Время собирать камни

Светозар Барченко

ВРЕМЯ СОБИРАТЬ КАМНИ

Как всегда, в конце апреля 1938 года Москва готовилась в очеред­ной раз торжественно — военным парадом и демонстрацией — отметить наступающий праздник солидарности трудящихся всего мира.

По такому случаю в столицу победившего социализма уже прибы­вали делегации зарубежного пролетариата, покуда еще изнывающего под железной пятой международного капитала, съезжались самые до­стойные представители угнетенных народов и стран, встречая на воль­ной советской земле щедрое гостеприимство и заслуженный почет.

А на заводах и фабриках Москвы, в ее бесчисленных учебных заве­дениях, в больницах и научных институтах, в творческих коллекти­вах — словом, повсюду явственно ощущалась уже предпраздничная приподнятость, повышался трудовой энтузиазм. Самодеятельные и штат­ные художники торопливо переписывали на плакаты последние партий­ные призывы, разрисовывали транспаранты; озабоченные профкомовцы делили премии, собирали деньги на подарки детям и старательно кре­пили к древкам — взамен прошлогодних, слегка выцветших флагов — новые, выписанные со складов кумачовые полотнища; в партийных ко­митетах неусыпные секретари тщательно сверяли портреты еще остав­шихся на ту пору вживе беззаветных вождей, коим предстояло вскоре благосклонно взирать с мавзолейной выси на свои же собственные изо­бражения, в едином порыве поднятые над монолитными колоннами ли­кующих демонстрантов, что стекались со всех концов огромного города к угловатым уступам облицованного холодным мрамором всесоюзного могильного склепа.

Впрочем, и у вождей в те беспокойные дни, надо полагать, были свои хлопоты и свои тревоги.

Ведь им предстояло не только принимать букеты цветов от стайки счастливых пионеров, отдавать честь чеканящим шаг суровым пехотин­цам, неустрашимым конникам и непобедимым танкистам, запрокинув головы, провожать глазами плывущих в небе смелых пилотов, что лета­ли на своих краснозвездных крыльях выше всех, быстрее всех и дальше всех, отечески улыбаться юным физкультурницам, приветственно махать стройным шеренгам передовых рабочих и знатных колхозников...

Для вознесенных над безликой толпой вождей все это стало давно уже привычным, хотя и несколько утомительным ритуалом. И не это обременяло их просветленные души. Не это тревожило кристальные их сердца.

Угнетало их нечто совсем иное.

Не могли же они не сознавать того, что в краткие часы всенародно­го торжества им как бы давалась последняя возможность поразмыслить на досуге над судьбами тех, кто еще совсем недавно поднимался вместе с ними по этим же ступеням, отечески улыбался, махал толпе рукой, а затем в одночасье сгинул навек под гневные клики все той же безликой толпы: «К позорному столбу врагов народа!»; «Смерть вредителям, шпи­онам и диверсантам!»

У кого из них — беззаветных да несгибаемых — не замирало тог­да сердце от томительного страха при мысли о том, что, быть может, уже к близкой годовщине совершенного ими исторического переворота они недосчитаются кого-то из стоящих вот тут, рядом, плечом к плечу? Кого они еще раз услужливо предадут? Кого станут дружно клеймить? Чей грянет черед? Для кого эти мрачные уступы могильного склепа превратятся в ступеньки эшафота? Нет-нет... Упаси и помилуй!.. Пусть уж лучше для него, для соседа, но только не для меня...

И все-таки... Все-таки — это были тревоги лишь вождей.

А народ с нетерпением ждал праздника. Легко было на сердце у вечно ждущего и ликующего народа. Да и б чем было горевать? На премию часы выдают, ситцы в горошек, шерстяные отрезы на костюм! В ларьке — пей, чего ни пожелаешь!

«Эх, хорошо в стране советской жить!» — задорно звучало из чер­ных тарелок домашнего радио, из раструбов громкоговорителей на улич­ных столбах.

И так по всей стране.

В которой, пожалуй, только лишь один трудовой коллектив не был заметно охвачен предпраздничными хлопотами, захлестнут всеобщей волной энтузиазма. А все потому, что дела этого коллектива творились в тиши кабинетов, за прочными каменными стенами всем известных до­мов, мимо которых, однако, спокойно решался пройти не всякий.

Члены этого коллектива — о которых исступленный аскет с прон­зительным взглядом убежденного страстотерпца говорил когда-то, что они отличаются от всех прочих трудящихся республики только тем, что им положено иметь чистые руки, холодные головы и горячие сердца, — методично, с неторопливой будничностью вершили свою работу.

Сколько их было? Десятки, сотни тысяч? Миллионы? Тех покорных людских существ, что прошли сквозь это «чистилище»?

Одни — сразу в небытие; другие — после долгих мучительных до­просов; ну а третьи — так они порой и без всяких допросов, скопом обрекались на верную гибель: кто за колючей проволокой в истреби­тельных лагерях, кто на вечном поселении в буранной степи, а кто на лесоповале в таежной глухомани...

«Эх, хорошо в стране любимым быть!» — голосило радио над без­думной и безликой толпой.

Да, любимым-то быть, конечно, хорошо.

Но вот как обойтись с теми, кого не особо жаловал победивший пролетариат?

«Нельзя пролить более человеческой крови, чем это сделали боль­шевики; нельзя представить себе более циничной формы, чем та, в ко­торую обличен большевистский террор. Это система, нашедшая своих идеологов; это система планомерного проведения в жизнь насилия, это такой апофеоз убийства, как орудия власти, до которого не доходила еще никогда ни одна власть в мире».

Эти горестные для России и страшные в своей правоте строч­ки принадлежат русскому интеллигенту, историку и публицисту , на себе испытавшему, что означает на деле жар сер­дец, холод голов и чистота рук непреклонных сподвижников «железного рыцаря революции», который спустя годы воплотился в бронзу и смот­рит с невеликого лубянского холма на беспечно снующий у подножия его пьедестала, по-муравьиному озабоченный московский и всякий иной заезжий люд...

написал свою книгу «Красный террор» давно, еще в 1923 году, в пору «расцвета» «красного» террора, который будто бы явился всего лишь ответом на террор «белый». Переиздана эта книга у нас лишь теперь, спустя шестьдесят с лишним лет.

И надо признать, что с тех пор изменилось очень многое. Если на заре массового кровопускания формы террора были еще кустарны, то есть попросту циничны, то со временем они приобретают все более изо­щренный вид, превращаясь постепенно в какой-то совершенно уже фан­тастический конгломерат иррациональности, патологического садизма и самого примитивного обмана, доходящего порой до абсурда. Так,- в стра­не, где подавляющее большинство населения — крестьянство — было фактически закрепощено, а остальная часть не менее свирепо эксплуа­тировалась беспощадным государством, абсолютно бесправного, духовно обворованного и запуганного советского человека сперва заставляют твердо запомнить, а затем и искренне уверовать в то, что он живет в самой солнечной, свободной и счастливой державе мира.

И наконец о пролитой крови. Российскому интеллигенту, историку казалось тогда, что ее нельзя пролить больше, чем это было уже сделано доблестными защитниками интересов трудящихся. Однако в советской стране действительность, впрочем, как обычно, пре­взошла даже самые смелые предположения. Громогласно объявленный некогда «красный» террор оказался всего лишь пробой сил. А пролитая кровь — только слабым ручейком среди бессчетных рек, что потекли вскоре через всесоюзный архипелаг, заполняя безбрежный океан Ти­хого или Великого террора.

Воистину не было на свете и нет таких преград — в первую оче­редь нравственных, — которых не смогли бы сокрушить большевики!

Но для проведения в жизнь столь жестокой и невиданной доселе «акции» необходимо было сначала уничтожить ум, опорочить честь и заглушить совесть народа. Другими словами, так или иначе «освободиться» от самых лучших — независимо мыслящих и талантливых — его представителей. Эта изуверская идея принадлежит Льву Троцкому. Под видом «гуманного акта», а на самом деле — по свидетельству пи­сателя М. Осоргина — под угрозой расстрела из страны изгонялись наиболее видные философы, писатели, деятели науки и культуры. Фе­ликс Дзержинский блестяще справился с поставленной перед ним зада­чей. И в короткий срок из молодой республики Советов — в которой, как однажды справедливо заметил умерший в эмиграции прекрасный русский писатель : «никто, никогда и ни с кем не совето­вался», — были выброшены сотни достойнейших граждан, получивших на ту пору международную известность. Корни русской культуры, высо­кой духовности и независимой научной мысли, веками питавшие все новые и новые поколения свободных умов, оказались основательно под­рубленными. Беспрерывное течение живительных соков отечественной истории внезапно оборвалось. А на руинах поруганного духовного богат­ства России, на пепелище сожженной во младенчестве ее демократии с наглой цепкостью сорного разнотравья буйно закудрявились ростки нового. На рабфаках и в студенческих аудиториях под недреманным доглядом красной профессуры зазвучали бод­рые голоса будущих лжевождей, лжефилософов, лжеписателей, лжеуче­ных.

В лжесчастливой стране едва ли не всякая правда каралась смер­тью. И подлинными в ней оставались, пожалуй, только лишь одни па­лачи. Однако и они, быть может с присущей им «классовой» скромно­стью, предпочитали утаивать свою подлинность. Скромно молчат они и по сей день. Хотя было бы, наверное, поучительным и справедливым установить неподалеку от Мавзолея мемориальную доску (или плаху?) позора, где назвать поименно каждого палача. Родина должна знать не только своих героев, но и своих палачей. Воздадим же их памяти по заслугам.

Ведь это они, безвестные труженики петли и пули, расчищали про­стор для неутолимой деятельности вождей. Ведь это они обеспечили им кропотливую — гигантскую по размаху и преступную по замыслу — работу по выведению уникального человека: безответного к чу­жой беде; неприхотливого в быту; способного трудиться лишь под кну­том; зато умеющего вслепую разобрать и собрать винтовку, чтобы в лю­бой миг открыть огонь — без колебания, по любой, указанной вождями, цели; нетерпимого ко всякому иному мнению и твердо убежденного в собственной исключительности, готового в любую минуту принять, оп­равдать, восславить любое насилие над своим народом, любое надруга­тельство над отчей землей, любую, даже самую отвратительную под­лость по отношению к своему же ближнему.

Грядущим потомкам надобно крепко благодарить судьбу за то, что «титанические усилия» многих наших провидцев «по созданию новой человеческой общности» не принесли желаемых результатов. Подобно большинству «эпохальных завоеваний социалистической науки, искусст­ва и культуры», эти усилия, к счастью, пропали втуне.

Хотя, казалось бы, ну чего уж проще?

Закладывавшееся и возводимое веками силами народа величествен­ное здание русской художественной, научной и философской мысли бы­ло разрушено в полном соответствии с пролетарским гимном — «до ос­нованья». Подоспела пора приступать к «затем». Но вот с этим самым «затем» — никак не пошло.

Даже всемогущему гегемону оказалось не по плечу сдвинуть со сво­их исторических мест краеугольные глыбы, заложенные в здание рус­ской культуры мастерами прошлого. Сознавая свое бессилие и духовное убожество, «передовые его представители» смогли только какое-то время спекулировать оптом и в розницу светлыми именами российских гениев на международной барахолке «единственно верных идей», которые, од­нако, никогда не пользовались даже там особым успехом.

А вышвырнутые за пределы страны современные мыслители, ху­дожники, музыканты, писатели не принимались вообще в расчет, как не учитываются при крушении гранитного монолита летящие прочь ка­менья. Где какой упадет — там ему и место. Глядишь, прилежится, та­мошним мхом обрастет. И позабудут о нем вскоре как в отечестве, так и на чужбине. Да и кто он такой есть? Откуда тут взялся? Неведомого роду-племени. О чем скорбит — не понять. Нам не до него. У нас сво­их хлопот полон рот...

Оставалась еще сущая чепуха — управиться со всякой мелкой ще­бенкой, худородным людским крошевом.

С теми российскими интеллигентами — тоже учеными, писателями и прочая и прочая, пусть и не первой, быть может даже и не десятой, величины, однако тоже как-то причастными к гибнущей не по их вине нашей многообразной культуре, что, по чекистским меркам, было уже непростительно, — о которых по тем или иным причинам не печали­лась сердобольная Европа, кто не покинул родины; не смог либо не за­хотел; кто не сумел приспособиться к обстоятельствам; не пошел в услу­жение к новым властям — и остался верен вечным идеалам не классово обрубленного, а общечеловеческого гуманизма; не зашоренного по Марк­су и Ленину, а свободного разума; не изломанного на классовой дыбе, а обычного, нормального, самого что ни на есть реального реализма. Та­ких без лишних разговоров сгребали в кучу, как мусор, и за полной их ненадобностью приспосабливали к кирке да тачке в каком-нибудь ук­ромном колымском уголке, чтобы ясных пролетарских глаз не мозолили, не смущали девственные рабоче-крестьянские души. Сметали в лона Бе­ломорского и других малосудоходных каналов, укладывали вместе с бал­ластом под шпалы приполярных — на ту пору никому еще не нужных и после постройки заброшенных — железных дорог, прикапывали за рудничными дворами Норильска и Джезказгана, под копрами угольных шахт Воркуты и Караганды. А сколько их — прекраснодушных, возвы­шенно мечтавших о всеобщей любви и светлом будущем — полегло на таежных делянках от морозов, голода и цинги, под сапогами чека-оге-пеу-энкаведе-гебистской и всякой иной лютой вохры? Этого уже не дано знать никому.

И вот когда наконец спохватились, кое-как утолив первобытную жажду убийств и разрушения, то вдруг обнаружилось, что строить-то новую, свою социалистическую культуру не на чем, не из чего, да и некому. Потому как постепенно становилось все более и более очевид­ным, что никогда не было, нету и быть не могло никакой такой осо­бой классовой — будь то пролетарской, капиталистической или социалистической— культуры. А была, есть и вовеки пребудет просто одна культура человеческая — как таковая. И еще существует просто торжествующее невежество, дремучее хамство, утроб­ная ненависть ко всему, доброму и прекрасному, что создано человече­ским разумом, И степень их вредоносности вовсе не зависит от того, кто является апологетом этой ненависти, хамства и невежества — освобож­денный ли пролетарий, алчный ли капиталист или равнодушный ко всему окружающему — коль дело не касается его самого — человек нового, социалистического общества. Нравственная слепота и духовное свинство, какими ярлыками их ни прикрывай, таковыми по сути и ос­танутся. Ничего от этих ярлыков к ним не прибудет и не убавится от них тоже — к сожалению.

Однако прояснилось и нечто другое. Оказалось, что человеческая особь и общество в целом несравненно восприимчивее к «идеалам» со­циальной драки, чем к мирному созиданию общественного богатства. Что человека гораздо проще обучить грабить «награбленное», чем воспи­тать в нем уважение к собственности, в том числе и к своей в первую очередь, выпестовать в нем истинное бескорыстие, высокое благородство души и трепетное отношение к непреходящим духовным ценностям.

И вот лишь тогда вроде бы остановились и по-настоящему призаду­мались над содеянным. Качали мелеть да иссякать кровавые реки, раз­валиваться и безлюдеть острова проклятого архипелага. А твердокамен­ные человеки «новой общественной формации», как бы после долгого и тяжелого похмелья, вдруг приподняли одурманенные идеологической от­равой головы, взглянули окрест все еще мутными, но уже прозреваю­щими глазами и изумились: «Господи! Да неужто все это мы?.. Своими руками?.. Быть того не может!.. Нет-нет! Это все они, масоны ковар­ные, инородцы подлые!.. О, Господи!..»

Пока еще рано праздновать окончательное пробуждение. Оно едва-едва наметилось.

Да, российская культура выжила, пройдя через несказанные муки и великую кровь. Выжила и литература...

Хотя нет, ни «золотым», ни «серебряным», ни даже «бронзовым» не нарекут потомки наш литературный колючепроволочный век. Но вряд ли уж слишком строго осудят они нашу нищенскую тягу к деньгам, без­разборчивое наше холопское честолюбие. Возможно, их только удивит всерьез, почему и за какие небывалые заслуги перед российской словес­ностью — знававшей Пушкина, Гоголя, Толстого, Достоевского, Букина, Чехова — золотая наша рота героев от литературы неуклонно пополня­ет и без того уже весьма плотные свои ряды все новыми и новыми звез­доносцами. Однако, скорее всего, они лишь недоуменно пожмут плеча­ми, снисходя к нашим слабостям и прощая пороки.

Но в одном, пожалуй, можно не сомневаться. Учтя наши грехи и тяжелый опыт, они бережно сохранят все, даже увенчанное сомнитель­ными лаврами. Хотя бы в назидание тем, кто придет вслед за нами. Ведь для них будет интересен и дорог каждый, даже самый непримет­ный, камешек на каком-нибудь литературном проселке, по-своему сви­детельствующий о былой эпохе.

Всему свой час и время всякому делу под небесами; — сказано древним пророком, — время убивать и время исцелять; время разру­шать и время строить.