутным путем, следовательно, с побережья. Как заключал историк, под натиском Запада варяги вынуждены были перебраться на острова и побережье восточных областей Прибалтики. Кузьмин был уверен, что немцы, т. е. шведы, и готландцы не несли «очевидно, ответственности за нападение варягов, и новгородцы договаривались с последними особо»[201]. Свою убежденность в том, в конце ХII в. варяги (балтийские славяне) представляли собой «некую внегосударственную силу» и воспринимались новгородцами отдельно от германоязычных народов, Кузьмин подкреплял ссылкой на поздние памятники. Так, в Ермолаевском списке Ипатьевской летописи сказано, что польский король Пшемысл II был убит (1296) за смерть своей первой жены Лукерии, которая «бо бе рода князей сербских, с кашуб, от помория Варязкаго», а Никоновская летопись свидетельствует о наличии в войске Ягайло «литвы много, и варяг, и жемоти, прочаа»[202]. И в этих известиях Кузьмин видел свидетельство живучести в русском обществе традиции, выводившей варягов с южного побережья Балтийского моря[203].

Подобный вывод представляется весьма сомнительным, т. к. приведенные примеры отражают лишь давнюю практику наименования русскими западноевропейцев «варягами», а Балтийского моря Варяжским. Так, в Первоначальной редакции «» сказано, что после Ледового побоища имя князя прославилось «по всемь странам, и до моря Хопоужьскаго, и до гор Араратьскых, и об оноу страну моря Варяжьскаго, и до великого Риму». Близко к приведенному тексту стоит сообщение НПЛ младшего извода под 1242 годом[204]. Под 1519 г. Псковская первая летопись (список первой половины XVII в.), говоря об основании Псково-Печерского монастыря, подчеркивает, что он стал славен «не токмо в Руси, но и в Латыне, рекше в Немецкои земли, даже и до моря Варяжска». В ней же под 1548 г. читается рассказ «О прежнем пришествии немецком и о нынешнем на Новгородскую землю, и о нашествиии богомерскаго свеискаго короля Густафа с погаными латыни на Рускую землю, и о клятве их». В той его части, где повествуется о нашествиях шведов на новгородские земли, сказано, что Иван III «повеле поставити на рубежи близ моря Варяжского на устие Наровы реки во всое имя град Иваньгород...». В Архивском третьем списке этой летописи под 1534 г. Балтийское море также названо Варяжским[205].

В 1533 г. новгородско-псковский архиепископ Макарий уведомлял великого князя Василия Ивановича о идолопоклонстве в Водской пятине «около Копории града, и Ладоги града, и Орешка града, и по всему поморию Варяжского моря в Новгородской земле»[206]. В ноябре 1563 — январе 1564 г. в Москве состоялись переговоры с польскими послами. В записке, читаемой боярами послам, говорится о Прусе, мифическом родоначальнике русских князей, якобы поставившем «многих городов по реку, глаголемую Немон, впадшую в море Варяжское...»[207]. В 1629 г. в Москву прибыло шведское посольство, которое известило русского царя об успехах антигабсбургской коалиции и попросило у него помощи. В сообщении послов, прозвучавшем в переводе русских толмачей, дважды упомянуто «Варяжское море»[208]. В царских грамотах датским королям Христиану IV и Фредерику III за 1628, 1656 и 1658 гг. речь также идет о Варяжском море[209]. В 1670 г. в Густинской летописи с ссылкой на М. Стрыйковского сказано, что Москва «доселе нарицает Варязким море сие море, иже обливает Шведию и Дунскую землю, и Инфлянты...»[210]. Самое широкое распространение отмеченной традиции зафиксировано иностранцами. С. Герберштейн для первой половины XVI в. отмечал, что русские «сами именуют Варяжским морем море Балтийское», а П. Петрей в начале XVII в. также констатировал, что русские «Балтийское море зовут Варяжским»[211].

В отношении сухопутных («горных») путей, по которым в Новгород в 1201 г. могли прибыть загадочные варяги надо сказать следующее. «Горные» пути упоминаются, причем, упоминаются довольно часто в соглашениях Новгорода со своими западными партнерами. Так, впервые о них говорится в договоре 1269 г. Новгорода с Ригой и Любеком: «И дахом 2 пути горьнии по своеи волости, а третьи в рецках...». В договоре 1301 г. Новгорода с теми же самыми партнерами, а также с Готландом появилось указание на третий сухопутный путь: «И дахом им 3 пути горьнии по своеи волости, а четвертыи в речках...»[212]. Три «горных» пути последнего документа — это Вотский, Лужский и Псковский, исходными пунктами которых со стороны Запада являлись соответственно Ревель, Нарва и южнобалтийские города. Из них самым главным и самым важным был Псковский, связывающий Русь с Южной Балтикой, и сохранивший свое значение во времена Ганзейского союза[213]. По нему издревле через Литву в Новгород и Псков шли, как отмечают историки, купцы из Любека, Ростока, Стральзунда, Гринсвальда, Штеттина и других городов балтийского Поморья[214]. О путях «горою и водою», связывающих Новгород с его западными партнерами, говорится в договорах, заключенных в 1323, 1338, 1371, 1372, 1392, 1420, 1421, 1474, 1481, 1493, 1509 и в 1514 годах. В пяти последних случаях указывается, что теперь ведут эти пути только в прибалтийские города «на Юрьев... и на Ригу и к Колывани и на Ругодиво»[215]. По какому-то из этих названных и давно наезженных путей, связывающих Новгород с его многочисленными контрагентами на Западе, могло явиться посольство, в том числе, конечно, и с Готланда, благо осенью (а именно это время года называет статья 1201 г.) морской путь весьма труден и опасен.

Но, думается, «варяги» 1188 г. никоим образом не связаны с «варягами» 1201 года. Новгородцам приходилось часто воевать и заключать перемирия, причем не только со своими непосредственными соседями, но и со многими западноевропейцами вообще, принадлежавшими, с точки зрения новгородцев, к варяжскому миру. Реальнее всего, что в статье под 1201 г. речь идет о тех западноевропейцах-«варягах», которые захватили районы южной и юго-восточной Прибалтики и старались здесь всемерно закрепиться. Так, в 1186 г. в нижнем течении Западной Двины было образовано «Икскюльское епископство в Руси», в 1198 г. римский папа Целестин III провозгласил северный крестовый поход против язычников, целью которого был захват Северо-Западной Руси. В 1201 г. крестоносцы заложили крепость Ригу, в связи с чем под их контролем оказалась вся торговля по Западной Двине, верховья которой находились в руках полоцких князей. В тот же год епископская резиденция была перенесена из Икскюляе в Ригу, а «епископство Ливония» было отделено от бременской епархии[216]. Появление на западных рубежах столь энергичного и вместе с тем столь же бесцеремонного и весьма воинственного соседа (пик активности которого приходится, надо заметить, на 1201 г.) не могло не вызвать определенной реакции Новгородской республики как по собственному почину (затрагивалась традиционная сфера ее влияния), так и по просьбе полоцких князей и прибалтийских народов, ведших борьбу против агрессии Запада. Поэтому, для улаживания конфликта с новгородцами, уже, возможно, имевшего место, или для их нейтрализации с целью развязывания себе рук в землях прибалтов, могло прибыть в Новгород посольство «варягов»-крестоносцев. Мнение же и , что «варяги» статьи 1201 г. — это собирательное название скандинавов[217], представляет собой очередную дань норманизму.

В обоих изводах НПЛ под 1204 г. читается «Повесть о взятии Царьграда фрягами», которую подавляющая часть исследователей считает по происхождению новгородской, написанной либо очевидцем падения Константинополя 13 апреля 1204 г., в котором видят Добрыню Ядрейковича, будущего новгородского архиепископа Антония, либо с его слов вскоре по возвращению на родину из путешествия в Царьград между 1200 и 1204 годами[218]. «Повесть», рассказывая об осаде города войском крестоносцев, сообщает, что «бьяхуть с высокых скал на граде грькы и варягы камениемь и стрелами и сулицами, а с нижьних на град сълезоша; и тако възяша град». После падения Константинополя, говорит автор, «грькы же и варягы изгнаша из града, иже бяхуть остали»[219]. В варягах, защищавших в апрельские дни 1204 г. столицу Империи, обычно видят датчан и англичан, что, по мысли норманистов, якобы еще раз доказывает скандинавское происхождение летописных варягов. В своих мемуарах видный предводитель Четвертого крестового похода маршал Шампани Жоффруа Виллардуэн, ведя речь о захвате Константинополя в июле 1203 г. (после чего на византийский престол менее чем на год сел Алексей IV Ангел), отмечает, что когда в город вошли послы крестоносцев, то «греки расставили от ворот до Влахернского дворца англичан и датчан, вооруженных секирами». В записках амьенского рыцаря Робера де Клари сказано, что 12 апреля 1204 г. город обороняли «англичане, датчане и греки». На следующий день, продолжает он далее, греческие «духовные лица в торжественных облачениях (там были англичане, датчане и люди других племен) являются процессией в лагерь французов, просят у них милости...» [220].

Байер обратил внимание на тот факт, что термин «варанги» (варяги) фиксируется в византийских источниках очень поздно ― под 1034 годом. установил, что слово «веринг» появляется в сагах около 1020 г., причем они именуют так только тех скандинавов, кто служил в «варангском корпусе» в Византии. Как затем доказал , термин «варанги» был связан с русско-славянским военным корпусом, присланным Владимиром Святославичем в 988 г. по просьбе Византии. Ученый, рассмотрев все сведения о пребывании варягов в Византии, показал, что славяно-русский элемент варяжского корпуса, из которого он изначально состоял, в 80-х гг. ХI в. был заменен западноевропейцами, прежде всего англичанами, но сохранил свое прежнее название варангов-варягов[221]. Это, во-первых. Во-вторых, среди защитников Константинополя были не только англичане и датчане, но и представители иных европейских народов или, как их в общем характеризует де Клари, «люди других племен», которые в русском памятнике названы обобщающим именем «варяги» (в том же смысловом значении использован в «Повести», кстати, и термин «фряги»: в войско крестоносцев входили французы, венецианцы, фламандцы, немцы и другие европейцы). В письме неизвестного рыцаря, участвовавшего в событиях июля 1203 г., рассказывается, что Галатскую башню, расположенную в предместье Константинополя и от которой шла знаменитая цепь, закрывавшая вход в залив Золотой Рог, охраняли и упорно защищали от крестоносцев «пизанцы, генуэзцы, дакийцы и другие...»[222].

После того, как термин «варяги» с рубежа XII¾XIII вв. исчезает из северозападной, новгородской письменной традиции, где он сохранялся дольше всего, летописцы при описании современных им событий, в коих была задействована известная часть западноевропейцев, вместо него (но он остался бытовать в церковной и устной традиции) начинают употреблять абсолютно равнозначное ему слово «немцы». Вместе с тем этим термином наши книжники начинают оперировать при обращении к далекому прошлому своей Родины, в результате чего, как говорилось, Рюрик в летописях выводится «из немец». Причем некоторые из них дают примеры как дублирования «варягов» «немцами» («избрашася от варяг от немец три брата с роды своими», Псковская третья летопись), так пояснения «варягов» «немцами» («восташа кривичи, и словяни, и чюдь, и меря на варягы, рекше на немци и изгнаша я за море», Тверской сборник)[223]. Встречаются случаи и обратной замены «немцев» на «варягов». Так, в Рогожском летописце, известном в единственном списке 40-х гг. XV в., в рассказе под 986 г. о приходе к Владимиру посольств вместо «немцев» (католиков) к князю явились уже «варяги»: «приидоша к Владимиру бохмичи и варязи и жидове»[224]. В ранних летописях в этом случае сказано иное: «придоша немьци… от папежа» (Лаврентьевская), «от Рима немци» (Радзивиловская), «немци от Рима» (Ипатьевская)[225].

Имеются памятники, которые демонстрируют еще одно значение термина «варяги». В некоторых редакциях «Сказания о Мамаевом побоище» (созданного либо в первой четверти XV в.[226], либо в его 70-х ― 80-х гг.[227], либо в его конце[228], либо в начале XVI в.[229]) говорится, что литовский великий князь (речь идет о Ягайло, но читается имя его отца Ольгерда) «съвокупи литвы много и варяг и жемоти и поиде на помощь Мамаю» (списки XVI―XVIII вв.)[230]. Варяги этого известия представляются исследователям довольно темным местом, т. к. не вписываются в сложившиеся стереотипы, поэтому буквально единицы из них затрагивали данный сюжет. В свое время предположительно увидел в этих варягах литовских ратников, что за ним повторил [231], но литва уже названа в составе войска, идущего на соединение с Мамаем («совокупил литвы много»). В 1998 г. прокомментировал приведенную строку в норманистском духе, не преминув при этом бросить упрек русскому книжнику: «Варягами в древней Руси называли скандинавов, преимущественно шведов. Их участие в походе литовского великого князя к Куликову полю нужно отнести к догадкам автора «Сказания»[232]. В трех списках памятника ¾ в Ундольском (Основная редакция), в Вологодско-Пермской летописи (Летописная редакция) и в Пражском, относящихся к XVI¾XVII вв., ― упомянуты «дунайские варяги»[233]. И опять Клосс просвещает: «На р. Дунае варяги не жили...»[234].