Глава 2
Чьи-то души бесследно,
растворяясь вдали,
словно белые снеги,
идут в небо с земли.
Выйдя из калитки, мы свернули не направо, как я собирался по привычке, а налево. По привычке, потому что в мое время именно справа располагалась площадь Ленина, и, по советской традиции, все главные магазины. Сейчас же мы шли на площадь Горького, кажется, пока еще (может лучше – в это время) она называлась Базарной. Впрочем, сегодня базара не было, да и вообще только сейчас (и это еще раз напомнило – мне кажется так лучше) мне я осознал, что идет война. Знал-то я это сразу, но вот понять смог только сейчас. В пятницу, теплым летним вечером, в городе было очень мало народа. В основном женщины, и все, именно все, время от времени, с тревогой посматривали на небо. Я тоже посмотрел на такое чистое, безоблачное небо, которое, как я понял только сейчас (с недавних пор?), стало врагом. Невольно ускорил шаг, провожатый невозмутимо шел рядом, только возле одного из магазинчиков, вежливо придержал меня за рукав (провожатый, который невозмутимо шел рядом, возле одного из магазинчиков придержал меня за рукав). Дверь скрипнула, пропуская нас в небольшой зал промтоварного магазина. Было где-то часов шесть вечера, кстати, (незнание точного времени напомнило мне, что …) надо купить часы, телефона-то больше нет. Несмотря на скромные размеры, выбор в магазине был богатый, впрочем увидев цены, я понял почему. «Но живем только однава», - усмехнулся я, и, заплатив сто двенадцать рублей тридцать пять копеек, я стал обладателем карманных часов и опасной бритвы. С опаской покосившись на хищную сталь бритвы, я истратил еще восемь рублей, приобретя квасцы и пару носовых платков. Зайдя еще (также) в продовольственную лавку, уже с помощью сержанта, выложившего на прилавок карточки, я приобрел десять пачек “Казбека”, килограмм “Краковской” колбасы, полкило печенья, спичек, и хлеба. (Предложение сложно для восприятия. Может разбить его на два?) Деньги исчезали со свистом. Но бутылку водки я все же купил. После приобретения одеколона, мыла и банки крабов, (куда он все это сложил? К тому же в первой главе ему же выдали две пачки сигарет и три – спичек) в кармане отчетливо обозначился финансовый кризис. (если в кармане – то лучше «финансовая дыра») Я серьезно задумался о смысле жизни и о возможности существования в этом времени. Тем более, что желудок уже освоился и стал предъявлять свои требования на колбасу. Меланхолично топая за сержантом, я практически не смотрел по сторонам (если смотрел в спину, то должен быть заметить, что тот остановился. А ели под ноги то тогда понятно почему в следующем предложении он «поднял голову») и когда он резко остановился, то чуть было не сбил его с ног. Вернее, чуть было не упал, так как он мягко скользнул в сторону. Я поднял голову, и сразу захотел бросить сумку. (о, а вот и сумка!) Передо мной стоял капитан ГБ Строков. Я никогда не видел его портрета, но кто, кроме начальника управления НКГБ по области, мог носить в петлицах три шпалы?
- Добрый вечер, товарищ Листвин, - негромко произнес Строков, протягивая мне руку. Вездесущий сержант освободил меня от поклажи и я смог пожать руку человека, который мог и должен был решить мою судьбу. Мы молча рассматривали друг друга. Строков выглядел не просто усталым, а смертельно измученным. Темные круги под глазами, покрасневшие глаза, даже выбрит он был плохо: такое ощущение, что утром он брился без зеркала, на ощупь.
- Я только что вернулся, вы же знаете откуда (Откуда?). Так что давайте встретимся завтра, в обкоме, часов в девять утра. Обратитесь к милиционеру на входе, пропуск будет заказан. Хорошо?
Не дожидаясь ответа, он козырнул сержанту (старший по званию козыряет младшему?) и пошел к поджидавшей его “Эмке”. Я проводил взглядом развернувшуюся машину, пока она не скрылась за поворотом, потом взяв у сержанта сумку, пошел вслед за ним, в гору.
После ужина, во время которого я узнал, что питаюсь за счет НКГБ республики, я, взяв пачку папирос, вышел в парк и устроился в беседке. Меланхолично наблюдая за тающим дымком папиросы, я наслаждался покоем, и, с некоторым удивлением, безмятежностью ведомого (???). От меня уже ничего не зависело, благодать-то какая( он рад, что от него ничего не зависит???). Из открытого окна звучала музыка, что-то классическое (лучше – классическая музыка). Потом зазвучали куранты, (куранты не звучат – они бьют) и такой знакомый голос Левитана четко произнес:
- Передаем сводку Совинформбюро от семнадцатого июля тысяча девятьсот сорок первого года:
“В течение семнадцатого июля наши войска вели бои на Псковско-порховском, Полоцком, Смоленском, Новоград-Волынском направлениях и на Бессарабском участке фронта. В результате боёв существенных изменений в положении войск на фронте не произошло.
Наша авиация в течение семнадцатого июля действовала по(может – против войск, а не по?) мотомехвойскам противника, уничтожала авиацию на его аэродромах. За пятнадцатое и шестнадцатое июля уничтожено девяноста восемь немецких самолётов. Наши потери двадцать три самолёта.”
Я затянулся и, увидев как затлела гильза, с досадой отбросил окурок. Все благодушие, как волной смыло. Народ сражается на фронтах и в тылу. А я сижу здесь, как в санатории! Я нервно схватил (новую) папиросу, и, ломая спички, прикурил. Город вокруг застыл в тишине, только запоздавшие соловьи вовсю распевались, пытаясь доказать кому-то свою незаменимость. Так и мне придется завтра доказывать смертельно уставшим людям, что я тоже кому-то здесь нужен. Попытавшись поставить себя на место Строкова, я придумал такой план покушения на Сталина, что аж самому понравилось. Только одна мелочь портила все. Никому в рейхе не могла прийти в голову мысль о провале во времени. А так все сходилось. Берем крутого ниндзю с европейской внешностью, выдумываем для него документы и легенду, которая не может подвергнуться проверке, упаковываем его, пусть даже и неработающей, техникой футуристического дизайна. После чего закидываем его за линию фронта и пусть рвется к вождю, рассказывать о мерах по спасению страны. А дальше - дело техники, один удар…и все. Впрочем, дизайн (дизайн чего?) тоже уязвимое место, мне припомнились иллюстрации к НФ-книгам Беляева, Циолковского. Пожалуй, мобильник в исполнении немцев, выглядел бы переносным телефоном, с трубкой и наборным диском. Может быть антенна бы из него торчала, как на моей первой “соньке” или даже больше. Представив себе такое чудо, я улыбнулся. Нет, путешествия во времени здесь даже не фантастика, ведь кроме Уэллса, об этом никто не писал.
Ночь не врывалась (ворвалась) в город, а проникла в него как диверсант. Никто ничего не заметил, а вокруг стало темно ( может, лучше – внезапно стало темно или незаметно стемнело?), только в недалеко стоящем здании ГБ виднелись слабо подсвеченные изнутри плотные шторы.
Вернувшись в комнату, я тщательно задернул шторы и включил свет. Пограничник, спящий под одной простыней, даже не шелохнулся. Я быстро разделся и постарался аккуратно сложить форму на табуретку. Предварительно критически осмотрел подворотничок, подумал, и решительно надорвал его, чтобы не забыть подшить свежий. На удивление, спал я спокойно и проснулся только тогда, когда сержант потряс меня. Открыв глаза, я недоуменно уставился на треугольники в петлицах незнакомого человека, но потом (внезапно все) вспомнил.
- Товарищ Листвин, - голос моего сопровождающего был спокоен и участлив, - уже семь утра.
- Да, вы правы, товарищ сержант. Пора вставать.
Поднявшись, я надел галифе, уже привычно намотал портянки, (кстати, свежие) (откуда свежие, если ему всего одни выдали?), забил ноги в сапоги и прихватив туалетные принадлежности с огромной опаской взял бритву. Нет, в этом сержанте явно было что-то от (флегматичных) прибалтов. По крайней мере, побрить меня он предложил совершенно спокойно и даже не улыбнулся, когда дополнил:
- Насколько я понимаю, вы к такой бритве не привычны. Неудобно будет в пятнах от квасцов к первому секретарю идти.
По грешной памяти, привычке (или памяти, или привычке – одно из двух) девяностых, я хотел возмутиться нюхачеством гебни, но потом вспомнил, что он был при разговоре со Строковым. Сержант вел себя так незаметно, что ускользал из памяти.
- Конечно, товарищ сержант. Вы правы.
Побрил он идеально. Что и говорить, я всегда я уважал осназ. Не сомневаюсь, что сержант был именно оттуда. Умывшись, мы вернулись в комнату, где я! сам! подшил подворотничок. Хорошие привычки не забываются. Уже (затем), одевшись по форме, мы прошли в столовую. Сегодня утром там было много народа. Офицеры, тьфу ты, командиры, в основном с кубарями в петлицах, заняли практически все столики. Остальные толпились на веранде, дожидаясь очереди. Я было остановился, но сержант спокойно прошел в зал, и я вынужден был идти за ним. У самой двери меня дернули за рукав. Я (резко) обернулся.
Капитан с красным обветренным лицом, почему-то в черном кителе моряка, взглянул на мои петлицы, и смог только беззвучно открыть и закрыть рот. Впрочем, стоящий рядом политрук, компенсировал его молчание возмущенным ревом:
- Что это за наглость! Какой-то курсант или кандидат вперед командиров лезет! Ваши документы!
Впрочем, после того, как вернувшийся сержант предъявил ему какой-то документ, политрук сник. Сержант спокойно спросил:
- Разрешите идти, товарищ политрук?
- Идите, - и, наклонившись к капитану, (или капитан-лейтенанту, ну не различаю я этих мореманов, да еще в прошлом), что-то зашептал ему на ухо.
Мы прошли в зал и уселись за единственный свободный столик. От нахлынувшего возбуждения и, что греха таить, испуга, аппетит пропал и я довольствовался стаканом чая, и парой печенек. К моему удивлению чай оказался крепким и вкусным. Вспомнив тот чай, который мы покупали под названием “Грузинский”, я сильно поразился - как за тридцать пять лет можно было испортить даже чай. Выпив два стакана чая, я достал часы и взглянул на циферблат. Стрелки показывали на (без «на») половину девятого. Мы вышли из столовой, и (здесь запятая не нужна. Союз «И» сам служит запятой!), не заходя в комнату, пошли к выходу из такого уютного парка. Выйдя из калитки, я остановился, обернулся и несколько минут смотрел на шелестящие листвой деревья. Вернусь ли я в этот дружелюбный, прирученный лесок, где на мгновение я был (чувствовал себя) как дома?
На входе в обком партии мы задержались. Постовой, очень внимательно прочитал документ сержанта, осмотрел меня и проводил нас до бюро пропусков. Там так же бдительно изучили документы, а меня вообще обыскали. Забрав у меня папиросы и спички, а у сопровождающего - наган, нам выписали пропуск. Милиционер вернулся на пост, а мы поднялись на второй этаж, где проверив пропуск, нас допустили в приемную к первому секретарю. В приемной нервничал старший лейтенант, почему-то с бирюзовыми петлицами. Увидев нас, он перестал метаться и взялся за телефонную трубку. Мой сержант, демонстративно посмотрел на стоящую у окна тумбу часов (???) (часы в виде тумбы?) и, откозыряв, протянул старлею пакет. Взяв пакет, милиционер ( только тут я рассмотрел у него на рукаве красную звезду с гербом страны) коротко доложил и, положив трубку, указал мне на двухстворчатую дверь:
- Проходите, вас ждут.
