Истоки

ВАСИЛИЙ ИЛЛАРИОНОВИЧ СЕЛЮНИН

ИСТОКИ

(фрагмент)

Новый мир, 1998, № 5

Ныне мы ищем иные стимулы к труду, справедливо полагая, что личный интерес надежнее страха и грубо­го принуждения. Но как его понимать, личный инте­рес?

Теперь вроде бы дозволено промышлять от себя. Тема экзотическая, об открытии в столице на Кропот­кинской улице кооперативной забегаловки писали в газетах, пожалуй, не меньше, чем о пуске Братской ГЭС. Только вот ведь незадача: прежде чем принять, признать материальные ценности, мы, оказывается, должны выяснить, какими побуждениями руководство­вались их создатели. Предполагается, что личный ин­терес — это одно, а общественный, государственный — совсем иное.

Оно вроде бы и верно. Не частнику решать, что, где и в каком объеме должно производиться. В каче­стве подспорья большому производству индивидуаль­ные хозяйства полезны, но государство должно дози­ровать частную инициативу, жестко определять ей границы, чтобы не отвлекались слишком уж большие силы от дел общегосударственного масштаба. А как же с личными интересами? Есть ли для них место? Есть. Они включаются при исполнении планов; надо щедро платить и деньгами и социальными благами тем кол­лективам, которые вырабатывают запланированную продукцию с наименьшими издержками, наилучшего качества, поставляют ее потребителям точно в срок. Отклонения от плана в худшую сторону наказываются опять-таки рублем. Скажем, за срывы обязательных поставок предусмотрены крупные вычеты из преми­ального фонда, вовсе не оплачивается продукция, за­бракованная государственной приемкой или потреби­телем, казна не возмещает убытков, если затраты на изделие оказались выше установленной сверху цены. В этих случаях просто нечем будет платить за труд — бракоделы, неряшливые поставщики, транжиры обя­заны исправиться, иначе дело может дойти до закры­тия предприятия.

Такова одна концепция перестройки. Есть и дру­гая. Согласно ей исторический опыт не выявил особых преимуществ директивного планирования. У всех на виду горестные потери, которые общество несет в строгом соответствии с планом. К примеру, миллиар­ды и миллиарды истрачены на строительство БАМа, а возить по новой дороге нечего, она приходит в негод­ность, так и не послужив нам. Или еще: десятилетия­ми казна щедро отпускала средства на увеличение выпуска комбайнов. Сейчас производим их больше, чем любая другая страна. И что же? По крайней мере треть новехоньких машин не нужна — колхозы и сов­хозы отказываются их покупать даже за полцены. Это не какие-то казусы. В излишних запасах омертвлено на сотни миллиардов рублей всевозможной продук­ции— она не понадобилась, хотя изготовлена по пла­ну. А с другой стороны — окаянные нехватки товаров как производственного назначения, так и личного по­требления.

Примеры можно множить. И дело тут не в ошиб­ках либо неопытности плановиков — время для обре­тения опыта у них было. Потерпела крах идея, будто можно более или менее детально расписать сверху пропорции и приоритеты в развитии экономики, мас­штабы производства продукции, хотя бы и наиваж­нейшей. Это подтверждается не только результатами, но и самими приемами планирования. При определе­нии перспектив плановики тщательно учитывают мировые тенденции развития экономики. Если там, за бугром, стремительно развивается химия, то давайте и мы займемся химизацией, если там электроника в почете — пора и нам за нее взяться. Мы все время ог­лядываемся, какие шляпки донашивает буржуазия. Но ведь «у них» пропорции и приоритеты складыва­ются не в плановом порядке. И коль скоро мы берем их за образец, то тем самым молчаливо признаем, что существует более эффективный способ регулирования либо саморегулирования экономики, нежели наш. Тог­да будем последовательны: директивное планирование не является ни обязательной приметой, ни преимуще­ством нашей системы хозяйствования. А если так, что даст стимулирование образцового исполнения планов? Наверное, оно сколько-то подогреет рвение к труду, однако этого мало.

Тут требуется новое экономическое мышление. Ус­ловимся о простой вещи: любая продукция, любая ус­луга, удовлетворяющая разумные потребности хоть отдельного человека, хоть предприятия, есть благо независимо от того, произведена она по директиве свер­ху или по инициативе снизу. Народное хозяйство должно представлять собою комбинацию трех равно­правных укладов: хозрасчетные государственные пред­приятия, кооперативы и частные промыслы. Трудящи­еся сами выбирают, в каком секторе они желают рабо­тать. Особенно решительно надо допускать частника в убыточные сферы производства и обслуживания (при регламентированном использовании наемного труда). Предприятия торговли, бытового обслуживания, мел­кой промышленности можно отдавать в аренду коопе­ративам. На селе наряду с семейными хозяйст­вами могут прижиться кооперативы механизаторов — им надо давать столько земли, сколько они способны обработать. Орудия труда предоставляются им в арен­ду или за выкуп, по их желанию.

Покамест основным сектором экономики останется государственный. Он тоже должен работать на условиях товарного производства. Это означает соб­людение нескольких очень простых правил. Программа производства не задается свыше, а складывается из заказов потребителей. Распределять продукцию боль­ше не надо — из договора партнеров уже ясно, кому она предназначена. Оптовую цену не назначают — о ней уславливаются между собой продавец и покупа­тель. Все расходы, в том числе и на развитие произ­водства, погашает коллектив из своих доходов. Упла­тили налоги, рассчитались за кредиты — остальное ваше, решайте сами, сколько отчислить на поддержа­ние и расширение производства, сколько раздать на руки.

Короче говоря, новое экономическое мышление предполагает, что каждый кормится как умеет, лишь бы платил налоги из личных или коллективных дохо­дов. Анархия? Никоим образом. В этой-то модели как раз и возможен реальный централизм. Он заключается не в тотальном директивном планировании, а в том, что государство на деле направляет развитие хозяй­ства в нужную сторону.

Маленький пример, из которого многое будет яс­но. В социалистической Венгрии государство поддер­живает среди прочих программу по автобусам «Ика­рус». Однако напрямую оно не диктует изготовителю, сколько машин тот обязан изготовить за год или за пятилетие. Применяются окольные приемы: на опре­деленный период уменьшается налог в казну, дается более дешевый кредит, не исключены безвозвратные дотации к заводским капиталовложениям. В том, что такие приемы срабатывают, может убедиться каж­дый— «Икарусов» прибавляется и на наших улицах. Это и есть централизм на деле: достигнуто задуманное увеличение выпуска данного товара, произошел зара­нее намеченный структурный сдвиг к производству выгодного для страны продукта.

Мы бы в подобной ситуации, по обыкновению, за­планировали прирост в штуках, обязали строителей ввести новые мощности, машиностроителей — поста­вить дополнительное оборудование... Все вроде учли, а подошел срок, и выясняется, что план сам по себе, жизнь сама по себе. Это не абстрактное предположе­ние. Напомню, что три последних пятилетки не выпол­нены даже по валовым показателям, причем степень отклонения от плана до последнего времени нараста­ла. При формальной диктатуре плана хозяйство раз­вивается все более анархично, реальный централизм в управлении ослабевает, мы потеряли контроль над событиями. Сегодня, скажем, американская экономи­ка управляется более централизованно, нежели наша.

Согласитесь, эти суждения звучат довольно непри­вычно. Отчего? Изменениям в жизни должны предшествовать изменения в сознании. Похоже, тут-то и кроется опасность для перестройки. Радикальный ее вариант, единственно способный оздоровить экономи­ку (и не только экономику), пока трудно укладывается в головах. Слишком глубоко укоренился в нас тот предрассудок, что власть государства над произ­водительными силами — безусловное благо, пря­мо-таки императивное требование исторического про­цесса.