ЛЕВ В КРЕСЛЕ
Александров. Воспоминания. Публикации. Материалы. – М.: Наука, 2002. С. 146–156.
«Когда я был ректором Ленинградского университета, – сказал мне как-то академик , – то сидя в кресле за ректорским столом, стал представлять себя львом. И дошел до того, что однажды, разговаривая с каким-то ослом и сдерживая себя, вдруг совершенно отчетливо почувствовал, что кончик моего хвоста нервно вздрагивает и бьет по ковру. И тут я понял, что с этим надо кончать».
Не знаю, покончил с этим Александр Данилович или нет, но все мои воспоминания о встречах с ним почему-то окрашены этим его признанием. Лев в нем был, и замаскировать его под какое-либо даже очень солидное травоядное не было никакой возможности. Общаясь с ним, надо было быть броненосцем или дикобразом, ибо он всегда находил повод показать клыки и противопоставиться собеседнику, даже если тот проявлял максимум миролюбия. Соглашаться с чем-либо было просто не в его натуре, это было неинтересно, это не соответствовало его характеру спортсмена. Когда я в разговоре выдвигал какой-либо тезис, который он сам сравнительно недавно защищал, он хмурился, смотрел на меня подозрительно и произносил неохотно и подчеркнуто замедленно: «Ну, допустим». И в интонации, с которой он это произносил, чувствовалась какая-то скрытая угроза и точно готовность к прыжку.
Хорошо помню несколько сцен, характеризующих его задиристость. Зима. Большая крутая гора в нескольких километрах от Академгородка, на которой тренировались слаломисты. Александров на лыжах стоит где-то на середине склона поперек трассы. «Александр Данилович! – кричит ему лыжник сверху. – Отойдите, а не то я вас зашибу!» «Меня? – кричит Александров. – Хотел бы я посмотреть...!» Но лыжник отталкивается и пулей летит по склону. И вот на глазах всей хохочущей публики Александров, мелко и часто переступая на горных лыжах, бежит в сторону.
Мы сидим рядом на каком-то собрании. Александров вынимает из кармана старую, уже треснувшую шариковую ручку, обмотанную изоляционной лентой. «Ну, Александр Данилович, – говорю я, – у вас ручка недостойная академика!» «Ошибаетесь, дорогой товарищ! Вот я как академик могу себе позволить писать такой ручкой! А вот вы..., вы не можете!» Между двумя «вы» он делает многозначительную паузу, показывающую всю степень моего ничтожества. И поделом: не лезь к хищнику с фамильярностями. Тоже мне, нашелся храбрец!
Один очень близкий мне человек просит меня узнать, что будет на ближайшем заседании Президиума Сибирского Отделения. Ему это очень важно. «Спросите у Александрова, вы с ним знакомы». Я подхожу и спрашиваю. Александр Данилович сразу становится в позицию боевого петуха: «Как что? Выдвижение в члены-корреспонденты. А вы уже в член-корры захотели? Рано, молодой человек, рано!» В член-корры я, разумеется, не хотел и благополучно вернулся к своему знакомому, выполнив его просьбу.
А столкнул нас сибирский Академгородок, где я прожил около двадцати лет, и Новосибирский университет, где я довольно долго работал доцентом на кафедре философии. Последнее важно, ибо приехав в Новосибирск, Александров стал собирать вокруг себя молодежь, особенно бывших выпускников Ленинградского университета, и заявил, что в математике он уже сделал все, что мог, и теперь собирается «чистить авгиевы конюшни философии». Помню объявление в вестибюле Университета, извещавшее, что выступит с докладом на тему: «А нужна ли нам философия?» Формулировка по тем временам была крайне дерзкой и рискованной. Помню, что это сразу всполошило все партийные органы: «Что? Он ставит под сомнение нужность марксистской философии!» Но именно такие формулировки и любил Александров, формулировки острые и вызывающие: «Да, вот так! А вы как думали, дорогой товарищ!?»
Один из тезисов доклада состоял в том, что философия – не наука. Сейчас этим уже никого не удивишь, сейчас это даже тривиально. Но тогда, в самом начале 1978 г., реакция была совсем иной. Вот запись в моем дневнике 14 февраля этого года, сделанная по горячим следам. В университете до сих пор еще не угасла (даже разгорается) история, связанная с лекцией Александрова. Он заявил, что философия не наука. Сейчас сие дошло до парткома. «Как же так? А в документах партии сказано, что ко всему надо подходить на научной основе». «Это у него не партийная точка зрения!» «Нет, партийная! Но какой партии?» И так далее все в таком же духе. Ко мне на кафедре подходит один из преподавателей: «Лекция Александрова уже дает о себе знать, студенты уже спрашивают: А наука ли она?» «Ну и что? – говорю я. – А я с этого вопроса сам начинаю свои лекции». «Ну, нет! – говорит стоящий рядом историк партии. – Вы, конечно, с ними справитесь, но лучше бы таких выступлений не было, их надо пресекать».
Его высказывания о философии на фоне тогдашней советской литературы были несомненно интересны и революционны. Выступая в Доме ученых в марте 1978 г., он сказал: «Философы занимаются проблемой, занятие которой представляет собой величайшее нахальство, ибо эта проблема, проблема природы человека и смысла его бытия, столь сложна, что вряд ли будет когда-либо решена. Но они занимаются этим и оставляют нам свои крохи». В моем дневнике за этим следует такая ремарка: Хорош бы он был без этих крох! Годом позже во время одного из его выступлений я записал за ним такую фразу: «Задача философии состоит в том, чтобы освободить свой дух, ибо всякое предвзятое мнение есть кощунство». Ого! Разве могло это тогда понравиться кому-либо из власть предержащих!
Конечно, почти никто из мыслящих философов в то время не считал философию наукой и тем более не придерживался традиционного для диаматовских учебников определения, согласно которому это наука о наиболее общих законах развития природы, общества и мышления. Но об этом нельзя было говорить вслух. Александров говорил, опираясь, разумеется, в значительной степени на свое особое положение академика. Академик тогда был лицом почти безнаказанным. Это он осознавал. Хорошо помню, что после выборов 1964 г., сделавших его действительным членом АН, я шел с ним поздно вечером из Университета, и он, сдвинув шапку набекрень, говорил: «Ну, теперь мне все можно! Теперь я им покажу!» Кому «им», он не уточнял, а я не спрашивал. Сказанное, однако, ни в коем случае не преуменьшает его заслуг. Решив разгребать «авгиевы конюшни философии», он и здесь, как и в математике, пробивал свой собственный путь, проявляя недюжинные творческие способности.
Однажды он сказал мне: «Математика – это очень неинтересно, но это самое удобное средство зарабатывать деньги. А самое интересное - философия, но работать философом – это ужасно!» Имелось в виду, разумеется, тогдашнее засилье официальной идеологии. В Академгородке идеологическая обстановка была сравнительно мягкой, и, тем не менее, не могу не вспомнить, как меня пригласил к себе в машину член-корр. АН математик и всю дорогу внушал, что мы, философы, – «попы марксистского прихода», что мы «заложники марксизма», что именно за это нам платят деньги и мы не должны этого забывать. Я молчал, ибо Бицадзе был известный скандалист и «шутить» с ним было опасно. Вообще обстановка в Городке была такая, что с членами Академии лучше было не шутить. Впрочем, даже Бицадзе иногда получал отпор. Однажды он полез без очереди в магазине, крича, что он очень занят и что он – член-корреспондент... «А хотя бы и главный редактор!» – ответила продавщица.
Я мало видел людей, которых звание академика в той или иной степени не испортило бы в чисто человеческом отношении: менялся круг общения, менялись оценки людей и событий, появлялась непререкаемость суждений, исчезала способность слушать других... К , как мне кажется, это не относилось. Он был слишком живой, творческий и азартный человек, чтобы превратиться в авторитарную мумию. Кроме того, в Сибирском Отделении он не занимал никаких высоких постов. Забавно, нас сближало то, что мы оба терпеть не могли академиков, он – принадлежа к этому клану, я – даже и не надеясь когда-либо к нему принадлежать. Единственное, в чем можно его упрекнуть, так это в том, что, будучи заядлым полемистом, он иногда забывал про свои академические регалии и не учитывал, что помимо его воли они могут сработать против его оппонента. В конце 60-х годов А. Д. постоянно спорил с жившим тогда в Городке известным нашим философом Игорем Алексеевым. Речь шла в основном о природе физической реальности, и Игорь, тоже любивший резко формулировать свои точки зрения, утверждал, что электрон имеет «чисто социальное I бытие». Споры происходили в узком кругу. Мы были неприятно удивлены, узнав, что Александров в полемическом задоре кричит везде и во всеуслышанье, что «Розов и Алексеев торгуют пирожками на паперти марксизма». Сейчас это вызывает улыбку, тогда это было небезопасно. Я вообще подвернулся под горячую руку, ибо никогда полностью Игоря не поддерживал.
Где-то в конце 60-х годов защитил кандидатскую диссертацию московский философ , ученик . Работа была построена на материале истории геометрии и представляла собой явно нетрадиционное и интересное исследование. Но в ВАКе ее почему-то задержали, может быть, из-за некоторой одиозности фигуры Щедровицкого. Тогда по просьбе Розина я пошел к Александрову и попросил его поддержать диссертацию. Он согласился и взял рукопись. Чуть ли не на следующий день мне позвонил знакомый математик, ученик Александрова и сказал: «Спасайте Розина! Идите к Александрову! Он сейчас напишет разгромную рецензию в ВАК!» Что же произошло? Согласно рассказу Борисова, Александров на своем семинаре вдруг вынул из портфеля злополучную диссертацию и закричал, потрясая ею в воздухе: «Вот смотрите, что пишут философы, они хотят учить нас математике!» После чего он картинным жестом швырнул эту диссертацию в зал.
Я позвонил Александру Даниловичу и вечером того же дня оказался у него в коттедже. Он неистовствовал. Оказалось, что во введении Розин неосторожно выражает надежду на то, что его работа, посвященная анализу знаковых средств геометрии, будет полезна и математикам. Мы сидели напротив друг друга, и Александров изливал на меня все, что он думает о философах и об их вмешательстве в развитие нашей науки. Материал в его распоряжении был богатейший. Я молчал, но, дождавшись очередной небольшой паузы, повторял только одну фразу: «Александр Данилович, он хороший парень!» Александров точно не слышал и продолжал. Наконец, он сказал: «Ладно! Я не буду ничего писать. Ни за, ни против». И вернул мне рукопись в довольно помятом виде. Я стал раскланиваться. В прихожей Александр Данилович снял мое пальто и с подчеркнуто язвительной галантностью подал его мне, точно я был дамой или президентом Академии Наук. Что было делать? Я молча повернулся и позволил ему надеть на меня пальто. Александров явно этого не ожидал, он помрачнел и сказал зло: «Только лакеи не подают друг другу пальто!»
О его отношении к Академии и к академикам говорит следующая запись в моем дневнике, сделанная 14 июня 1978 г. Во второй половине дня пошел пройтись и на спуске к Зырянке около коттеджей встретил Данилыча. Мне навстречу по тропинке поднималось нечто странное, нечто кругло-квадратное: торчащие во все стороны седые волосы, бронзовое лицо, шорты, делающие его еще более коренастым. «Куда вы ходили? – спросил я. – Здесь некуда ходить!» – «Как некуда? А я вот хожу по 20 километров, чтобы жир сбросить». – «Это не «куда», а «зачем»! «А! Философы! Путаники!» Он схватил меня за локоть, и я волей-неволей пошел провожать его к коттеджу. «Академики не занимаются наукой, – сказал он. – Нет, не из-за старости, дорогой товарищ. Вы посмотрите, что делается! В науке победил феодализм: есть герцог (Марчук), есть графы, бароны, есть их челядь. В этих условиях неизбежно присвоение чужого труда. Несмеянов, будучи президентом, за один год опубликовал 50 работ. Как это возможно, я спрашиваю. Да у него не было времени даже их прочитать!» Я спросил его о : «А что собой представляет ваш однофамилец?» – «Не хочу говорить! Сам не знаю, но мне говорили, что это именно он писал доносы на Лузина». Из математиков он хорошо отзывается о своем учителе Делоне: «Он делал глупости, но никогда не делал подлостей». А о математиках вообще: «Математики – самый склочный народ, у них нет понятия нравственности; это объясняется тем, что они не имеют дела с объективной истиной, но все придумывают из головы».
Разумеется, такое отношение к Академии и к академикам, да и вообще характер и стиль поведения Александрова, делали его в академической среде белой вороной и не проходили бесследно. Может быть, сказывалось и то, что в разговорах он очень часто величал , самодержавного правителя Городка, не иначе как «Мишка Лаврентьев». Короче, Александров, как я уже говорил, не занимал в Сибирском Отделении никаких соответствующих его рангу постов. Не исключено, что после активной деятельности в качестве ректора Ленинградского университета это его несколько тяготило. Впрочем, не знаю. Однажды он неожиданно стал секретарем Парткома НГУ, причем выдвинули его явно подставные лица, а он, к удивлению многих, не взял самоотвод, хотя ему на это явно намекали. Интересны в этом плане следующие два эпизода. Вскоре после приезда Александрова в Городок появилась принципиальная возможность создать в Институте истории, который возглавлял академик , отделение философии. И вот небольшая группа философов обратилась к Александру Даниловичу с просьбой организовать и возглавить такой отдел – он же сам заявил, что хочет «очистить авгиевы конюшни». А. Д. нахмурился, помолчал и решительно отказался: «Я не думаю, что мне было бы трудно получить эту должность, но я не хочу». Ясно было, что связи с философами не делают ему чести, а авгиевы конюшни он предпочитает разгребать в одиночестве, как, впрочем, и подобает Гераклу. Прошло несколько лет и уже в конце 60-х годов вопрос об организации отделения философии опять встал в повестку дня. И опять та же группа философов обратилась к Александрову с той же просьбой. На этот раз он посмотрел на нас удивленно, скривил губы и медленно произнес: «Думаю, что если бы я и очень захотел, мне не удалось бы получить эту должность». Скорей всего, он адекватно оценивал свои возможности.
Утверждая, что философия призвана решать вопрос о смысле человеческого бытия, Александров тем самым расчищал дорогу для аксиологии, которая в то время официально считалась одним из идеалистических течений в буржуазной философии. Он впервые стал читать курс этики в Новосибирском Университете, а также курс всеобщей истории науки. Это не случайно, ибо наука и этика были в его представлении тесно связаны через понятие объективной истины. Грубо говоря, наука нравственна, ибо она не допускает вранья. Уверен, что чтение названных курсов требовало от него огромной работы. Достаточно сказать, что сейчас я не знаю ни одного человека, который взялся бы читать курс истории науки с древнейших времен до наших дней. А он читал, и читал интересно, собирая большую, отнюдь не только студенческую аудиторию. Как-то он сказал, что труд лектора – это самый тяжелый труд. «Лекцию нельзя отменить, вы должны ее читать. Есть у вас материал или нет, знаете вы, что говорить, или не знаете, вы должны выйти на кафедру и читать. Эта неотвратимость лекции ужасна, она тяготеет над вами как кошмар! Тяжелее ее только труд дирижера». Последнего я не понял, но лет через десять познакомился с одним московским композитором, который признался, что не может дирижировать, ибо очень трудно все время идти впереди оркестра. Да, впереди всегда трудно идти.
Я, к сожалению, не имел возможности посещать лекции Александрова, ибо часто они совпадали с моими собственными, но в мою задачу здесь и не входит анализ его этических или историко-научных взглядов. Это особая тема. Помню, однако, его выступление в студенческой аудитории на тему «Этика студента». Это было 24 октября 1978 г. Ему задали вопрос о смысле жизни. «Смысл жизни, – сказал Александр Данилович, – в самой жизни. Вне жизни никакого смысла нет. Смысл в том, чтобы наполнить эту жизнь максимально интересным содержанием. Решай сложные проблемы, лазай по горам, люби красивых женщин, борись за добро... – вот смысл жизни!» Другой заданный ему вопрос касался содержания среднего образования. «В средней школе, – сказал Александров, – надо учить не математике. Задача среднего образования – воспитать личность. А мы натаскиваем человека на решение глупых задач, которые нигде, решительно нигде не будут потом ему встречаться. В средней школе надо изучать историю и литературу. ...! Убийство Цезаря...! Какие исторические трагедии! А синус... (тут А. Д. скорчил гримасу, точно клопа раздавил). А синус он и потом узнает, если будет нужно».
, или Данилыч, как мы его за глаза называли, остался в моей памяти как очень яркая и своеобразная личность, и я очень благодарен судьбе за то, что мне довелось с ним встречаться. Я не математик и поэтому не мог быть его учеником, да и встречи наши были эпизодическими и, тем не менее, я несомненно испытал на себе его влияние, как, вероятно, и большинство людей, которые его окружали. Когда я познакомился с одним из его учеников, математиком , я был поражен, насколько он по своим повадкам похож на своего учителя. Но и меня не миновала сия судьба. Я много раз выступал с докладами на методологическом семинаре Института геологии и геофизики, а потом однажды пригласил туда Александрова. После доклада один геолог сказал моей жене: «Я давно чувствовал, что Михаил Александрович мне кого-то напоминает, а теперь понял – это же Александров». Оказывается, сам того не осознавая, я в своей манере лектора копировал Александрова.
Кстати, его выступление в Институте геологии и геофизики тоже закончилось скандалом. Через несколько дней после доклада моей жене позвонили и сказали, что секретарь райкома (фамилию я не называю) возражает против ее кандидатуры в Президиум Дома Ученых из-за доклада Александрова, который она якобы организовала. Утром мы пошли в Институт, чтобы прослушать пленку с записью доклада, ибо решительно не могли вспомнить, что именно там было такого крамольного. Потом жена отправилась в райком. Дальше ради точности привожу запись из моего дневника от 01.01.01 г.
Д (тема – «Наука и этика») – вполне правоверный доклад с обычным для Александрова обильным цитированием Маркса и Ленина и со столь же обычными «хулиганскими» выходками. Например, говоря о том, что марксизм – это не только наука, но и этическое учение, А. Д. вдруг бросает: «Этого никто не понимает. Не только невежественные колхозники или инструкторы Райкома, но и ученые!» «Это уж мы ему простим!» – сказал секретарь райкома. Что же не прощается? В ответах на вопросы А. Д. сказал, что «советская наука носит империалистический характер, ибо она работает на войну». Подумаешь, открыл истину! «Это сильнейший идеологический удар!» – сказал секретарь. Он был так взвинчен, что разговаривать с ним было уже невозможно. Об Александрове он сказал: «Он превозносит идеалы коммунизма, чтобы подчеркнуть несоответствие их действительности!» Ого! Нельзя уже и превозносить идеалы! «Гитлер был великий оратор и великий демагог, – сказал АД., – но он выступал по вечерам, когда психика людей уже подавлена, он делал это сознательно, чтобы одурманивать людей. А Ленин выступал утром и днем, ибо он апеллировал к разуму, к истине». И эта фраза тоже отмечена: «Гитлера так и быть мы ему простим». А чего здесь прощать? По всему видно, что они решительно не знают, что с А. Д. делать. Он имеет свои позиции, свои точки зрения, он выступает от своего имени, он не хочет быть похожим на других. Они вообще не привыкли иметь дело с Человеком. Они годами говорили о Советском человеке, но этого человека на самом деле в их представлении не было. Правда, этот человек послушно совершал подвиги, военные и трудовые, когда это было нужно, выживал там, где выжить было почти невозможно, но человека-то не было. Его не было, как нет той капли воды, которая первой мужественно бросается на плотину. И по сути дела, они все уже привыкли занимать эту позицию гидравлика, смотреть на мир с некоторой гидродинамической точки зрения, с точки зрения сплошной среды. Но вот появляется Человек, и они решительно не знают, что с ним делать, они к этому не приспособлены. Единственное, на что они способны – сделать из него диссидента.
Мне представляется, что был убежденный, искренний марксист. Маркса и Ленина он ставил очень высоко и обильно цитировал в своих выступлениях, как правило, наизусть. Но искренние марксисты были в это время уже не нужны, они были даже опасны, как, впрочем, и искренние люди вообще, ибо мы жили тогда в системе хорошо отлаженного, почти ритуального лицемерия. Александров был белой вороной, он был неудобен. И не только в силу задиристости, о которой я уже достаточно говорил, но подчас и в силу своей искренней заинтересованности в сути дела. Вот идет какое-нибудь собрание, идет по заранее расписанному сценарию, все уже близится к концу, т. е. к принятию пустых и ни к чему не обязывающих решений, как вдруг А. Д. просит слова и начинает примерно так: «Мы зачем здесь собрались? Для того, чтобы заниматься пустой болтовней!?...» Дальше, как правило, следует критический разбор ситуации и вполне серьезные предложения, которые, однако, нельзя принимать, ибо никто не заинтересован в том, чтобы взвалить на себя такую работу. Ритуал нарушен, президиум раздражен... Единственный выход – дать Александрову отпор. Но не хочет человек понимать, что всем все до лампочки и что собрание проводится только потому, что так положено.
Запомнилось одно его выступление на партийном собрании Университета. Докладчик долго и нудно говорил, что в Университете быстро выходит из строя мебель, что студенты рисуют на столах и пишут на стенах аудиторий, что на это надо обратить внимание и принять какие-то меры... Александров встал и сказал: «Что мы обсуждаем! Университет всегда будет учреждением обшарпанным, так как Университет - это учреждение массовое». Вот и все выступление, четко и ясно. Зачем, спрашивается, собирались.
В 1969 г. в журнале «Новый мир» появилась статья «Наука – источник знаний и суеверий». Это была первая ласточка антисциентизма в нашей литературе, но тогда почти никто еще не подозревал, в какую духовную эпидемию это может перерасти. Что касается Александрова, то для него Шрейдер сразу же стал чуть ли не врагом номер один, и его статью он никогда уже не забывал. Об этом свидетельствует хотя бы следующий эпизод, очень, впрочем, для А. Д. характерный. Прошло десять лет, и вот 01.01.01 г. я иду по Морскому проспекту, и рядом со мной вдруг резко тормозит машина. Из нее высовывается Александров и кричит на всю улицу: «Поздравляю вас!» – «С чем именно?» – спрашиваю. – «Шрейдер в «Природе» на вас ссылается! Вы теперь в одной компании с врагами науки!» Этого ему мало. Он вылезает из машины и идет ко мне домой, продолжая всячески поливать Шрейдера. Только после чашки чая мне удается перевести разговор на другую тему, и он начинает столь же темпераментно обсуждать проблему смертной казни: «Двести пятьдесят миллионов душат одного человека, доказывая ему свое превосходство!... Палачу обычно не подают руки, а с прокурором очень мило беседуют и сидят за одним столом. Но палач-то – это только кнопка!...»
В своей полемике со Шрейдером он ни в коем случае не был узким сциентистом. Утверждая, например, что философия – это не наука, он вовсе не отрицал значимость философии и не пытался как-то ее принизить. Однажды он пришел ко мне на студенческую лекцию и, просидев все два часа, сказал с упреком: «Вы читаете не философию, вы читаете науку». Иными словами, он был сторонником многокомпонентности культуры, воюя как против антисциентизма, так и против крайнего сциентизма. Такая позиция была характерна для него и в решении других вопросов. Однажды я с женой ехал с ним из аэропорта в одной машине. Разговор зашел о , который работал в Городке секретарем райкома, а потом перешел на работу в ЦК партии. А. Д. раньше возмущался, говоря, что все посты захватывают откровенные карьеристы, а потом вдруг бросил: «А он к тому же поляк!» Моя жена возмутилась и сказала, что она не сторонник шовинизма. «Национализм, дорогой товарищ, – сказал А. Д., – он не нами выдуман. Он есть, это объективный факт, и с ним нельзя не считаться. А потом настоящий диалектик должен всегда бороться на два фронта. Интернационалист – это тот, которого ненавидят и антисемиты и сионисты, ибо он дает по морде и тем и другим. Вот сейчас русских притесняют!» – «Разве!?» – «А вы не видите!? Вы посмотрите, что делается в стране!»
Александров был прирожденный возмутитель спокойствия. Его не устраивало вялое течение какого-либо разговора или обсуждения, не устраивали расплывчатые формулировки, он активно искал обострения ситуации. Иногда это выглядело комично. Вот одна характерная сценка, зафиксированная в моем дневнике 8 февраля 1979 г. В Доме Ученых на заседании Клуба межнаучных контактов обсуждается план дальнейшей работы, и кто-то предлагает обсудить «Фауста» Гёте. Следует довольно традиционная и скучная расшифровка темы. «Фауст - это фашистское произведение, – говорит вдруг Александров. – Там погибает девушка, и всем на это наплевать. Гёте он аристократ и фашист! Вот так!» Все в растерянности, чего, как мне кажется, и добивался А. Д. «Да ведь там действуют условные фигуры...» – вяло возражает кто-то. «Какие условные фигуры? – кричит Александров. – Там человека закалывают, и он умирает, но никто об этом и не вспоминает, точно этого и не было!» Конечно, с таким же успехом он мог бы обвинить и Пушкина, который рукой своего героя столь безжалостно пристрелил Ленского. Но не в этом суть, ибо было бы большой ошибкой приписывать А. Д. именно такое понимание Гёте. Он просто нуждался в том, чтобы бросить яблоко раздора. Я провожаю его к коттеджу. Ночь, мороз, а он шагает этаким петухом, распахнув пальто, и очень доволен содеянным: «Как я их! А! Тоже мне, “условные фигуры”... Хе-хе!»
Я не раз наблюдал, как примерно в таких же выражениях он подготавливал себя к очередной лекции. В перерыве он заходил к нам на кафедру и, шагая взад и вперед по комнате, говорил, потирая руки: «Ну, я им сейчас покажу...! Они думают, что здесь все так просто...! Ну, нет, дорогой товарищ!» Мне всегда казалось, что так и следует делать, и я пытался брать с него пример. Дело, конечно, не в форме, а в сути дела. Какой смысл идти на лекцию, если ты не несешь в себе чего-то интересного, если ты не хочешь чем-то заинтриговать аудиторию. Это интересное и интригующее, эту «изюминку» надо найти, хотя материал лекции сплошь и рядом такой привычный и уже неинтересный для самого лектора. Короче, надо заинтриговать самого себя, и только в этом случае лекция будет интересной и для других. И, упаси Бог, входить в аудиторию с неприятным сознанием, что тебе предстоит еще раз повторять материал, который давно навяз на зубах.
Я думаю, что Александр Данилович в полной мере обладал качеством, которое можно назвать мужеством самовыражения. Он всегда был самим собой, демонстрируя свои взгляды, свой неуемный темперамент, свою страсть полемиста. Приведу один эпизод, который многому меня научил. На одном из методологических семинаров докладчик проявил явное непонимание того, что теория всегда строится для некоторых идеальных (идеализированных) объектов. Я это понимал, но мне казалось, что и аудитория это понимает и что глупо выступать, разъясняя столь очевидный тезис. Короче, я сидел и молчал. Но Александров тут же выскочил на трибуну с детальным разъяснением именно этого положения и... и имел огромный успех. Оказалось, что толком никто в аудитории этого не знает. А мораль сей басни – не сиди с умным видом, а выражай ясно свою позицию, иначе что толку от твоего умного вида.
С Александровым можно было не соглашаться, можно было не принимать его позиций или поступков, но им нельзя было не восхищаться. Он был артистичен, ярок, оригинален, лаконичен, четок и резок в своих высказываниях, в нем никогда не угасал неуемный задор полемиста и постоянное желание повернуть неожиданным образом тот или иной уже набивший оскомину тезис. В наших личных беседах, которых, к сожалению, было не так уж и много, я всегда любовался им даже тогда, когда он неожиданным поворотом мысли ставил меня в тупик. И он всегда был в чем-то новым, всегда неожиданным, его нельзя было полностью предсказать.
Вот несколько его своеобразных высказываний, которые сохранились в памяти. В одном из разговоров речь зашла о предмете математики. «Математика, – сказал он, – это гуманитарная наука, она изучает элементарные человеческие действия». Однажды я спросил, как он писал свою огромную книгу о внутренней геометрии поверхностей. Он остановился (мы шли из Университета), встал в позу, выпятив грудь и выставив вперед свою бороду, и сказал: «Знаете, это гениально! Я сейчас и сам удивляюсь. Работаешь, работаешь и вдруг наступает момент, когда видишь все целиком». Как-то его попросили выступить и рассказать об истории советской геометрии. «Это нескромно, – отказался он, – там кроме меня никого не было!»
Об Александрове ходит множество легенд. Некоторые из них я слышал еще в студенческие годы. Рассказывали, например, что однажды во время лекции он сделал прямо на кафедре стойку на руках. это, говорят, категорически отрицал. Другая легенда, вероятно, не более достоверная, состоит в том, что став членом-корреспондентом Академии Наук, он заключил пари, что прокатится на трамвайном буфере. Тогда эту рискованную мальчишескую забаву называли «ездить на колбасе». И вот Александров якобы действительно вскочил на «колбасу» и поехал, но тут же раздался милицейский свисток, и А. Д. предстал перед блюстителем закона. Милиционер потребовал документы, но, увидев удостоверение члена-корреспондента Академии Наук, козырнул, извинился и сказал смущенно: «Можете продолжать свои эксперименты». Как я уже сказал, таких историй много, и их достоверность достаточно сомнительна. Но последнее и не важно. Сам факт наличия таких легенд характеризует Александра Даниловича как личность в высшей степени незаурядную. Ведь далеко не о всех рассказывают легенды.
Где-то в середине 70-х годов в Академгородок приехала погостить Наталья Ивановна Кузнецова, тогда еще совсем молодой московский философ и историк науки. она никогда не видела, но много о нем слышала в том числе и от меня. И вот мы сидим в малом зале Дома Ученых на каком-то семинаре. Это конец мая или июнь, жарко и душно. И вдруг пожилой человек с седой бородой и усами, сидевший недалеко от нас, спокойно задирает рубашку и с явным удовольствием чешет себе спину. «Это Александров?!» – почти уверенно говорит мне Наташа. «Почему ты так думаешь?» «Надо обладать большой внутренней свободой, чтобы вот так прилюдно почесать себе спину». Она не ошиблась, это был Александр Данилович Александров.
