Михайло Ломоносов. «Биография»

Михайло Ломоносов. «Биография». «Имена двух «отцов-ос­нователей», Петра I и Ломоносова, не зря ставят рядом - Петр был куми­ром Ломоносова, который пос­вящал ему оды, изображал на мозаичных картинах, да и сам напоминал первого российско­го императора почти двухмет­ровым ростом, кипучей энер­гией и буйным нравом. Только вот происхождения они были совсем разного: один - сын и внук царей, другой - выходец из «подлого», то есть подлежа­щего податям крестьянского сословия. Правда, Ломоносов и его предки-поморы во мно­гом отличались от крестьян центра России. Борьба с суро­вой природой и свобода от по­мещичьего гнета сформирова­ли их нрав - независимый, уп­рямый, предприимчивый.

Таким был и Михайло Ва­сильевич - выходец из дерев­ни Мишанинской, стоявшей на Курострове в устье Север­ной Двины. Его отец Василий Дорофеевич Ломоносов, как и многие поморы, занимался рыболовством и извозом - пе­реправлял на своем двухмач­товом галиоте «Чайка» товары из Архангельска в русские де­ревни, раскинувшиеся по бе­регам Белого моря. К этому делу он с малых лет приспо­собил и родившегося в 1711 году сына. Мать Михаилы, Елена Сивкова, умерла от го­рячки, когда тому было девять лет. Отец женился второй раз, а потом и третий. И если первая мачеха была ласкова с па­сынком, то вторая, красивая и высокомерная Ирина Корельская, не упускала случая нажаловаться на него мужу. Михайло дерзил старшим, что для поморов было недо­пустимо, а главное - при пер­вой возможности отлынивал от дел и убегал куда-нибудь с книжкой. Читать его научил сосед Иван {сын которого стал знаменитым скульптором Федотом Шубиным), а вско­ре в «библиотеке» мальчика оказалось целых три книги, включая «Арифметику» перво­го русского математика Леон­тия Магницкого.

Как вспоминал Ломоносов, его мачеха «всячески стара­лась произвести гнев в отце, представляя, что я сижу по-пустому за книгами». Он даже сбежал от родительского гне­ва в староверскую Выговскую пустынь, но оказалось, что раскольники тоже не слиш­ком жалуют книжное уче­ние. Оставалось ехать в Моск­ву - Михайло слышал, что там есть Славяно-греко-латинская академия, где учат математи­ке и другим наукам. Какое-то время он раздумывал, не ре­шаясь бросить родных, пока не узнал, что отец решил же­нить его на дочке купца и от­править на Кольский полуос­тров - из этих глухих мест он бы уже не выбрался. Медлить было нельзя: в конце 1730 года Ломоносов одолжил у со­седа кафтан и три рубля денег, ушел из дома и пристал к ка­равану с соленой рыбой, шед­шему из Холмогор в Москву.

Оказавшись в Москве, Ломоносов потерял «пашпорт», выданный ему в Холмо­горской воеводской канцелярии. Из-за чего был препровожден в Московскую Синодального правления канцелярию на допрос - для выяснения личности.

После трех недель пути юноша очутился посреди ог­ромного города, где до него не было дела никому, вклю­чая пришедших с ним рыба­ков. Деньги были потрачены, кафтан продан. Не зная, куда идти, Михайло вышел из рыб­ной лавки - и тут же столкнул­ся со знакомым из Курострова, который приютил земляка и показал ему дорогу в акаде­мию. Крестьян туда не при­нимали, и Ломоносов, недол­го думая, назвался поповичем. Обман раскрылся, самозван­цу грозили кнут и Сибирь, но ему снова повезло - простили и даже оставили учиться. Во-первых, в академии был пос­тоянный недобор - москви­чи не желали учиться риторике, грамматике, а главное, «еретической» латыни. Во-вто­рых, Ломоносов быстро преус­пел в учебе и за полтора года одолел целых четыре класса. Он блистал и в математике, и в словесности, и в древних языках, а еще сочинял стихи, за что получил прозвище Го­раций. Правда, он был стар­ше всех одноклассников и по­том вспоминал, как «малые ре­бята кричат и перстами указуют: смотри де, какой болван пришел в двадцать лет латине учиться». Помнил он и свою «несказанную бедность»: в день он мог позволить себе «на денежку хлеба и на денеж­ку квасу». «Таким образом, - писал он, - жил я пять лет и наук не оставил».

В 25 лет Михаиле снова по­везло - он попал в число 20 русских юношей, которых петербургская Академия наук решила отправить на учебу в Европу. В то время учреж­денная Петром Академия со­стояла в основном из немцев, а управлял ею бывший апте­карь Иоганн Шумахер, счи­тавший коренных жителей неспособными к наукам. Не­случайно из 20 отобранных студентов чуть ли не единс­твенными русскими оказа­лись Ломоносов и его това­рищ Дмитрий Виноградов, будущий создатель отечест­венного фарфора. Их отпра­вили в Марбургский универ­ситет учиться химии, но они, как и их немецкие соученики, больше занимались вы­пивкой, дуэлями и любовны­ми увлечениями. Михайло в пьяном виде был особенно буйным; когда они с Виног­радовым съехали с кварти­ры вдовы Цильх, их куратор доносил в Петербург, что они «чрезмерно предавались раз­гульной жизни и были при­страстны к женскому полу. Покуда они были здесь, всяк боялся сказать слово, поели­ку они своими угрозами всех держали в страхе». После отъ­езда юношей во Фрайбург для обучения горному делу случи­лась еще одна новость: дочь хозяйки Елизавета-Христина Цильх родила девочку, как две капли воды похожую на Ломо­носова. Под угрозой суда ему пришлось вернуться в Марбург и жениться на соблаз­ненной девице.

Надо было кормить семью, а денег не было - в России один дворцовый переворот следовал за другим, и о сту­дентах просто забыли. Ломо­носову пришлось пешком от­правиться в Голландию к рус­скому консулу, чтобы тот от­правил его на родину. По дороге его схватили вербовщики прусского короля, кото­рые повсюду ловили рекрутов богатырского роста и силы. Михайло просидел в крепос­ти Везель неделю, а потом су­мел спуститься со стены, пе­реплыл ров, продрался через колючие кусты и пустился бе­жать. За рекрутом-богатырем отправили погоню, и его спас­ло только то, что, пробежав две мили, он оказался уже на границе соседнего княжества.

Путь оказался не только трудным, но и напрас­ным: консул отослал его об­ратно в Марбург. К счастью, за это время в Петербург по­пала ода, сочиненная Ломо­носовым по случаю взятия у турок крепости Хотин. Она была написана совершен­но новым для русской поэ­зии размером, которому ав­тор научился у немцев, и вы­звала восторг столичных це­нителей. Академия решила вернуть даровитого поэта на родину. По пути в Петербург Михайло увидел страшный сон - покрытый льдом остров, остатки корабля и мертвое тело его отца. Вернувшись, он списался с родными и уз­нал, что Василий Дорофеевич за год до этого не вернул­ся из плавания. По описанию острова, которое дал им Ми­хайло, поморы узнали место, нашли там труп Ломоносова-старшего и похоронили.

В столице Российской им­перии Михаиле выделили ка­зенную квартиру на Василь­евском острове, а в начале 1742 года назначили адъютантом - помощником профес­сора. К тому времени в стра­не случился очередной пе­реворот: к власти пришла «дщерь Петрова» Елизавета. В разных сферах началась борьба с немецким засиль­ем, что отразилось и на Ака­демии наук - Шумахера от­дали под суд по обвинению в растрате, но непотопляе­мый аптекарь вывернулся и сохранил должность. Ломо­носов тоже защищал наци­ональную гордость, но свое­образно: к примеру, пьяным явился к своему соседу, са­довнику Академии Штурму, и до полусмерти избил хозяи­на дома и семерых (!) его гос­тей болванкой для париков, обзывая «поганой немчурой». Он нещадно ругал и других сотрудников-немцев, за что ему мстили до конца жиз­ни - особенно Шумахер и его зять, академический библио­текарь Тауберт. Впрочем, шо­винистом ученый не был - ругал и русских, а среди его друзей было немало немцев, к примеру, известный физик Георг Рихман.

В итоге терпение коллег лопнуло. Когда Ломоносов снова в пьяном виде явился на заседание Академии и пос­ледними словами на чистом немецком языке изругал при­сутствующих, его арестовали и на полгода посадили в тюрь­му. Как оказалось, для поль­зы дела - за это время он на­писал три большие работы по физике, «Краткое руководс­тво к риторике» и много сти­хов. Среди них было и «Вечернее размышление о Божием величестве» со знаменитыми строками:

Поля покрыла мрачна ночь;

Взошла на горы чорна тень:

Лучи от нас склонились прочь;

Открылась бездна звезд полна;

Звездам числа нет бездне дна.

Выйдя на свободу, Ломоно­сов стал поспокойнее, хотя по-прежнему любил пома­хать кулаками. Однажды, когда он возвращался домой, из леса, которым тогда был покрыт Васильевский остров, выскочили три матроса и хо­тели его ограбить. Но силач-ученый сшиб нападавших с ног, связал их собствен­ными поясами, а их одежду унес в качестве трофея. Мо­жет, даже продал - финансо­вые дела его обстояли неваж­но, особенно после приезда из Германии жены с дочерью Екатериной - сын Иван умер, не прожив и года. Прав­да, скоро скончалась и Ека­терина, и единственной его отрадой стала родившаяся в 1749 году дочь Елена. Ло­моносов был суровым, даже деспотичным мужем, но не­жным отцом - когда он поз­дно вечером приходил с ра­боты, дочка взбиралась ему на колени, и они рассказыва­ли друг другу, что случилось за день. Елене Михайлов­не, единственной наследни­це ученого, не суждена была долгая жизнь - она умерла в 23 года, успев родить мужу, домашнему библиотекарю Екатерины II, переводчику Алексею Константинову, чет­верых детей, потомками ко­торых были декабристы Ра­евский и Волконский.

Семейная «тихая при­стань» была необходима Ломоносову, поскольку его об­щественная жизнь была по-прежнему бурной. Физичес­кие и химические опыты пе­ремежались шумными, порой скандальными заседаниями в Академии, а остальное вре­мя уходило на сочинение сти­хов, нередко тоже вызывав­ших скандал. Например, за «Гимн бороде» ученого едва не отлучили от церкви - в этом ехидном стихотворении Свя­тейший синод увидел «про­тивные ругательства на всех персон, как прежде, так и ныне имеющих бороды», пре­жде всего на духовных лиц:

Борода предорогая!

Жаль, что ты не крещена

И что тела часть срамная

Тем тебе предпочтена.

От наветов Ломоносова спа­сали прежде всего оды импе­ратрице, которые он аккурат­но выдавал по торжествен­ным поводам. Одна из них так восхитила императрицу, что она пожаловала автору две тысячи рублей, но в казне нашлись только медные деньги - к дому ученого их привезли на двух телегах.

Сам Михайло Василье­вич стихи своего сочинения не очень ценил, считая глав­ными своими достижения­ми открытия в физике и хи­мии. Главное среди них - ки­нетическая теория тепла, по которой «причиною теплоты является внутреннее враща­тельное движение материи». В то время ученые счита­ли, что теплота вызывается особым веществом - «тепло­родом», и только позже при­знали правоту Ломоносова, забыв при этом, как водит­ся, о его приоритете. Другое выдающееся открытие, за­кон сохранения вещества, он сформулировал так: «Сколько чего у одного тела отнимет­ся, столько присовокупится к другому, так ежели где убу­дет несколько материи, то умножится в другом месте». Через 20 лет тот же закон обосновал французский хи­мик Антуан Лавуазье, кото­рому и приписали честь его открытия, - только в России упорно говорят о «законе Ло­моносова-Лавуазье» .

Пушкин писал: «Соединяя необыкновенную силу воли с необыкновенною си­лою понятия, Ломоносов об­нял все отрасли просвеще­ния... Историк, ритор, механик, химик, минералог, ху­дожник и стихотворец, он все испытал и все проник». В са­мом деле, ученый первым за­ложил основы физической химии. Наблюдая прохожде­ние Венеры через солнечный диск, доказал наличие у нее атмосферы. Работал над об­щей теорией электричества - во время одного из опытов от удара молнии погиб его друг и соратник Рихман. Выдви­нул идею вертолета и будто бы изготовил даже его дейс­твующую модель. Изучая стекло, изобрел десяток но­вых оптических приборов и, верный себе, описал весь процесс в стихах:

Неправо о вещах те дума­ют Шувалов,

Которые Стекло чтут ниже Минералов,

Приманчивым лучем блис­тающих в глаза:

Не меньше польза в нем, не меньше в нем краса.

Он обращался к Ивану Шува­лову, ставшему в 1750-х годах его главным защитником. Мо­лодой красавец, фаворит старе­ющей Елизаветы, охотно играл роль покровителя наук. Ломо­носов стал при нем кем-то вро­де теневого министра просве­щения. Благодаря Шувалову он получил в Усть-Гудицах близ Петербурга землю для строи­тельства завода, где делали по­суду из цветного стекла, а глав­ное - первую российскую мо­заику. Громадную мозаичную картину «Полтавская баталия», которую предполагалось уста­новить в Петропавловском со­боре, собирали десять лет, что-то все время не ладилось, и Ло­моносов дневал и ночевал на заводе. Из-за этого даже не по­ехал на открытие в Г755 году Московского университета, уч­режденного благодаря его ста­раниям. О просвещении юно­шества он заботился постоян­но и сам читал в гимназии при Академии наук лекции по та­ким разным наукам, как химия, грамматика и поэтика. Не раз он пытался воспитать учени­ков, но со всеми разругался из-за тяжелого характера. Потому, вероятно, самым известным из его питомцев оказался поэт-по­хабник Иван Барков, умерший в 35 лет то ли от пьянства, то ли от дурной болезни.

Людской век тогда был коро­ток. Сам Ломоносов уже в сорок лет стал жаловаться на старость и недуги, а последние годы своей 53-летней жизни почти не вставал с инвалид­ного кресла на колесах. Харак­тер его с годами совсем не из­менился: научные дискуссии, в которых он участвовал, не­редко перерастали в драки.

В последние годы Ломоно­сов всецело занялся рус­ской историей, а именно так называемым «норманнским вопросом». Еще в 1749 году Михайло Васильевич обру­шился на работу академи­ка (и своего бывшего друга) Герарда Фридриха Миллера «Происхождение народа и име­ни российского». Ученый не­мец доказывал, что славяне неспособны к созданию госу­дарства - порядок и твердую власть им принесли варяги-норманны во главе с Рюри­ком. Это утверждение смути­ло даже известного «русофо­ба» Шумахера, заметивше­го: «Миллер старается только об унижении русского наро­да». Ломоносов вообще кипел от гнева; во время его диспу­та с Миллером оппоненты то и дело переходили на личнос­ти и в итоге едва не подрались.

Он заявлял, что русские испо­кон веков жили на своей ро­дине, что их предки - древний народ роксолан, а варяги если и приходили на Русь, то очень скоро растворились в ее мно­голюдном населении.

Для обоснования своих взглядов Ломоносов начал писать обширную «Древнюю российскую историю», из ко­торой успел закончить только первый том. Неоконченным осталось и другое любопыт­ное сочинение об «улучше­нии состояния России». В со­хранившейся его части мож­но найти актуальные до сих пор мысли - например, Ломо­носов полагал, что государс­тво существует не само для себя, а для «сохранения и раз­множения народа». Для этой цели ученый предложил мно­жество мер, включая увеличение числа врачей, борь­бу с пьянством и даже запре­щение крестить младенцев холодной водой - из-за это­го умирала немалая часть новорожденных.

Главную роль он отво­дил просвещению наро­да: «Молодых людей нежные нравы, во все стороны гибкие страсти и мягкие их и воску подобные мысли добрым вос­питанием управляются». Ни­когда не забывая о своем про­исхождении, выступал зато, чтобы образование было до­ступным для всех сословий. Пока что до этого было дале­ко: в академической гимна­зии и Московском университете обучалось по 20 человек. Ломоносов не раз предлагал отправлять русских студен­тов за границу, но денег в каз­не не было - все они уходили на войну с Пруссией и на пла­тья императрицы.

В декабре 1761 года Елизавета, с которой была связана вся карьера Ми­хаилы Васильевича, сконча­лась. После недолгого правле­ния Петра III на трон взошла Екатерина, еще не носившая имени Великой. В письме ее фавориту Орлову Ломоносов выражал надежду на наступ­ление «златого века наукам», просил для себя новый чин, а заодно жаловался на «недужливую старость». К тому времени он переехал в собс­твенный каменный дом на Мойке с лабораторией и са­дом. В саду он устроил бесед­ку, в которой принимал гос­тей, в том числе холмогорс­ких мужиков, привозивших ему треску и моченую морош­ку. Его служанка рассказыва­ла, что он стал рассеян: вмес­то пера клал за ухо деревян­ную ложку, которой по север­ной привычке ел горячее, а за обедом вместо салфетки ути­рался своим париком. Но ос­троты ума при этом не утра­тил, продолжал ездить в Ака­демию, где до хрипоты ругал­ся с Миллером, а потом и с его молодым продолжателем Ав­густом Шлецером. Ломоносов так яростно разоблачал его «клеветы», что Шлецер поспе­шил отбыть в Германию, на­последок обвинив русского ученого в покушении на его жизнь.

Норманнисты понадеялись было на поддержку новой им­ператрицы, чистокровной немки, но прогадали - Ека­терина в заботе о славе сво­ей новой родины поддержала патриотические теории Ло­моносова. Она даже посетила его дом, с интересом наблю­дала его физические опыты и во всеуслышание объяви­ла его «первейшим ученым России». После этого от за­вистников на него посыпа­лись мелкие каверзы - вплоть до того, что чиновники за­держивали поставки сырья для его стекольного завода.

В предсмертных записках он жаловался: «Все любят, да шумахерщина». В своем последнем проекте Михайло Васильевич вернул­ся к родным северным морям: предложил проложить мор­ской путь через недавно открытый Берингов пролив. Ко­рабль капитана Чичагова по­пытался пройти по этому мар­шруту, но был остановлен льдами.

Ломоносов уже не дож­дался его возвращения. Еще в 1764 году он жаловался своему другу немцу Якову Штелину: «Я вижу, что я дол­жен умереть... Жалею толь­ко о том, что не мог я совер­шить всего того, что пред­принял я для пользы оте­чества, для приращения наук и для славы Академии». В марте 1765 года он просту­дился по дороге в Адмиралтейств-коллегию, долго бо­ролся с болезнью, но она по­бедила. Через месяц Тауберт с плохо скрываемым удов­летворением писал Миллеру: «4 апреля статский советник Ломоносов... испустил дух во время совершения над ним обряда соборования». Похо­ронили его в Александро-Невской лавре «при огромном стечении народа».

Слава Ломоносова родилась еще при его жизни и пережи­ла все политические и науч­ные перевороты. В советскую эпоху его и вовсе объявили ве­личайшим ученым в истории, замалчивая все его ошибки и дурные качества. Конечно, это вызвало ответную реак­цию: в последние годы при­нято рассуждать о том, что открытия великого помора были украдены у немцев, по­тому, мол, он так с ними и бо­ролся. Рождаются и совсем уж странные сенсации: на­пример, «Ломоносов - вне­брачный сын Петра I». Мифам нет конца, и это неслучайно: если друзья и враги первого русского профессора интере­суют сегодня только истори­ков науки, то сам он настоль­ко живой и яркий, что кажет­ся нашим современником.»

(прим. ред. так же и я с книжкой сидел, а меня за это постоянно упрекали и отец, и мачеха, и родственники отца, что не все время тратил на работу в деревне…)

Примечание. Александр Морозов: «Михайло Васильевич Ломоносов родился 8(19) ноября 1711 года в деревне Мишанинской на Курострове, неподалеку от Холмогор, на реке Северной Двине, примерно в ста пятидесяти кило­метрах от впадения ее в Белое море.

Как многие жители русского Поморья, занимался не только земледелием, но и морским промыслом.

Русские поморы не знали личной крепостной кабалы и хотя испытывали общий гнет феодально-крепостнической системы, все же имели больше возможностей для проявления предприимчивости, чем остальное порабощенное крестьянство. «Архангельский мужик стал разумен, и велик не только по своей и божьей воле, — писал о Ломо­носове , — ему чрезвычайно по­могло то обстоятельство, что он был именно ар­хангельским мужиком, мужиком-поморцем, не носившим крепостного ошейника». На русском севере жили крепкие, выносливые люди, закален­ные в суровой борьбе с природой, наделенные сильной волей и упорством, отважные и неустра­шимые, полные чувства собственного достоинства и национальной гордости.

Сызмальства он привык разделять все труды и опасности далеких морских переходов на парус­ном судне «Чайка», принадлежавшем его отцу, хаживал до Колы на Мурмане, по берегам Лапландии и далеко в Ледовитый океан по напра­влению к Югорскому Шару. Эти плавания не только развили в юноше Ломоносове физическую силу, неустрашимость, уверенность в себе и на­блюдательность, но и обогатили его множеством впечатлений и практических знаний.

Могучая северная природа и неустанный человеческий труд были первыми его учителями. В нем рано пробудилась любознательность.

М. Ломоносов первый отчетливо сформулировал, а затем до­казал на опыте и ввел в науку положение, что при любых химических превращениях количество участвующего в них вещества остается неизмен­ным. Великий принцип сохранения вещества Ло­моносов объединил с принципом сохранения дви­жения, выведя, таким образом, единый всеобщий закон природы — неуничтожимое и несотворимости материи и присущего ей движения.

Ломоносов стремился к целостному познанию мира. Поэтому он обращался почти ко всем нау­кам, изучающим природу. Он изучал окружаю­щий его мир во всей безграничности его проявле­ний, начиная от незримых атомов, составляющих все тела природы, и кончая небесными светилами, рассеянными в необъятной вселенной. Его внима­ние привлекали к себе и величественные явления природы — землетрясения, раскаты грома и свер­кание молнии, бури на море — и тончайшие, едва уловимые движения чувствительных растений. Он переходил от изучения стихийных сил к живой природе, от наблюдений над процессами, совер­шающимися в настоящее время, к далекому прошлому земли. Он ищет во всем взаимной связи, единства законов, управляющих вселенной.

Ломоносов вводил естествознание в новое русло. Наука XVIII века не рассматривала при­роду в развитии. Западноевропейские геологи упрямо закрывали глаза на совершающиеся во­круг них процессы изменения земли, в то время как Ломоносгв в своем гениальном сочинении «О слоях земных» отчетливо выдвигает идею из­менчивости природы. «Твердо помнить должно, — писал он, — что видимые телесные на земле вещи и весь мир не в таком состоянии были сначала от создания, как иные находят, но великие проис­ходили в нем перемены, что доказывает история и древняя география, с нынешнею снесенная, и случающиеся в наши веки перемены земной по­верхности».

Обогащая естественные науки целым рядом важнейших положений, борясь с метафизическими заблуждениями своего века, как, например, со взглядами на теплоту как на «особливую невесо­мую материю», Ломоносов вместе с тем сделал несколько очень важных частных открытий в раз­ных областях. Разрабатывая новую и замечатель­ную теорию атмосферного электричества, он про­изводил опасные для жизни опыты, во время кото­рых 26 июля 1753 года был убит молнией его близкий друг профессор . В 1761 году, производя астрономические наблю­дения, Ломоносов установил наличие атмосферы на Венере.

С 1758 года он возглавляет Географический департамент Акаде­мии наук, готовит русских картографов и геоде­зистов, трудится над составлением атласа России. Он занят изготовлением новых приборов, конст­руирует однозеркальный телескоп нового типа и сам присутствует при опытных плавках состава «для получения большого зеркала в рефлекторе», изобретает особую, «ночезрительную» трубу для видения в темноте, предлагает забрасывать в верхние слои атмосферы самопишущие метеороло­гические приборы с помощью особой машины, в которой не без основания видят предшественника новейшего геликоптера, совер­шенствует водяные двигатели и насосы.

Разрабатывая теорию цветов и делая опыты над окрашенными стеклами, Ломоносов изобре­тает смальту — состав для мозаики. Ему потребо­валось произвести около четырех тысяч опытов, чтобы добиться получения разноцветных мозаич­ных составов. Ломоносов заводит для этого осо­бую фабрику, и так как мозаичное искусство не было известно в России, сам становится и худож­ником. Среди выполненных им работ особенно выделяется мозаичная картина «Полтавская бата­лия» (1761 — 1764).

Вся эта кипучая и разносторонняя деятельность Ломоносова — ученого, философа и эксперимента­тора, геолога и географа, техника и изобрета­теля — чередовалась с глубокими и серьезными трудами по русской истории, этнографии, филоло­гии с непрекращающейся замечательной поэти­ческой работой. В течение нескольких лет Ломо­носов настойчиво изучает древнейший период русской истории. Он ведет сокрушительную по­лемику с приверженцами так называемой «норманской теории», приписывавшими иноземным пришельцам, «варягам», главную роль в образо­вании русского государства. В своих исторических изысканиях Ломоносов использует русские лето­писи, обращается к польским историкам Мат­вею Меховсксму, Матвею Стрыйковскому и дру­гим, черпает аргументы из общей истории славян­ских народов.

В 1748 году вышла в свет составленная Ломоно­совым «Риторика» — первое печатное руководство на русском языке по теории литературы и оратор­скому искусству. Ломоносов ввел в «Риторику» большой общеобразовательный материал, привел множество примеров из произведений писателей различных времен и народов, от Гомера и Верги­лия до Эразма Роттердамскгго и Камоэнса, почти все в своих собственных переводах. Отрывки из поэтических произведений самого Ломоносова, также введенные в «Риторику», поясняли его по­ложения и наглядно учили поэтическому мастер­ству. Еще большее значение имела в истории русской культуры вышедшая в 1755 году «Россий­ская грамматика» Ломоносова. Это была первая научная и вместе с тем практическая грамматика, в которой были отчетливо установлены и отделены от церковнославянского формы русского языка.

Литературные и научные труды Ломоносова по­лучают международное признание. В 1760 году он избран почетным членом Шведской академии наук, в 1764 — Болонской (Италия). В 1763 году он избран почетным членом Петербургской Ака­демии художеств.

В конце жизни Ломоносов уделял большое вни­мание морскому делу. В 1759 году им написано «Рассуждение о большей точности морского пути», где он подробно разбирал вопросы нави­гации и предложил различные самопишущие приборы для измерения уклонения корабля от курса. В сентябре 1763 года он представил в Мор­скую российских флотов комиссию «Краткое опи­сание разных путешествий по Северным морям и показание возможного проходу Сибирским океа­ном в восточную Индию». 14 мая 1764 года прави­тельством была разрешена большая полярная экс­педиция и на нее отпущены средства. Ломоносов принимает деятельное участие в ее снаряжении. Экспедиция ушла в море уже после смерти Ломо­носова, скончавшегося 4(15) апреля 1765 года.

Многосторонняя деятельность Ломоносова, ги­гантский полет его мысли, его пламенное поэти­ческое слово объективно отражали стремительное развитие могущественного русского национального государства, только что с ослепительным блеском вышедшего на мировую арену. Ломоно­сов как бы воплотил в себе бурную энергию и со­зидательную волю великого русского народа, на­стойчиво преодолевавшего историческую отста­лость своей страны.

Его радовал русский простор, размах, который может приобрести в Рос­сии всякая творческая работа. «Где удобней со­вершиться может звездочетная и землемерная наука, — восклицал в 1749 году Ломоносов, — как в обширной державе, над которою солнце целую половину своего течения совершает и в которой каждое светило восходящее и заходящее во едино мгновение видеть можно. Многообразные виды естественных вещей и явлений где способнее исследовать, как в полях, великое пространство раз - личным множеством цветов украшающих, на верхах и в недрах гор, выше облаков восходящих и разными сокровищами насыпанных в реках, от знойныя Индии до вечных льдов протекающих, и ; во многих пространных морях».

По поводу этих слов Ломоносова еще ­ханов заметил, что «здесь мы едва ли не в первый раз встречаемся с мыслью, что положение России имеет такие исключительные преимущества, кото­рые позволяют ей опередить со временем западно­европейские страны».

Выдвигая широкую программу прогрессивного развития страны, Ломоносов не видел, что главным препятствием для осуществления его лучших помыслов было самое существование феодально-крепостнического строя. Не понимая по условиям своего времени классового характера государства, Ломоносов возлагал чрезмерные надежды на ра­зумно организованные государственные мероприя­тия, которые, как он искренне полагал, могли быть направлены «к приращению общей пользы».

Ради этого он обращался к правительству с различными проектами и докладами, пытался воздействовать на императрицу через ее фаворита , которому представил замеча­тельную для своего времени записку «О размно­жении и сохранении российского народа» (1761). Не имея возможности в этом письме изложить всю свою программу, Ломоносов требует неотлож­ных мер для охраны здоровья населения, борьбы с детской смертностью, протестует против вкоре­нившихся вредных обычаев, пьяного разгула, драк, обжорства, неравных и насильственных бра­ков, негуманного отношения к «зазорным» (вне­брачным) детям. Ломоносов не выступает прямо против крепостного права, но все же указывает, что «побеги бывают более от помещичьих отяго­щений крестьянам». Он видит нужду и горе на­родное, дикость, темноту и отсталость, но ему кажется, что все это происходит от недостатка просвещения, от «неразумия», хищности и жад­ности отдельных людей, а не является порожде­нием всего крепостнического общественного строя.

Ломоносов возмущается несправедливостью, угнетением и произволом не только в России, но и в других странах. В «Письме о пользе Стекла» он говорит о колониальном рабстве в Америке, а в своей книге «Первые основания металлургии» с негодованием и болью пишет о виденных им в рудниках Саксонии несчастных немецких детях, которые, «несмотря на нынешнее просвещение, еще служат на многих местах вместо толчейных мельниц», то есть толкут и растирают насыщен­ные серными испарениями руды и таким образом «в нежном своем возрасте тяжкою работою и ядовитою пылью здоровье тратят и на всю жизнь себя увечат».

Петр Первый был для Ломонксова прежде всего «строитель, плаватель, в полях, в морях герой», со­здатель могущественнейшего русского государ­ства, неутомимый труженик, заражающий и во­одушевляющий всех своим личным почином и примером. «Я в поле меж огнем, я в судных за­седаниях меж трудными рассуждениями, и в разных художествах между многоразличными махи­нами, я при строении городов, пристаней, каналов, между бесчисленным народа множеством, и меж стенами валов Белого, Черного, Каспийского моря и самого Океана духом обращаюсь, везде Петра Великого вижу, в поте, в пыли, в дыму, в пла­мени»,— писал в 1754 году Ломоносов в своем «Похвальном Слове Петру Великому».

Ломоносов боролся за сохранение и развитие про­грессивных начал петровского государства. Фео­дальная реакция, усилившаяся в царствование Елизаветы, тянула Россию вспять. И Ломоносов, который видел, как искажаются, гибнут и обра­щаются в ничто его собственные замыслы и начи­нания, был убежден, что причина всех несчастий и неудач лежит не в том, что для осуществления всех его помыслов нужны другие общественные условия, а в том, что правящие круги России не идут по пути, указанному Петром. «За то терплю, что стараюсь защитить труд Петра Великого, что­бы выучились россияне, чтобы показали свое до­стоинство», — писал он в конце жизни. Постоянно напоминая Елизавете, что она «дщерь Петра», Ломоносов пытался направить ее по пути, ука­занному Петром. Он стремился повлиять и на политическое сознание Елизаветы. В 1747 году, когда русское правительство намеревалось по­слать войска в Европу (в помощь Англии и Авст­рии против Франции), он пишет одну из лучших од, в которой славит «возлюбленную тишину» — мирное преуспеяние народов.

Однако нельзя рассматривать оды Ломоносова только как поэтическое воззвание к царям, высту­пающим в роли носителей «просвещенного абсо­лютизма». За бледными фигурами самодержцев встает единственная героиня одической лирики Ломоносова — великая и необъятная Россия! Он создает гигантский аллегорический образ России, которая покоится среди равнин, «главой коснув­шись облаков», «конца не зрит своей державе»:

Веселый взор свой обращает

И вкруг довольства исчисляет,

Возлегши локтем на Кавказ.

(Ода 1748 года)

Он видит в пространной и неодолимой России стабилизирующую силу, которая приносит мир народам, измученным войнами:

Российска тишина пределы превосходит

И льет избыток свой в окрестные страны:

Воюет воинство твое против войны;

Оружие твое Европе мир приводит!

В 1755 году Ломоносов добивается открытия в Москве первого университета. Он прилагав большие усилия к тому, чтобы открыть доступ в университет самым широким слоям народа без различия происхождения или сословия, чтоб в университет принимали не только дворян, но «разночинцев», даже «положенных в подушны оклад», в том числе и крестьян. Он вел борьбу в самой Академии наук, чтобы обеспечить приток к научной работе «всякого звания людям» и оттеснить заносчивых и пронырливых иноземцев, мешавших развитию русской национальной куль­туры. «За общую пользу, особливо за утвержде­ние наук в Отечестве, и против отца своего род­ного восстать за грех не ставлю», — гневно пи­шет Ломоносов изворотливому царедворцу Г. Теплову, поддерживавшему руководивших академи­ческой канцелярией иностранцев, которым были чужды интересы русской науки.

Гневная отповедь, которую давал своим против­никам Ломоносов, не имела ничего общего с на­циональной ограниченностью. Он был чужд идеям национальной исключительности и широко откры­вал дверь в свою страну для всего лучшего и прогрессивного, что было можно найти в культуре других народов.

Ломоносов упорно и последовательно разрушал умышленно поддерживаемое в Европе мнение о неспособности русского человека к научному и техническому творчеству. В 1755 году на страни­цах ученого журнала, выходившего на француз­ском языке в Голландии, Ломоносов поместил ответ своим западноевропейским критикам, при­выкшим с пренебрежительным недоумением отно­ситься ко всему, что исходит из России. Ломоно­сов писал в обстановке искусственно раздуваемого в Западной Европе пренебрежения к русской на­циональной культуре, к великим творческим уси­лиям русского народа. Выступление Ломоносова отразило то справедливое национальное негодо­вание, которое впоследствии побудило и А. Пуш­кина сказать, что русский народ все еще составляет «вечный предмет невежественной клеветы писателей иностранных».

Ломоносов верил в действенность своего поэти­ческого слова. Он знал, что тысячи русских лю­дей откликнутся на его призыв, что из созданного им университета выйдут «бесчисленные Ломоно­совы», что его программа будет так или иначе подхвачена народом. Отсюда его неиссякаемый оптимизм, жизнеутверждающая сила его поэзии.

И он убежденно провозгла­шает в последнем стихотворении, завершающем его спор с Анакреонтом, что единственное призва­ние поэта — служение родине, возвеличение ее и прославление ее героев.

Но Ломоносову избранный для переложе­ния псалом дал повод и для выражения своих собственных переживаний. В нем прозвучал его протест против оказанной ему несправедливости, его возмущение иностранцами, кишмя кишевшими в России:

Меня объял чужой народ,

В пучине я погряз глубокой,

Ты с тверди длань простри высокой,

Спаси меня от многих вод.

Избавь меня от хищных рук,

И от чужих народов власти:

Их речь полна тщеты, напасти,

Рука их в нас наводит лук.

Ломоносов достигает невидан­ного до него поэтического мастерства. Можно с полным правом сказать, что только с появлением Ломоносова русская поэзия впервые обрела пол­ноценное звучание и живописную красочность. Возвышенный пафос ломоносовских од, их при­поднятая праздничность, необыкновенная энергия, грандиозные образы и сравнения, четкий и выра­зительный ритм создают большое эмоциональное напряжение.

Жанр «героической поэмы» был еще почти не разработан в русской поэзии, хотя ему и придавалось большое значение в литературных теориях классицизма. Примечательно, что первые попытки в этом отношении, сделанные Кантемиром, были также связаны с темой Петра.

В поэме «Петр Великий» Ломоносов провозгла­шает научный подход к историческому прошлому. Обращаясь к древности, он говорит:

С натурой сродна ты, а мне натура — мать:

В тебе я знания и в оной тщусь искать.

В то же время Ломоносов подчеркивал, что следует традициям античности и ставит себе при­мером «Илиаду» и «Энеиду», с тою только разни­цею, что он намерен воспевать не вымышленные, а подлинные исторические события:

Не вымышленных петь намерен я богов,

Но истинны дела, великий труд Петров.

Ломоносов подробно говорит о том, что Петр, проходя с войском через Олонец и готовясь к штурму Шлиссельбурга, заметив «признаки руд», принимает решение основать новые заводы:

Железо мне пролей, разженной токи меди:

Пусть мочь твою и жар почувствуют соседи...

Поэт вспоминает, что Петр хотел проложить в этих местах среди болот и озер канал, дабы российскою могущею рукою Потоки Волхова соединить с Невою.

Замечательно, что в этой поэме нашли отраже­ние и реальные воспоминания юности самого Ло­моносова. Во время плаваний с отцом по Белому морю юноше Ломоносову неоднократно приходи­лось бывать на Соловецких островах. И вот это личное впечатление от впервые увиденных с моря, сложенных из огромных валунов монастырских стен Ломоносов вносит в описание Соловецкого монастыря:

Уже на западе восточными лучами

Открылся освещен с высокими верьхами

Пречудных стен округ из диких камней град...

Точно так же Ломоносов вводит в поэму описа­ние летней полярной ночи с немеркнущим и незаходящим солнцем:

Достигло дневное до полночи светило,

Но в глубине лица горящего не скрыло.

Как пламенна гора казалось меж валов,

И простирало блеск багровой из-за льдов.

Среди пречудныя при ясном солнце ночи

Верьхи златых зыбей пловцам сверкают в очи.

Поэзия, как и наука, была для Ломоносова средством познания объективно существующего мира, во всей его красоте и великолепии.

Ломоносов писал о Солнце:

Там огненны валы стремятся

И не находят берегов,

Там вихри пламенны крутятся,

Борющись множество веков;

Там камни, как вода, кипят.

Горящи там дожди шумят.

Он продолжает и развивает традицию Антиоха Кантемира, также в свое время защищавшего науку от ее «хулителей» — злобствующих обскурантов. В ответ на нападки синода Ломоносов пишет в 1757 году «Гимн бороде» — сатирическое стихотворение, в котором издевается над всеми представителями старого, отживающего мировоз­зрения, начиная от старообрядцев, с их предрас­судками и суевериями, и кончая православным духовенством, нисколько не уступавшим старо­обрядцам в консерватизме и нетерпимости. Сати­рические произведения Ломоносова, непосред­ственно связанные с окружавшей его действитель­ностью, включали в себя черты реального быта, изображали реальные типы («К Пахомию»). Са­тирическая поэзия Ломоносова сыграла немалую роль в его борьбе за просвещение.»

Примечание. Мужская рифма. «Поэзия Ломоносова была чужда навязчивой дидактики. Он выступает как мыслитель и патриот, охваченный страстной любовью к отечеству и русскому народу, вдохновленный сам и вдохнов­ляющий других, заражающий своим пафосом тех, к «кому обращено и кому предназначено его пла­менное слово.

Ломоносов был преобразователем русской поэзии. «Петр Великий русской литературы», — на­звал его , полагавший, что именно с ломоносовской «Оды на взятие Хотина» «по всей справедливости должно считать начало русской литературы».

Ломоносов постоянно заботился о чистоте русского языка, боролся против неумест­ного и ненужного засорения его иностранными словечками, которые, по его мнению, «вкрады­ваются к нам нечувствительно, искажают соб­ственную красоту нашего языка». Ломоносов при­зывал бдительно охранять наш великий язык от иноземного поношения. Он был непоколебимо убежден, что «тончайшие философские воображе­ния и рассуждения» имеют на русском языке «пристойные и вещь выражающие речи». «И если чего точно изобразить - не можем, — говорил он, — не языку нашему, во не довольному своему в нем искусству приписать долженствуем».

«Язык российский, — писал он в посвящении к составленной им научной грамматике, — не токмо обширностию мест, где он господствует, но купно и собственным своим пространством и доволь­ствием велик перед всеми в Европе. Невероятно сие покажется иностранным и некоторым природ­ным россиянам, которые больше к чужим языкам, нежели к своему трудов прилагали... Карл Пя­тый, римский император, говаривал, что ишпанским языком с богом, французским с друзьями, немецким с неприятелями, итальянским с женским полом говорить прилично. Но есть ли бы он российскому языку был искусен, то, конечно, к тому присовокупил бы, что им со всеми оными гово­рить пристойно, ибо нашел бы в нем великолепие ишпанского, живость французского, крепость не­мецкого, нежность итальянского, сверх того богатство и сильную в изображениях краткость греческого и латинского языка».

Ломоносов сознавал значение своих усилий в борьбе за успешное развитие русского литератур­ного языка. Он мог с полным правом написать о себе в 1762 году: «На природном языке разного рода моими сочинениями грамматическими, рито­рическими, стихотворческими, химическими и ме­ханическими стиль российский в минувшие два­дцать лет несравненно вычистился перед прежним и много способнее к выражению идей трудных». В 1750 году Ломоносов составил первую науч­ную грамматику русского языка. Своей работе он придавал огромное значение. «Тупа оратория, косноязычна поэзия, неосновательна философия, неприятна история, сомнительна юриспруденция без грамматики», — писал он в «Посвящении» к «Российской грамматике».

Ломоносов указывал на обобщающий и обще­обязательный характер грамматики, которую он называл знанием, «как говорить и писать чисто российским языком по лучшему рассудительному его употреблению». Он выводил русскую грамма­тику из свойств самого языка и сумел отрешиться от рабского копирования правил церковнославян­ского. Его «Грамматика» была основана не на предвзятых схоластических воззрениях на при­роду слова, а исходила из наблюдений над живым языком народа. Среди множества зыбких и не­установившихся грамматических правил он сумел найти наиболее жизнеспособные элементы. «Грам­матика» Ломоносова легла в основу всех после­дующих русских грамматик.

«Народ российский, — писал Ломоносов, — по великому пространству обитающий, невзирая на дальнее расстояние, го­ворит повсюду вразумительным друг другу языком в городах и селах. Напротив того, в некото­рых других государствах, например, в Германии, баварский крестьянин мало разумеет мекленбургского или бранденбургский швабского, хотя все того же немецкого народа». Он указывает, что это преимущество в значительной степени вызвано близостью церковнославянского и простонарод­ного русского языка, чего не было у западных народов, столетиями пользовавшихся в качестве книжного языка чуждой им латынью. Близость этих языков и создавала устойчивые формы, кото­рые препятствовали резкому диалектному раз­дроблению русского языка на огромных простран­ствах страны в условиях феодальной разобщенно­сти и натурального хозяйства.

О пользе книг церковных в российском языке», приложенной к собранию его сочинений в 1757 году. Ломоносов указывает на практическую необ­ходимость выделения трех главных «штилей»: «высокого» — наиболее насыщенного элементами старинной книжности, «среднего» — составляю­щегося из «речений, больше в российском языке употребительных», и «низкого», куда принимаются слова и выражения, которых вовсе нет в церковно­славянском языке, а также допускаются «просто­народные низкие слова». «Высокий штиль» приличествует употреблять при сочинении героиче­ских поэм, од, торжественных речений о важных материях. «Средним» необходимо писать все теа­тральные сочинения, в которых требуется обыкно­венное человеческое слово «к живому представ­лению действия», а также стихотворные дружеские письма, сатиры, эклоги и элегии. «Низкий» приго­ден для комедии, эпиграммы, песен, дружеских писем в прозе, описания обыкновенных дел. Тео­рия «трех штилей» требовала, чтобы писатели, пользовались словесными богатствами русского языка «рассудительно», применяя их по-разному, в зависимости от поставленной художественной задачи. Стремясь к созданию высокой граждан­ской поэзии, Ломоносов требует использования и переосмысления старинных церковнославяниз­мов в «мирских» целях. Высокие речения, достав­шиеся нам в наследие от древнерусской письмен­ности, должны были стать средством выражения патриотического воодушевления и гражданского пафоса. Богатые языковые средства древнерусской письменности он переводил в новый гражданский план, указывая тем путь Державину и Пушкину, умело пользовавшимся старинной лексикой.

С необычайной зор­костью и чуткостью ко всем оттенкам русской речи Ломоносов на первенствующее место выдви­нул «московское наречие» как основу литератур­ного языка, ибо оно, по его словам, «не токмо для важности столичного города, но и для своей от­менной красоты прочим справедливо предпочи­тается». Особенно ценил Ломоносов в московском говоре «выговор буквы о без ударения, как а», отметив даже в своих стихах, что Великая Москва в языке толь нежна, Что А произносить за О велит она.

Но не только красота московского говора по­любилась Ломоносову. Он отлично понимал, что московское наречие связует воедино черты север­ных и южных диалектов, что в Москве происходит естественный процесс слияния русских народных говоров в единый национальный язык.

Разнообразие стилистических средств, которыми пользуется и поныне русская литература примени­тельно к разным жанрам и художественным зада­чам, — в значительной мере результат усилий Ломоносова, хотя, разумеется, указанные им жан­ровые деления и признаки устарели.

Ломоносов боролся за самостоятельное разви­тие русской поэзии. «Российский наш язык не токмо бодростию и героическим звоном грече­скому, латинскому и немецкому не уступит, но и подобную оным, а себе купно природную и свойственную версификацию иметь может», — утвер­ждал он. Ломоносов стремился освободить рус­скую поэзию от искусственных правил и ограни­чений — наследия старой схоластики.

Ломоносов освободил русскую поэзию и от ограничений в области рифмы. Тредиаковский на­стойчиво доказывал, что необходимо пользоваться преимущественно женскими рифмами, а сочета­ние мужских (с ударением на конечном слоге) и женских рифм вовсе недопустимо. «Таковое со­четание стихов, — писал Тредиаковский, — так бы у нас мерзкое и гнусное было, как бы оное, когда бы кто наипоклоняемую, наинежнейшую и самым цветом младости своея сияющую Эвропскую кра­савицу выдал за дряхлого, черного и девяносто ее лет имеющего Арапа». Ломоносов резонно ответил, что это правило основано на особенностях польского языка, где слова имеют ударение «на предконечном слоге», а потому почти всегда обра­зуют женскую рифму. Он указывал, что в русском языке этого нет, и незачем нам «без всякия причины самовольно нищету терпеть и только одними женскими набрякивать, а мужских бодрость и силу, тригласных устремление и высоту оставить».

А посему в русских стихах «красно и свойственно» употреблялись все три вида рифм. «Хотя до сего времени только одни женские рифмы в рос­сийских стихах употребляемы были, а мужеские и от третьего слога начинающиеся заказаны; однако сей заказ толь праведен, и нашей верси­фикации так свойственен и природен, как ежели бы кто обеими ногами здоровому человеку всегда на одной скакать велел». Что же касается срав­нения, употребленного Тредиаковским, о странном бракосочетании Эвропской красавицы с дряхлым Арапом, то Ломоносов и спустя много лет припомнил это Тредиаковскому в едкой эпиграмме «Я мужа бодрого из давних лет имела», где он говорит от имени поэзии:

Я думала сама, что вправду такова —

Негодна никуда, увечная вдова;

Однако ныне вся уверена Россия,

Что я — красавица российска поэзия.

Тригласных — т. е. дактилических, с ударением на третьем слоге от конца.

Ломоносов подготовил грядущий расцвет рус­ской поэзии, не только заложив правильные осно­вы стихосложения, но и показав образцы смелой и яркой образности, поэтического вдохновения и великолепия. «Ломоносов стоит впереди наших поэтов, как вступление впереди книги», — спра­ведливо сказал о нем .»

Примечание. «Ноябрьским днём 17б1 года Михаил Васильевич Ломоносов написал графу Шувалову письмо «Рассуждение о раз­множении и сохранении российского народа», в котором высказал мысли о сбе­режении его. Он утверждал, что именно сохранение и увеличение численности, населения является первоочередной задачей государства. Рассматривал те же са­мые проблемы, с которыми мы сталкиваемся сегодня: демография, миграция и репатриация (от лат.. Ломоносов считал, что «для обильнейшего плодородия родя­щих», то есть для увеличения деторожде­ния, необходимо принять несколько срочных мер. Прежде всего развивать ме­дицину, чтобы бороться с материнской и детской смертностью. Говорил о «дет­ском душегубстве», то есть убийстве мате­рями своих незаконнорождённых детей, чтобы скрыть позор, призывал к просве­щению парода дли снижения пьянства и прочей бытовой невоздержанности, о насаждении разумного и здорового об­раза жизни. Учёный предостерегал, что, если численность россиян будет сни­жаться, Россия непременно начнёт утра­чивать и свои территории, и своё влия­ние в мире.

Особое внимание он уделил тому явле­нию, которое мы называем сегодня «утеч­ка мозгов». Ломоносов называл тех рус­ских, которые уезжают жить за границу, «живыми покойниками» и считал необхо­димым предпринимать меры по возвра­щению людей из-за границы, так как Рос­сия «в состоянии вместить их в своё без­опасное недро».

Согласитесь, что за два с половиной столетия не так много изменилось. А если и изменилось, то в худшую сторону. Рос­сия «скукожилась» до границ XVI века. Во времена Ломоносова в стране была очень крепкая патриархальная семья. В ней — 5, 7 и больше детей. Сегодня же ситуация другая. Да и аборты — убийство детей в утробе матери — узаконены. Добавьте сердечную патологию, онкологию, алко­голизм, наркоманию. И получим «рус­ский крест» — смертность превышает рождаемость.

В России начала XXI в. смертность в 1,5 раза выше рождаемости, население со­кращается на несколько сотен тысяч че­ловек ежегодно. Если в 1989 г. в РФ (РСФСР) было свыше 34 млн граждан от 15 до 34 лет, то в 2010 — уже немногим более 22 млн. А в 2017 году будет макси­мум 17 млн. К 2025 году численность тру­доспособного населения в РФ будет 10 (!) миллионов. За 2010-е годы число жен­щин детородного возраста в Российской Федерации снизится на 4 млн.

Гений Ломоносова предвидел это два с половиной столетия назад. Что могло бы нас спасти? Государство видит реше­ние этой проблемы, как и Ломоносов, в огромных вложениях в жильё и посо­бия на рождение детей молодым семь­ям, медицину, создание рабочих мест для отцов семейств. Предполагается, что примерно четверть века жизни в таком режиме могла бы вырвать русских из небытия.»

Примечание. «Пушкин видел в Ломоносове выдающуюся личность и сохранность в ней народного духа: «Ломоносов, рождённый в низком сословии, не думал возвысить себя наглостию и запанибратст­вом с людьми высшего состояния (хотя, впрочем, по чину он мог быть им и равный). Но зато умел он за себя постоять и не доро­жил ни покровительством своих меценатов, ни своим благосо­стоянием, когда дело шло о его чести или о торжестве его люби­мых идей... Послушайте, как пишет он этому самому Шувалову, который вздумал было над ним пошутить. "Я, ваше высокопре­восходительство, не только у вельмож, но ниже у Господа моего Бога дураком быть не хочу". В другой раз, заспоря с тем же вельможею, Ломоносов так его рассердил, что Шувалов закричал: "Я отставлю тебя от Академии!" — "Нет, — возразил гордо Ломоно­сов, — разве Академию от меня отставят". Вот каков был этот униженный сочинитель похвальных од и придворных идиллий!»

М. Ломоносов:

«УТРЕННЕЕ РАЗМЫШЛЕНИЕ

о Божием Величестве

1

Уже прекрасное светило

Простерло блеск свой по земли

И Божия дела открыла.

Мой дух, с веселием внемли,

Чудяся ясным толь лучам,

Представь, каков Зиждитель сам!

2

Когда бы смертным толь высоко

Возможно было возлететь,

Чтоб к солнцу бренно наше око

Могло, приближившись, воззреть,

Тогда б со всех открылся стран

Горящий вечно Океан.

3

Там огненны валы стремятся

И не находят берегов,

Там вихри пламенны крутятся,

Борющись множество веков;

Там камни, как вода, кипят,

Горящи там дожди шумят.

4

Сия ужасная громада –

Как искра пред Тобой одна,

О коль пресветлая лампада

Тобою, Боже, возжжена

Для наших повседневных дел,

Что Ты творить нам повелел!

5

От мрачной ночи свободились

Поля, бугры, моря и лес

И взору нашему открылись,

Исполненны Твоих чудес.

Там всякая взывает плоть:

(Велик Зиждитель наш Господь!»

6

Светило дневное блистает

Лишь только на поверхность тел,

Но взор Твой в бездну проницает,

Не зная никаких предел.

От светлости Твоих очей

Лиется радость твари всей.

7

Творец! Покрытому мне тмою

Простри премудрости лучи

И что угодно пред Тобою

Всегда творити научи

И, на Твою взирая тварь,

Хвалить тебя, бессмертный Царь.

ВЕЧЕРНЕЕ РАЗМЫШЛЕНИЕ

о Божием Величестве при случае великого северного сияния

1

Лице свое скрывает день,

Поля покрыла мрачна ночь;

Взошла на горы черна тень,

Лучи от нас склонились прочь.

Открылась бездна звезд полна;

Звездам числа нет, бездне дна.

2

Песчинка как в морских волнах,

Как мала искра в вечном льде,

Как в сильном вихре тонкий прах,

В свирепом как перо огне,

Так я, в сей бездне углублен,

Теряюсь, мысльми утомлен!

3

Уста премудрых нам гласят:

«Там разных множество светов,

Несчетны солнца там горят,

Народы там и круг веков;

Для общей славы божества

Там равна сила естества».

4

Но где ж, натура, твой закон?

С полночных стран встает заря!

Не солнце ль ставит там свой трон?

Не льдисты ль мещут огнь моря?

Се хладный пламень нас покрыл!

Се в ночь на землю день вступил!

5

О вы, которых быстрый зрак

Пронзает в книгу вечных прав,

Которым малый вещи знак

Являет естества устав,

Вам путь известен всех планет;

Скажите, что нас так мятет?

6

Что зыблет ясный ночью луч?

Что тонкий пламень в твердь разит?

Как молния без грозных туч

Стремится от земли в зенит?

Как может быть, чтоб мерзлый пар

Среди зимы рождал пожар?

7

Там спорит жирна мгла с водой;

Иль солнечны лучи блестят,

Склонясь сквозь воздух к нам густой;

Иль тучных гор верьхи горят;

Иль в море дуть престал зефир,

И гладки волны бьют в эфир.

8

Сомнений полон ваш ответ

О том, что окрест ближних мест.

Скажите ж, коль пространен свет?

И что малейших доле звезд?

Несведом тварей вам конец?

Скажите ж, коль велик Творец?»

Примечание. М. Ломоносов был главой Санкт-Петербургского Университета, в котором я и просвещался…