послевоенный запад
«…Глубокое различие между опытом человека Востока и человека Запада, глубокое различие между двумя цивилизациями: западной – встревоженной и восточной – измученной»
(Рышард Капусцинский, польский писатель) «Иностранная литература», 1993, № 4, с. 194
Социализм и свобода
«Социализмом называют в настоящее время все учения и планы, рассматривающие вопросы организации совместной работы и совместной жизни под углом зрения справедливости и устранения привилегий. Социализм – это универсальная тенденция современного общества, направленная на то, чтобы создать такую организацию труда и такое распределение продуктов труда, которые бы обеспечили свободу всех людей. В этом смысле сегодня едва ли не каждый человек социалист. Социалистические требования присутствуют в программах всех партий. Социализм – основная черта нашего времени»
(Карл Ясперс, немецкий философ) «Новое время», 1990, № 6, с. 40
«Ничто, по моему мнению, так не способствовало извращению идеи социализма, как убеждение в том, что Россия – социалистическая страна…»
(Джордж Оруэл, английский писатель, 1947 г.)
«Те из нас, кто верил в социализм в пору радикализма двадцатых годов, те и надеялись, что он будет стимулировать самоуправление, расширение индивидуальных свобод, содействовать более справедливому распределению накопленных в мире богатств. Ныне стало очевидно, что Советский Союз – отнюдь не то место, где это возможно осуществить. Даже американские коммунисты этого не оспаривают. Однако они толкуют о том, что нынешние лишения оправдываются перспективой установления царства справедливости и благоденствия, которое придет после победы коммунизма во всемирном масштабе»;
«Выбирая свой путь, мы должны быть готовы к эксперименту. В соответствии с практикой нашего правительства мы обязаны поддерживать определенный баланс интересов между требованиями различных групп населения. Мы еще не разрешили проблемы, связанные с защитой свободы каждого индивида от ее подавления со стороны других людей, мы делаем лишь первые шаги в этом направлении»
(Джон Дос Пассос, американский писатель, 1947 г.) «Новое время», 1992, № 8, с. 57
«…Свободе угрожают многочисленные сдвиги демографического, социального, политического и психологического характера, которые можно наблюдать уже сегодня… Свобода в опасности! Поэтому обучение свободе есть самая насущная необходимость. …
Самые лучшие конституции и самые своевременные законы могут оказаться бессильными перед фактом стремительно возрастающего народонаселения, все более усложняющейся бюрократии и сверхсовременной техники. Если перенаселение и сверхорганизация не будут поставлены под контроль, то очень может быть, что демократические государства проделают путь, обратный тому, который сделал Англию демократической страной, сохранив в ней все внешние формы монархии. Прежние изысканные формы – выборы, парламенты, верховный суд – останутся, но суть их исчезнет, и мало-помалу общественный строй примет характер некоего внедренного мирным путем тоталитаризма нового типа. Демократия и свобода превратятся в слова-побрякушки для газетных передовиц и радиопередач, а тем временем правящая верхушка и специалисты по промыванию мозгов будут спокойно делать свое дело.
Но как поставить под контроль эти колоссальные, угрожающие нашей свободе силы?..
Недавние опросы общественного мнения в Соединенных Штатах (а эта страна – прототип того, к чему через какое-то время придут все остальные промышленные страны) показали, что многие молодые люди в возрасте до двадцати лет, то есть завтрашние избиратели, не верят в демократические институты, не возражают против цензуры идей, не считают, что народное правление действительно осуществимо, и будут вполне удовлетворены, если смогут продолжать существование, к которому привыкли, то есть жизнь, пронизанную всепроникающей рекламой и подвластную олигархии экспертов. …
Те, кто теперь так пренебрежительно отзывается о демократии, могут, повзрослев, стать борцами за свободу. А крик «Дайте мне сосисок и телевизор, и не приставайте ко мне с вашей свободой!» при изменившихся обстоятельствах может перейти в клич «Свобода или смерть!» …
(Олдос Хаксли, английский писатель, 1952 г.) цит. по: «Новое время», 1993, № 34, с. 58
«Свобода всегда означала для европейца возможность стать тем, кто ты есть на самом деле. Понятно, что она отвращает тех, кто лишен и своего дела, и самого себя»
(Хосе Ортега-и-Гассет, испанский философ, 20-е гг. ХХ в.)
«В Западной Европе уже много лет существует опасное явление. Две трети населения не имеют опыта диктатуры и войн. Особенно молодые люди весьма не удовлетворены нашими демократическими процессами. Я тоже вижу, что они плохие, но, как и Черчилль, считаю, что из всех плохих политических систем демократия плоха меньше других. Мое поколение пережило две диктатуры и понимает, что демократия некую цену имеет, но те, кто на личном опыте не знаком с тоталитаризмом, могут клюнуть на посулы различных демагогов»
(Отто Габсбург, эрцгецог, депутат Европарламента, 1993 г.) цит. по: «Новое время», 1993, № 41, с. 33
«…Бацилла чумы не умирает и не исчезает окончательно и может оставаться спящей в белье, мебели и бумагах десятилетиями.., может быть, придет день, когда на горе людям и в назидание им, чума разбудит своих крыс и пошлет их умирать в счастливый город»
(Альбер Камю, французский философ)
Голоса из России
«Для того, чтобы демократические идеи Запада могли импонировать москвичам[1], необходимы два условия – в сущности сводящиеся к одному. Запад должен найти в своих идеалах опору для более удачного, более человечного решения социального вопроса, который до сих пор, худо ли, хорошо ли, решала лишь диктатура. Во-вторых, московский человек должен встретить в своем товарище, воине-демократе, такую же силу и веру в идеал свободы, какую он сам переживает… в идеал коммунизма. Но это означает для демократа… нетерпимость ко всякой тирании, каким бы флагом она ни прикрывалась. …Лишь борясь за свободу на всех мировых фронтах, внешних и внутренних, без всяких «дискриминаций» и предательства, можно способствовать возможному, но сколь еще далекому освобождению России»
(Георгий Федотов, философ, историк, 1945 г.) Судьба и грехи России. т. 2, М., 1992, с. 302–303
«России… довелось совершить социальный скачок в целое столетие, обгоняя опыт всех стран мира. С нечеловеческой плотностью мы пережили на себе нечеловеческий опыт, о котором Западный мир… до сих пор не имеет, а точней: боится иметь подлинное представление. И со странным ощущением мы, люди из Советского Союза, смотрим на нынешний Запад: как будто… на наше прошлое, 70-летней давности, которое вдруг повторяется. Все то же, все то же видим мы: всеобщее поклонение взрослого общества мнениям своих детей; лихорадочное увлечение многой молодежи ничтожно-мелкими идеями; боязливость профессоров оказаться не в модном течении века; безответственность журналистов за метаемые слова; всеобщая симпатия к революционерам крайним; немота людей, имеющих веские возражения; пассивная обреченность большинства; слабость правительств и паралич защитных реакций общества; духовная растерянность, переходящая в политическую катастрофу. Следующие события – впереди, но уже близко, и мы по горькой памяти можем без труда «предсказать» их вам. …
Нельзя убаюкиваться собственным уютным мирком, когда мир содрогается от тектонических сдвигов, дающих выход варварству. …
За последнее столетие, если не дольше, ваш конфликт с Гитлером был тем исключительным выдающимся случаем, когда Англия отбросила философию прагматизма: «что выгодно», признавать во главе стран любую группу бандитов или труппу марионеток, лишь бы они фактически контролировали территорию… В случае с Гитлером Англия полной душой приняла позицию нравственную – и это подвигло ее на одно из самых героических сопротивлений в ее истории.
Позиция нравственная, даже в политической жизни, всегда сохраняет нам дух, а иногда, как видим, и само наше физическое существование. Нравственная позиция вдруг оказывается дальновиднее всяких прагматических расчетов. …
А трещина геологическая – все расширяется. Длится по планете. Переходит на другие континенты. В нее грохнула самая многолюдная страна мира. И еще десяток стран… Убаюкивающе рисуется вам посегодня, что именно ваших превосходных островов эта трещина никогда не расколет и не взорвет. А между тем – пропасть уже под вами. На глазах всего мира беспрепятственно захватываются по несколько стран в год как плацдармы для следующей мировой войны. Захватываются и нептуновы пространства – англичанам ли объяснять, что это значит и для какой цели будет использовано? А что сегодня вся Европа? – картонные декорации, между которыми торгуются, как меньше тратить на оборону, чтобы больше осталось на состоятельную жизнь. …
Самое опасное, что вы потеряли чувство опасности, вы даже не видите, откуда она к вам стремительно катит, вы придумываете ее в других местах планеты и туда шлете стрелы своего тощего колчана. Самое опасное, что вы потеряли волю – защищаться. …
Мы, угнетенные русские и угнетенные восточно-европейцы, с болью смотрим на катастрофическое ослабление Европы. Мы протягиваем вам опыт наших страданий, мы хотели бы, чтоб вы переняли его, не платя ту непомерную цену смертями и рабством, как заплатили мы. Но ваше общество отталкивается от предупреждающих наших голосов. И, наверное, надо признать сокрушенно, что опыт – вообще непередаваем, всё и всем надо пережить самим…
Да не только Англия и не только Западный мир, но и Восточный, все мы, скованные единым роком, одним железным поясом, каждый по-своему, подошли к последнему краю великой исторической катастрофы, – такого потопа, который проглатывает цивилизации и меняет эпохи… Как когда-то человечество разглядело ошибочный нетерпимый уклон позднего Средневековья и отшатнулось от него – так пришло нам время разглядеть и губительный уклон позднего Просвещения. Нас глубоко затянуло в рабское служение вещам, вещам и продуктам. Удастся ли нам встряхнуться от этого бремени и расправить вдунутый в нас от рождения Дух, только и отличающий нас от животного мира?..»
(Александр Солженицын, писатель, 1976 г.) цит. по: «Новое время», 1992, № 29, с. 41–43
«В каком-то смысле его [Солженицына] роль для ХХ века сопоставима с ролью Пастера для века XIX; если современный мир свободен от политического варианта сибирской язвы, в том есть огромная личная заслуга Солженицына» (Александр Архангельский, публицист) «Новое время», 1993, № 51, с. 42
После Аушвица…
«Требование, чтобы Аушвиц[2] никогда больше не повторился – первейшее в воспитании. Оно настолько важнее всех остальных, что я не думаю, что должен или обязан его обосновывать… Пытаться обосновать это требование означало бы нечто чудовищное, учитывая чудовищность того, что произошло в Аушвице… Любые дебаты об идеалах воспитания ничтожны и не имеют никакого значения перед этим одним: чтобы не повторился Аушвиц. …
То, что произошло, само является выражением чрезвычайно мощной общественной тенденции. Корнем геноцида стало воскрешение воинственного национализма, которое происходило во многих странах с конца XIX века. …
Я не думаю, что очень помогла бы апелляция к вечным ценностям, по поводу которых именно те, кто склонен к подобным преступлениям, только пожимают плечами; не думаю также, что большую пользу принесла бы информация о том, какими позитивными качествами обладают преследуемые меньшинства. Корни следует искать в преследователях, не в жертвах.
Необходимо понять механизмы, которые делают людей такими, что они способны на подобные поступки, помогая им осмыслить происшедшее… Виновны не убитые. Виновны только те, кто бессмысленно вымещал на них свою ненависть и агрессивность. Этой бессознательности следует противостоять, отучая людей от того, чтобы они, не задумываясь о самих себе, обращали свою агрессивность вовне. …
Схема, подтверждавшаяся в истории всех преследований, такова, что ненависть направляется против слабых, прежде всего тех, кто воспринимается как слабый… и в то же время – справедливо или несправедливо – как счастливый. …
Именно готовность быть заодно с властью и подчиняться тому, что сильнее… – таков образ мыслей мучителей, который никогда больше не должен возникнуть… Единственной подлинной силой против принципа Аушвица могла бы быть внутренняя автономность.., необходимая для не-участия.
Самым важным в смысле опасности повторения я считаю необходимость противодействия господству любого коллектива; сопротивление коллективизму необходимо усилить, делая эту проблему гласной, раскрывая ее смысл. …
…Речь идет о некоем мнимом идеале, который всегда играет значительную роль в традиционном воспитании, а именно жесткости. Я вспоминаю, как этот чудовищный Богер[3] во время аушвицкого процесса вдруг устроил яростную вспышку гнева, кульминацией которой стал панегирик в честь воспитания дисциплины на основе жесткости. Он считал ее необходимой для создания того типа человека, который ему казался правильным. Образ воспитания жесткостью, в который многие верят, совершенно об этом не задумываясь, насквозь извращенный. Люди, которые слепо встраиваются в коллективы, сами превращают себя в нечто вроде материала, уничтожают в себе способность к самоопределению. Этому соответствует готовность обращаться с другими как с аморфной массой. …
Тот, кто еще сегодня говорит, что это было не так или не совсем так страшно, тот уже защищает происшедшее и несомненно снова был бы готов созерцать или соучаствовать, если это произойдет вновь»
(Теодор Адорно, немецкий философ и социолог, 1966 г.) цит. по: «Новое время», 1993, № 5, с. 56–58
«Как можно сочинять музыку после Аушвица?» – вопрошает Адорно, и человек, знакомый с русской историей, может повторить этот же вопрос, заменив в нем название лагеря, – повторить его, пожалуй, с большим даже правом, ибо количество людей, сгинувших в сталинских лагерях, далеко превосходит количество сгинувших в немецких. ... Поколение, к которому я принадлежу, во всяком случае, оказалось способным сочинить эту музыку.
Это поколение – поколение, родившееся именно тогда, когда крематории Аушвица работали на полную мощность, когда Сталин пребывал в зените своей богоподобной, абсолютной... власти, явилось в мир, судя по всему, чтобы продолжить то, что теоретически должно было прерваться в этих крематориях и в безымянных общих могилах сталинского архипелага»
(ИосифБродский, поэт, из речи при вручении ему Нобелевской премии по литературе, 1987 г.)
«Молодежная революция»
«…Проявились и долгосрочные эволюционные сдвиги в политической и социальной структуре позднего капитализма. Впервые эти сдвиги были обозначены молодежными протестами 1968–1973 годов, в период студенческих волнений, антивоенных демонстраций, расовых беспорядков, политических убийств, импичмента Никсона, нефтяного эмбарго, левого и правого терроризма, взрыва рок-музыки и моды на потрепанные джинсы. …
Протест 1968 года выглядел анархическим, несогласованным, нередко политически наивным как раз потому, что власть предлагалось не захватывать, а ставить под сомнение. Это было восстание против фигуры Босса и Начальника, застегнутого на все пуговицы делового костюма или форменного мундира. Бюрократическая власть перестала внушать трепет и вызывать автоматическое послушание»
(Гергий Дерлугьян, социолог)
«…Между 1945-м и 1968-м было затишье, и за это время послевоенная элита успела закостенеть на советский манер, то есть на смену старикам приходили их более молодые ставленники. Эту грушу надо было потрясти. …Нам, участникам движения 1968 года, казалось, что мы делаем революцию. Революцию не советского типа, но идеологическую, культурную… Студенческое движение породило самую длительную и обширную во французской, да и в мировой истории рабочую забастовку. Рабочие, как и студенты, просто желали перемен, сами не зная каких. В конечном счете они выступили с чисто социальными требованиями, облачившись в поношенные революционные одежды. Это был такой же маскарад, каким было древнегреческое обличье Французской революции 1789 года. …
Она [студенческая революция] положила конец идеологии так называемой «старой Франции», а также конец гегемонии французской компартии, то есть конец двум главным силам непосредственно послевоенного периода: националистическому консерватизму и революционности московского толка. Обе эти силы получили такие пощечины, от которых им не суждено было оправиться. Я с большим уважением отношусь к генералу де Голлю. Пощечину получил не он, а те голлисты, которые эксплуатировали авторитет де Голля, чтобы удержать власть в своих руках. Одним из достижений студенческого движения была свобода печати. До того телевидение было государственным, а в результате этого движения и радио, и телевидение либерализовались. Другим достижением был отказ от расистского отношения к рабочим-эмигрантам. Молодое поколение изменило свое отношение к иммигрантам из Северной Африки, которые внесли огромный вклад в восстановление французской экономики после войны. Франция окончательно покончила со своим шовинизмом, решила стать европейской в современном смысле слова страной»
(Андре Глюксман, французский общественный деятель, 2001 г.) «Новое время», 2001, № 1, с. 23
Гражданское общество
«По мнению Токвиля[4], свобода объединения в организации являлась «самым естественным правом человека после права на самостоятельную деятельность. Поэтому право объединяться представляется мне почти столь же неотъемлемым, как и личная свобода», – писал он. И в Америке это право использовалось лучше, чем где бы то ни было в мире, притом для достижения самых разнообразных целей.
«Если что-либо задерживает уличное движение, соседи непременно образуют совещательный орган, который и устраняют причину затруднений еще до того, как официальные власти примут соответствующие меры», – писал он.
За последние сто пятьдесят лет не произошло значительных изменений в этой склонности американцев к организации. …
Несметно число организаций в Америке, и оно продолжает расти. Сфера их деятельности охватывает весь спектр существующих в стране интересов и возникающих у нас конфликтов. Приведем названия некоторых из многочисленных организаций, указанных в «Энциклопедии ассоциаций» за 1977 год.
Торговые, деловые и коммерческие организации: «Фонд наименования товаров», «Американская ассоциация импортеров сыра», «Профессиональная ассоциация агентов – распространителей товаров по почте», «Американская вертолетная ассоциация», «Ассоциация изготовителей галстуков-бабочек», «Институт применения асфальта», клуб под названием «Кроты» (объединяющий строителей туннелей, метрополитена, канализационных сетей, фундаментов, морских, подводных и других крупных сооружений).
Сельскохозяйственные организации и товарные биржи: «Международная организация фермеров по использованию авиации», «Национальная ассоциация рождественских елок», «Американский институт льна», «Национальный совет по аллигаторам», «Защитники бобров», «Друзья морской выдры», «Фонд владельцев птицефабрик в прериях», «Американская ассоциация производителей красной смородины», «Североамериканский совет по чернике», «Национальный совет по земляным орехам», «Совет производителей свинины».
Юридические, правительственные, государственные и военные организации: «Национальная конференция судей по банкротствам», «Конференция контрольных советов похоронных служб Соединенных Штатов», «Американская академия адвокатов по вопросам брака», «Национальная конференция контролеров торговли спиртными напитками в штатах», «Ассоциация главных старшин военно-морского флота».
Научные, инженерные и технические организации: «Американская ассоциация инженеров хлебопекарной промышленности», «Национальное общество пищевых приправ», «Американский комитет по изучению метеоритов», «Ассоциация специалистов по производству прохладительных напитков».
Организации в области культуры: «Национальное общество крытых мостов», «Общество реставрации старых мельниц», «Американское общество по содержанию каналов», «Общество созидательного анахронизма» (так называет себя объединение специалистов по истории средних веков), «Американская гильдия любителей английских колокольчиков», «Ассоциация старых поселенцев и хлеборобов Среднего Запада» и др.
Братства: «Родные сыновья золотого Запада», «Почетный орден голубого гуся», «Международный орден взаимного поиска». …
Способности и стремление американцев к организации находят применение в добровольных пожарных командах, на что не мог не обратить внимание Токвиль. В наши дни в Америке существует 22 тыс. пожарных команд. Из них только 1800 состоят из персонала, получающего полную заработную плату, остальные же 20200 команд целиком или частично состоят из добровольцев. Хотя пожарные команды стали возникать еще во времена образования Соединенных Штатов, особенно большой рост их численности происходил после второй мировой войны. В этот период они начали приобретать многие общественные и близкие к политическим функции вдобавок к своим прямым задачам по борьбе с пожарами и их предупреждением»;
«Деятельность правительственных органов обычно не пользуется доверием. Еще до того, как проводятся выборы, возникают организации, призванные оказывать влияние на правительство»
(Юджин Маккарти, американский общественный деятель, сенатор) Вновь посетив Америку… М., 1981, с. 160–164
«В Австралии организация под названием «GROW» объединяет бывших пациентов психиатрических клиник и «нервных людей». В настоящее время «GROW» имеет отделения на Гавайских островах, в Новой Зеландии и Ирландии. … В Великобритании существует 60 отделений «Ассоциации страдающих депрессией». Повсюду образуются новые группы, начиная с «Общества анонимных алкоголиков» и «Ассоциации туберкулезников» и кончая «Родителями-одиночками» и обществом «Вдова–вдове». … Многие из них вскоре прекращают свое существование, но вместо каждой исчезнувшей группы появляются несколько новых»
(Элвин Тоффлер, американский обществовед) Третья волна. М., 1998, с. 434
«…Париж: осень 87-го года. Только что принят закон о реформе системы просвещения, призванный модернизировать ее. Предварительные опросы общественного мнения отнюдь не предвещали бури…
Внезапно вспыхнули и распространились на всю страну забастовки студентов и школьников против закона. Наполненные ими поезда прибывали в Париж. Сплошной лавиной они шли по улицам, заполняли их от края до края. Шли спокойно, не хулиганили, но гордые, упоенные своей силой. Прохожие жались к стене, чтобы не быть унесенными их потоком. На площади Инвалидов СРС[5] преградили путь демонстрантам к зданию Национального собрания. Экстремистские группы среди студентов пытались спровоцировать СРС на нападение, чтоб обострить обстановку и превратить организованную демонстрацию в неконтролируемый мятеж. Несколько часов стояли шеренги СРС под градом пустых бутылок, камней и оскорблений – и выдержали! Провокации не получилось. Впоследствии правительство уступило, министр просвещения ушел в отставку – и волнения кончились так же быстро, как возникли» (Арвид Крон, публицист, Франция)
Либеральная демократия
«Нет ничего хуже демократии. Но ничего лучшего человечество не придумало»
(У. Черчилль)
«Мир демократизируется – и Россия демократизируется с ним: нам нельзя и некуда уйти от общего мирового закона. Наполеон говорил, что демократический строй – забавная игрушка для народов. Может быть, но народы дорожат этой игрушкой…»
(Марк Алданов, писатель) цит. по: «Новое время», 1994, № 44, с. 45
«Гражданство – это не уравниловка, а предоставление равных возможностей… Право быть непохожим на других считается, и весьма обоснованно, одним из основных для членов общества, но условием его использования является отказ от методов борьбы, ставящих под угрозу сам принцип всеобщей гражданственности… У сепаратистов иные приоритеты, чем у борцов за гражданские свободы. Для них самое важное – сделать Ирландию католической или создать баскское государство [в Испании]. Сепаратисты, фундаменталисты и романтики стремятся достичь однородности, а либералам нужно многообразие, ибо только оно приведет к гражданскому обществу. Этот выбор – единственный… «Мы можем вернуться к племени, но если мы хотим остаться людьми, мы должны двигаться вперед к гражданскому обществу» [Карл Поппер]» (Ральф Дарендорф, немецкий философ и социолог) Современный социальный конфликт. «Иностранная литература», 1993, № 4, с. 239–240
«Демократические общества вообще живут всего лишь, чтобы жить. Они развиваются вовсе не потому, что ставят себе такую цель. И жизненный уровень их граждан повышается не в ответ на требования справедливости» (Александр Воронель, публицист) «Новое время», 1998, № 52, с. 28
«Цивилизация – это прежде всего воля к сосуществованию. Дичают по мере того, как перестают считаться друг с другом. …
Высшая политическая воля к сосуществованию воплощена в либеральной демократии… Либерализм – правовая основа, согласно которой Власть, какой бы всесильной она ни была, ограничивает себя и стремится, даже в ущерб себе, сохранить в государственном монолите пуст`оты для выживания тех, кто думает и чувствует наперекор ей, то есть наперекор силе, наперекор большинству. Либерализм – и сегодня стоит об этом помнить – предел великодушия; это право, которое большинство уступает меньшинству, и это самый благородный клич, когда-либо прозвучавший на Земле. Он возвестил о решимости мириться с врагом, и – мало того – врагом слабейшим. Трудно было ждать, что род человеческий решится на такой шаг, настолько красивый, настолько парадоксальный, настолько тонкий, настолько акробатический, настолько неестественный. И потому нечего удивляться, что вскоре упомянутый род ощутил противоположную решимость. Дело оказалось слишком непростым…»
(Хосе Ортега-и-Гассет, испанский философ) Х. Ортега-и-Гассет. Камень и небо. М., 2000, с. 199
«В обществах Второй волны[6] правление большинства почти всегда означало прорыв к справедливости для бедных. Ведь бедные были большинством.
Однако сегодня в странах, сотрясаемых Третьей волной[7], часто все совсем наоборот. У настоящих бедных нет, как правило, численного преимущества. В большинстве стран они – как и все остальные – стали меньшинством»
(Элвин Тоффлер, американский обществовед) Третья волна. М., 1998, с. 662
«Вы спрашиваете, что за диковинная штука демократия, спрашиваете… тех, кто никогда ее не нюхал, у кого о ней такое же представление, как об устрицах или ананасах в шампанском. Странным образом демократия, которая, если не ошибаюсь, имеет отношение к простому народу, демосу, кажется нам чем-то изысканно-чужеземным, роскошным и аристократическим. Не зря, должно быть, это слово не имеет эквивалента в русском языке. «Народоправство» больше похоже на самоуправство…
Демократия – это общество, которое ухитряется существовать без лагерей. Демократия – это такое общество, где смеются над авторитетами, где не чтят святынь, не кланяются портретам, не обожествляют алебастровых идолов, не поют хором, не шагают в ногу, не ликуют по расписанию, не сморкаются по приказу, общество, которое находит особое удовольствие в том, чтобы ставить под сомнение все свои институты, и всегда спрашивает себя, оправдывает ли оно свои вывески, общество, удивительная особенность которого состоит в том, что там не поощряют доносов, не превозносят посредственность, не преследуют оригинальность, не карают за талант, не рассматривают юмор как государственное преступление, – и при этом оно каким-то чудом продолжает жить.
Демократия – это маленькая Греция, которая выставляет триста воинов, и эти воины умудряются защитить ее от вражеских полчищ; демократия – это богатырь в одежде шута, которому пепел отца стучит в сердце, но никто об этом не знает; это дворец, в котором сидит король, нацепив на себя желтую шестиугольную звезду[8], и ничего с этим глупым королем не поделаешь; демократия – это то, до чего мы с вами не доросли и никогда не дорастем, потому что время роста давно миновало. Демократия это юность, а тирания – гнусная старость»
(Борис Хазанов, философ, 70-е гг.) цит. по: «Новое время», 1991, № 30, с. 41
Европейская интеграция
«Как весело и любо жить в самом сердце Европы, где, идя, подымаешься выше, чувствуешь, что член великого всемирного сообщества!»
(Николай Гоголь, писатель, XIX в)
«Мы добьемся создания великих Соединенных Штатов Европы…
Мы добьемся родины без границ, торговли без таможен, передвижения без преград, истины без догм»
(Виктор Гюго, французский писатель, 1872 г.) цит. по: Новейшая история. 1939– 1992. М., 1993, с. 58
«Мы должны создать что-то вроде Соединенных Штатов Европы… То, что я сейчас вам скажу, повергнет вас в изумление. Первым шагом в сторону создания европейской семьи должно стать партнерство между Францией и Германией. … Не может быть возрождения Европы без духовно великой Франции и духовно великой Германии. Структура Соединенных Штатов Европы, если она будет создана должным образом, должна быть такой, что материальная сила каждой отдельной страны не будет иметь особого значения. Малые нации значат ничуть не меньше, чем большие, и заслуживают уважения к себе своим вкладом в общее дело…
Однако я должен вас предупредить. Времени, возможно, очень мало. Сейчас у нас есть передышка. Пушки молчат. Бои прекратились, но опасности не исчезли. Чтобы нам удалось создать Соединенные Штаты Европы, или как там они будут называться, мы должны начинать уже сегодня»
(У. Черчилль, из речи в Цюрихе (Швейцария), сентябрь 1946 г.) цит. по: , Хромова десятилетие. 1945–1955. М., 1998. с. 43
«Европейцы неспособны жить, если они не захвачены каким-то великим связующим замыслом. Когда его нет, они опускаются, обмякают, поддаются душевной усталости. Нечто подобное происходит уже сейчас[9]. Те единства, что до сих пор именовались нациями, приблизительно век назад достигли своего апогея*. С ними нечего больше делать, кроме одного – преодолеть их. Сегодня это уже только прошлое, которое копится под ногами европейца, обступает, угнетая и отравляя его. … Национальные государства, с их когда-то вольной атмосферой открытости и свежести, обернулись захолустьем и превратились в «интерьер».
Все ощущают необходимость новых основ жизни. Но некоторые… пытаются спасти положение, искусственно усугубляя и доводя до крайности именно отжившую основу. … И так происходило всегда. Последний жар дольше гаснет. Последний вздох – самый глубокий. Границы перед отмиранием болезненно воспаляются – и военные, и экономические.
Но всякий национализм – тупик. Метя в завтрашний день, упираются в стену. Здесь путь обрывается и не ведет никуда. Национализм – это шараханье в сторону, противоположную национальному началу»
(Хосе Ортега-и-Гассет, испанский философ) Х. Ортега-и-Гассет. Камень и небо. М., 2000, с. 247
«Оставаясь на прежнем месте, границы делаются не только прозрачными, но и все более призрачными; одна береговая линия сохраняет незыблемую четкость – вечный контур, внутри которого складывается какая-то новая, незнакомая Европа.
Это Европа, охладевшая к национальной идее, без которой ее еще совсем недавно трудно было помыслить.
Два столетия без малого национализм… был воздухом, которым все дышали. …
Между прочим, в России появившийся у европейца косой взгляд на «иноплеменных» весьма часто относили почему-то только на свой счет. Но вот что любопытно: … «они», западные европейцы, друг друга зачастую не любят еще больше. В самом деле, если бы тогдашнего [вторая половина XIX в.] немца спросили, кого он больше не любит, он скорее всего ответил бы: француза. И тем более француз (особенно после 1870 года) своим «любимым врагом» назвал бы немца, а отнюдь не русского. …
Естественно, что строительство объединенной Европы началось с этих двух стран – Франции и Германии. Люди, возглавившие дело франко-немецкого примирения, шли на подвиг, без преувеличения, равный подвигам Геракла. Что их усилия не пропали даром, лучше всего говорит следующий факт: по данным периодически проводимых опросов, молодые французы и молодые немцы больше доверяют теперь друг другу, чем своим соотечественникам, принадлежащим к старшим поколениям. Вещь, совершенно невозможная еще каких-то лет тридцать назад!»
(Юрий Каграманов, публицист, 1993 г.) «Иностранная литература» 1993, № 6, с. 205
«Право наций на самоопределение – наследие Версаля и Второй мировой войны. Пора также отказаться от наследия большевистского – идеи приоритета прав наций над правами человека… Тогда можно будет решать межгосударственные и межнациональные конфликты не на основе чьих бы то ни было корыстных интересов, не потакая фанатикам, помешавшимся на расовом и национальном превосходстве, а исходя из одного безусловного права каждого человека: быть самим собой и при этом быть защищенным законами того государства, гражданином которого он является» (Евгений Трифонов, историк, 1999 г.) цит по: «Новое время», 1999, № 31, с. 11
«Раньше буржуазия считалась главой нации, она отстаивала права и независимость нации, ставя их «превыше всего». Теперь не осталось и следа от «национального принципа»… Знамя национальной независимости и национального суверенитета выброшено за борт. Нет сомнения, что это знамя придется поднять вам, представителям коммунистических и демократических партий, и понести его вперед, если хотите быть патриотами своей страны, если хотите стать руководящей силой нации» (, из речи в Москве на XIX съезде КПСС, октябрь 1952 г.)
«Необходимо помнить, что очень многие в Европе желают слияния всех прежних государств Запада в одну федеративную республику; многие, не особенно даже желающие этого, верят, однако в такой исход, как в неизбежное зло. …
Я полагаю: наш долг – беспрестанно думать о возможности, по крайней мере, попыток к подобному слиянию…
И при этой мысли относительно России представляются немедленно два исхода: или 1) она должна и в этом прогрессе подчиниться Европе, или 2) она должна устоять в своей отдельности?
Если ответ русских людей на эти два вопроса будет в пользу отдельности, то что же следует делать?
Надо крепить себя, меньше думать о благе и больше о силе. Будет сила, будет и кой-какое благо, возможное. …
Так или иначе, для России нужна внутренняя сила, нужна крепость организации, крепость духа дисциплины.
Если новый федеративный Запад будет крепок, нам эта дисциплина будет нужна, чтобы защитить от натиска его последние охраны нашей независимости, нашей отдельности.
Если Запад впадет в анархию, нам нужна дисциплина, чтобы помочь самому этому Западу, чтобы спасать и в нем то, что достойно спасения, то именно, что сделало его величие, Церковь какую бы то ни было, государство, остатки поэзии, быть может… и самую науку!.. (Не тенденциозную, а суровую, печальную!)
(Константин Леонтьев, философ, кон. XIX в.) К. Леонтьев. Поздняя осень России. М., 2000, с. 149–150
«Ума не приложу, откуда только берутся во всякое время, при всяком режиме эти несгибаемые…. До каких пор они будут загромождать нашу литературу своими толстенными томами на предмет испанского духа? Читать эти кирпичи, конечно, никто не станет, да и не затем, думаю, они писаны, а вот соорудить из них стену наподобие Великой Китайской можно, чем и занимается эта странная порода… Очень уж подозрителен этот священный ужас перед воображаемой утратой национальной самобытности. Так истеричкам, тайно жаждущим распроститься со своей невинностью, повсюду мерещатся опасности и насильники.
Сильной индивидуальности недосуг размениваться на пустые страхи – она не боится растерять себя, поддавшись влиянию. Более того, она нисколько не сомневается, что все влияния растворятся в ней без остатка, не разрушив, но лишь обогатив ее. У сильной индивидуальности завидный аппетит – она повсюду отыщет себе пропитание и все пойдет ей впрок. Так она растет, крепнет, развивается…
Давние и нерушимые традиции испанского почвенничества… свидетельствуют, что в глубинах нашего национального сознания тлеет огонек недовольства собой и бередит раны.
Если тебя так сильно заботит твоя индивидуальность, значит в глубине души ты сознаешь, что она ущербна… И почвенничество – всего лишь поза, призванная утаить слабину…
До каких же пор Испания будет страдать этой детской манией величия?»
(Хосе Ортега-и-Гассет, испанский философ, 20-е гг. ХХ в.) Эссе об Испании. «Иностранная литература», 1993, № 4, с. 222–223
«Россия – это континент, и нам нельзя тут нас упрекать в чем-то. А то нас одни отлучают от Европы, вот, и Европа объединяется и ведет там какие-то разговоры. Российско-европейская часть – она больше всей Европы вместе взятая в разы! Чего это нас отлучают?! Европа – это наш дом, между прочим…» (В. Черномырдин российский политик, 2000 г.) цит. по: «Итоги» № 46, 2000, с. 8
Испания
«Испания и Россия – два противоположных края Европы. Как Россия преградила путь в Европу татаро-монгольской коннице, так и Испания стала барьером на пути расширения арабского халифата. Для обеих наций это не прошло бесследно и привкус Востока до сих пор ощущается и в той, и в другой культуре. Русские после падения Византии почувствовали себя главной опорой православия, противостоявшего «латинской вере», а испанцы позднее остались в своем католическом изоляте практически одни против реформационной Европы. Только испанцы и русские сумели остановить Наполеона. Внутреннее развитие обеих стран также демонстрирует много общих черт. Испанский абсолютизм и российское самодержавие, сходными путями идущие к упадку. Имперская экспансия за моря в Испании и на восток в России. Злокачественное развитие коррумпированной демократии. Пароксизмы революций и, конечно, франкизм и большевизм, умудрившиеся, наконец, столкнуться в прямом сражении»
(Кронид Любарский, публицист) «Новое время», 1993, № 20, с. 19
«Обреченным, корчащимся в агонии больным представляется заезжему иностранцу Испания, за исключением разве что отдаленных медвежьих углов. Вся Испания, от моря до моря… – сегодня только руины и более ничего.
Наши же соотечественники, пересекая Пиренеи, первым делом изумляются тому, что за границей, оказывается, все в полной исправности. Едут и удивляются тому, что дома не обшарпаны, что черепица на крышах цела, а не зияет прорехами, заросшими бурьяном; что двери не сорваны с петель, и оконные рамы пригнаны, как им полагается. А заброшенных домов и вовсе не видно. В вагонах, в конторах, во всяком присутственном месте или гостинице двери не скрипят, окна благополучно закрываются, все шпингалеты на месте…
У нас же дома, а в особенности в провинции, поди сыщи хоть что-нибудь исправное! Все доведено до такого жалкого состояния…»
(Хосе Ортега-и-Гассет, испанский философ, 20-е гг.) Эссе об Испании. «Иностранная литература», 1993, № 4, с. 216
«Cara al sol – «Лицом к солнцу» – так называется гимн фашистской Испании, который сегодня, спустя 20 лет после смерти диктатора Франко, поют, уединившись в ванной комнате, лишь страдающие ностальгией* старцы. Однако именно эти слова во многом объясняют чрезвычайные перемены, произошедшие в Испании за последние полвека. …
С 1936 по 1939 год испанцы вели кровопролитную гражданскую войну, которая закончилась тем, что власть захватил Франко и удерживал ее в течение 35 лет… Пока испанцы распевали «Cara al sol», во Франции, Италии и Англии закладывались основы экономического бума, который наступил в середине 1950-х гг.
Сначала Испания закрыла все двери и подозрительно относилась ко всем иностранцам. Немногих… привлекала отсталая страна, которой правил старый друг Адольфа Гитлера. В 1959 году руководство Испании пришло к выводу, что необходимо оживить экономику, принять ряд мер по индустриализации традиционно сельскохозяйственной страны. Одной из таких мер стала политика открытых дверей.
Новая стратегия требовала приспособления к новым болезненным реалиям. В открывшиеся двери побежали из страны миллионы испанцев… С 1961 по 1973 год более миллиона испанцев получили официальное разрешение эмигрировать в поисках работы. Большинство посылало своим семьям часть заработка… Каждое лето европейские поезда заполняли возвращающиеся домой испанские рабочие, нагруженные бытовой техникой.
Одним из главных компонентов новой политики стало привлечение туристов… «Массированный наплыв иностранцев в определенном смысле ослабил традиционную мораль и обычаи… Несмотря на строгую цензуру и контроль за киноэкранами и газетами, правительству не удалось избежать определенного интеллектуального сдвига» [«Краткая история Испании»]»;
«Для провинциальной и недоверчивой страны это было грубым пробуждением. ...
Светловолосые туристы принесли с собой новые концепции времени и экономических отношений. «Испанцам, привыкшим измерять время в часах, вдруг пришлось измерять его в секундах», – пишет английский журналист... Понадобились рабочие руки в отелях и ресторанах. В 1971 году в 90 случаях из ста нервными расстройствами в провинции Малага страдали молодые крестьяне, которые не смогли выдержать смену плуга на поднос официанта. В результате в центральной больнице Малаги было открыто отделение, известное под названием «отделение официантов».
(Даниэль Сампер, английский публицист) цит. по: «Новое время», 1994, № 39, с. 32–34
«В 1950 году Польша и Испания имели приблизительно одинаковый доход на душу населения. Но если в Польше этот показатель за период с 1955 по 1988 год увеличился с 775 до 1860 долларов, то в Испании за тот же период он вырос с 561 до 7740 долларов» (Роберт Скидельски, английский экономист и политолог) Дорога от рабства. М., 1998, с. 173
Соединенные Штаты Америки
«Америка лидер во всем: и в хорошем, и в плохом»
(Иоанн-Павел II, папа Римский)
«Современная Америка – это социальная лаборатория мира…
В отличие от положения в Советском Союзе в Америке потребность в переменах дает о себе знать со всей очевидностью. В СССР общество подобно кипящей подземной лаве, которая бьется о твердую кору политической системы. В более податливых к переменам Соединенных Штатах социальные, экономические и политические силы открыто сталкиваются, преобразуются и взаимодействуют на широком фронте. Возникающие в результате перемены носят столь же созидательный, сколь и разрушительный характер и ведут к изменениям в том уникальном сочетании хаоса и порядка, которое известно как Соединенные Штаты…» (Збигнев Бжезинский, американский политолог, 1971 г.) цит. по: «Новое время», 1991, № 1, с 40
«Америка не знает куда направляется, но бьет рекорд скорости по дороге туда»
(Лоренс Питер, американский философ)) цит по: «Эксперт» 2000, 48, с. 132
«С 1950 по 1980 год исчисленные в постоянных ценах расходы на социальную поддержку гражданских лиц выросли в двадцать раз, тогда как население лишь удвоилось. …Существуют программы медицинской помощи, поддержки ветеранов, дополнительной социальной поддержки, выдачи талонов на питание и других видов помощи продовольствием, содействия с жильем для малоимущих, предоставления муниципального жилья с низкими ставками квартплаты, пособий на учебу, программы профессиональной подготовки ущемленных в своих возможностях взрослых и детей, летней занятости молодежи и помощи малоимущим в оплате электроэнергии.
Представление о том, в какой мере значительная часть населения США зависит от правительственных подачек, дает статистика, свидетельствующая, что в 1976 году беднейшие 20 процентов почти все свои доходы получали в виде правительственных выплат: их собственные заработки составили лишь 3,3 миллиарда долларов, к чему и были добавлены «трансфертные выплаты» [из госбюджета] на сумму 75,8 миллиарда долларов. У следующих 20 процентов при собственных заработках в 75,8 миллиарда долларов общие доходы были за счет государства подняты до 119,7 миллиарда, то есть более чем в полтора раза. Эти цифры говорят о том, что пятая часть населения США почти целиком, а еще пятая часть существенным образом зависела от государственных выплат. Иначе говоря, 60 процентов населения США, составляющие самую производительную его часть, полностью или частично содержали остальные 40 процентов»
(Ричард Пайпс, американский обществовед) Р. Пайпс. Собственность в двадцатом столетии. М., 2000, с. 332–333
«…Верим ли мы в нашу способность к самоуправлению, или мы забудем американскую революцию и признаем, что горстка представителей интеллектуальной элиты в далекой столице способна осуществлять планирование нашей жизни лучше, чем мы сами… здесь есть только два пути – вверх или вниз: вверх, к высшим ценностям свободы личности в рамках системы законности и правопорядка, или же вниз, в муравейник тоталитаризма… те, кто готов променять нашу свободу на надежность, выбрали путь вниз» (Р. Рейган, будущий президент США, 1964 г.)
Цит. по: Дорога от рабства. М., 1998, с. 159
«…Взбесившаяся регулирующая машина [государства] производит все более непреодолимую сеть правил – 45 тыс. страниц сложных новых инструкций в год. 27 разных правительственных служб контролируют выполнение около 5600 федеральных инструкций, которые относятся только к производству стали. (Тысячи дополнительных правил применяются к добыче, маркетингу и транспортным операциям в металлургической промышленности). Ведущая фармацевтическая фирма «Eli Lilly» тратит на заполнение правительственных бланков больше времени, чем на проведение исследований в области рака и болезней сердца. Один отчет нефтяной компании «Exxon» Федеральному энергетическому управлению занимает 445 тыс. страниц – тысячу томов!»
(Элвин Тоффлер, американский обществовед, 1980 г.) Третья волна. М., 1998, с. 65–66
«В условиях нынешнего кризиса государство не есть решение наших проблем; само государство и есть проблема. Время от времени у нас возникает соблазн считать, что общество стало слишком сложным, чтобы им можно было управлять на основе принципов самоуправления, что правление со стороны некой элиты лучше, чем власть народа, осуществляемая самим народом и для народа. Ну, если никто из нас не способен управлять самим собой, кто же из нас способен управлять другими?.. Я намерен ограничить масштабы и влияние федеральной государственной машины»
(Р. Рейган, из речи при вступлении в должность президента США, 1980 г.)
Цит. по: Дорога от рабства. М., 1998, с. 159
«Без США сопротивление коллективизму, несомненно, оказалось бы более слабым, а сегодняшний мир стал бы кошмаром» (Роберт Скидельски, английский экономист и политолог)
«Я вспоминаю, как президент Картер сказал, что в основу своей политики он положит соблюдение прав человека. Многие считали его наивным, смеялись над ним, называли не стратегом, а проповедником. Но оказалось, что ничто так не воздействовало на русских, как проблема прав человека. К этому они оказались не готовы, и это произвело революцию» (Ш. Перес, министр иностранных дел Израиля) «Новое время», 1994, № 20, с. 31
«В США начинают с онегинского принципа: чему-нибудь и как-нибудь. Там не давят на детей, охраняя их свободу даже от учителя – оттого у них в школах кошмарная, на первый взгляд, дисциплина и весьма легковесные занятия. Но исподволь и постепенно идет настойчивый отбор желающих учиться, способных учиться, и эти желающие и способные получают все более сложное образование, притом не только узкоспециальное, но и широкое. Широтой высшего образования американцы... очень озабочены. В лучших университетах студенты-гуманитарии с недавних пор обязаны прослушать минимум два естественнонаучных курса... Создается впечатление, что в США иная, чем у нас, концепция высшего образования. ...Несмотря на то, что университеты готовят специалистов высокого класса, американские педагоги больше наших озабочены чисто культурными, гуманными целями: считается, что человеку нужно высшее образование независимо от того, где и кем он будет работать.
...Если почитать американскую прессу, то можно подумать, что последний день Америки – завтра, ее ждет непременная гибель, и не почему-либо, а из-за невнимания к образованию»
(Симон Соловейчик, педагог, 1990 г.)
«Новое время», 1990, № 2
СУДЬБы
Игорь Иванович Сикорский
(1889 – 1972 гг.)
Один из крупнейших авиаконструкторов ХХ века, родился в Киеве пятым ребенком в профессорской семье известного психолога и психиатра. Отец воспитывал его по собственной методе и сумел развить в сыне необыкновенную волю и упорство в достижении цели. Мать, читавшая ему фантастические романы Жюль Верна, дала сыну мечту: однажды Игорю приснился сон, который он помнил в мельчайших деталях всю жизнь – сон-полет на огромном воздушном корабле… Свою первую авиамодель он построил в двенадцать лет – то был крохотный летательный аппарат, который потом станут называть «вертолетом».
Чуть повзрослев, Игорь пробовал учиться в разных институтах, но систематическая учеба не шла – юношу распирали собственные идеи, желание подняться в воздух на собственном аппарате превратилась в настоящую страсть. Из сарая-мастерской он выкатил первую неуклюжую машину собственного изготовления, но та лишь подпрыгивала, едва отрываясь от земли. Зато вторая (1909 г.), наконец, взлетела – Игорь Сикорский был в воздухе!
Его пятый самолет уже на равных соперничал на маневрах 1911 года с лучшими иностранными машинами, шестой – побил мировой рекорд скорости. Недоучившегося двадцатитрехлетнего студента приглашают на Балтийский флот для создания военно-морской авиации, ему поручают быть главным конструктором и управляющим первого «настоящего» авиационного завода в Петербурге. Энергия и идеи Сикорского поднимали в воздух все новые российские самолеты самых разнообразных типов. Громкую славу принесли конструктору его тяжелые машины – первые четырехмоторные самолеты «Русский витязь» и «Илья Муромец». Началась война, и на фронт пошли новые самолеты Сикорского – истребители, бомбардировщики, штурмовики; под его руководством создавались новые заводы по производству двигателей, вооружений, оборудования – многопрофильная отечественная авиапромышленность.
С началом революции забастовки и митинги парализовали авиазаводы, началось шельмование инженеров. Убежденному монархисту Сикорскому после Февраля стало опасно появляться в цехах, а после Октября – вообще оставаться в Петрограде. В начале 1918 года по приглашению французского правительства он уезжает строить самолеты для союзников. Но когда война закончилась, разоренной Европе самолеты стали не нужны. Игорь Сикорский отплывает за океан – отныне его талант будет служить славе и мощи Соединенных Штатов Америки.
В Новом Свете у конструктора не было ни денег, ни авторитета, ни связей, – все надо было начинать сначала. Сикорский начал с того, что собрал и сплотил группу российских эмигрантов, из тех, кто раньше имел хоть какое-то отношение к авиации – они и стали костяком знаменитой в будущем корпорации «Сикорский Эйркрафт». Посильную финансовую помощь «русской» фирме оказывали многие соотечественники, оказавшиеся за океаном. В 1924 году эмигрантская «команда» Сикорского выкатила из бывшего курятника, переделанного в мастерскую, двухмоторный самолет S-29 – лучший в мире в своем классе. Успех принес первые деньги и открыл широкие возможности для дальнейшей работы. Следующим шедевром фирмы стала знаменитая «летающая лодка» S-39, завоевавшая американский рынок. Именно тяжелые гидропланы Сикорского стали основными самолетами корпорации «Пан-Америкэн» – на них впервые начались регулярные пассажирские перелеты через Атлантику (1937 г.).
Однажды на первом испытании своего четырехмоторного лайнера конструктор вошел в салон и внезапно замер от неожиданности – это был тот самый детский сон, осуществившийся наяву во всех подробностях!
Заводы Игоря Сикорского в Стратфорде (штат Коннектикут) притягивали российских изгнанников со всех концов Соединенных Штатов. Бывшие «белые» офицеры и генералы получали здесь работу и жилье и постепенно из рабочих, чертежников, сторожей превращались в руководителей производства, основателей новых фирм в самых разных областях. Со временем в городе образовалась большая «русская» колония, многим обитателям которой не было нужды даже осваивать английский язык (некоторые районы Страфорда носят русские названия: Чураевка, Дачи, Русский пляж…).
В конце 30-х гг. Сикорский поставил перед своими соратниками новую задачу – создать рабочий, практически применимый аппарат с вертикальным взлетом и посадкой. Первый вертолет в сентябре 1939 года главный конструктор поднял в воздух сам. Технические решения той машины лежат в основе 90% мирового вертолетного парка до сих пор. Следующая модель вертолета Сикорского уже участвовала в боях американской армии в Европе против германского вермахта.
С машин Игоря Сикорского началось вертолетостроение в Англии, во Франции; их успешное использование в корейской войне обратило внимание советских руководителей на необходимость собственного производства винтокрылой техники.
Свой последний шедевр старый конструктор создал в 1954 году. Его вертолеты S-58 строили в разных странах несколько десятилетий, эксплуатируются они по всему миру и по сей день.
Послевоенная Япония
«Если постоянно думать, что существует богатое развитое государство (цивилизация), которое намного превосходит твое и намного сильнее его, то само собой возникает чувство неполноценности. …
Побежденная Америкой, Япония оказалась в положении оккупированной страны. … Американская цивилизация одержала победу в материальной сфере. Япония была побеждена и в духовной области… Тогда говорили: «Вторая мировая война ознаменовала победу демократии и либерализма».
Людей снова захватила мысль: «Ну вот, Япония по-прежнему является отсталой, варварской страной». Скрытое в глубине души в течение долгих полутора тысяч лет чувство поражения, еще раз больно ударило по самосознанию.
Оккупация Японии американцами в целом явилась благодеянием и прошла мирно – это был беспрецедентный случай. Прекратились воздушные налеты, все жили спокойно в своих домах. И дело не только в этом. По сравнению с военным временем в условиях оккупации люди ощутили чувство свободы. В стране были проведены демократическая и экономическая реформы. В результате весь японский народ охватило радостное ощущение того, что «после войны жить стало лучше». …
Кроме того, японцы воочию смогли увидеть несметные богатства Америки. По сравнению с солдатами императорской армии солдаты оккупационных войск по своим физическим данным и экипировке выглядели великолепно. Американские промышленные товары беспрерывным потоком хлынули в страну… В результате сознание японцев глубоко захватила притягательная сила американского образа жизни. Иными словами, иностранная оккупация стала не гнусным и постыдным событием, а наоборот, ее восприняли как символ освобождения.
Национализм, который во время войны пережил период подъема, стимулируемый лозунгом «Все для государства!» исчез. Однако… как только произошло некоторое оживление экономики, у японцев постепенно стала возрождаться уверенность в себе.
Идея национализма изменилась под воздействием экономизма. В конце прошлого века был провозглашен лозунг «Богатое государство – сильная армия», согласно которому богатое государство должно было целиком служить созданию сильной армии. …
Этот курс закончился крахом.
Тогда появился другой тезис: «Милитаризованное общество было плохим, поэтому, отказавшись от сильной армии, на этот раз приложим все силы только для создания богатого государства». В этом тезисе нашел проявление национализм периода после второй мировой войны. Положившись в военном отношении на Америку, Япония целиком устремилась в экономическую сферу»
(Ясухиро Накасонэ, бывший премьер-министр Японии, из книги «После «холодной войны») цит. по: «Новое время», 1993, № 21, с. 35–38
«…Делая все возможное для увеличения продукции,
Посылая наши товары людям всего мира
Бесконечно и постоянно,
Подобно воде, бьющей из фонтана,
Расти, производство! Расти! Расти! Расти!
Гармония и искренность!
«Мацусита электрик!»
(из ежедневно исполняемого работниками
японской Matsusita Elektric Compani гимна корпорации) цит. по: Третья волна. М., 1998, с. 107
«В отличие от жителей многих стран мира японцы пользуются гражданскими свободами, а их правительство нельзя назвать ни диктаторским, ни авторитарным. … Политика чужда рядовому японцу, за исключением того, что касается его собственного благополучия, перспектив на работе, образования и будущего детей. Материальный прогресс и надежность – вот что главное. Те, кто получал места в нужных школах, университетах и компаниях, обеспечивались рабочими местами на всю жизнь. Компания заботилась о своих работниках, а в ответ они должны были каждодневно демонстрировать абсолютную лояльность. Такая система хороша для тех, кто попадает на нужное место – при условии, если они побеждают в жесточайшей конкуренции. …
Развитие современной Японии назвали экономическим чудом, но чуда в этом нет – превосходный менеджмент, рабочая сила с образованием лучшим, чем в любой другой стране мира, национальное чувство гордости, упорное следование однажды намеченной цели и благоприятные условия в мире объясняют очень многое. … В начале 90-х годов перспективы, однако, померкли; рост прекратился, прибыль в банковском деле и промышленности упала. Последнее десятилетие века несет с собой перемены и бросает вызов старым обычаям»
(Джон Гренвилл, английский историк) История ХХ века. Люди. События. Факты. М., 1999, с. 36
«…Опыт Японии показал, что сегодня в мировой экономике не может доминировать страна, которая не является мощным источником технологических нововведений… Японская промышленность сформировалась в условиях, когда доступ к технологиям был легким[10]… Не в последнюю очередь именно объясняется явное пренебрежение японцев проблемами образования и научных исследований. Образование поддерживалось на высоком уровне, но оставалось унифицированным, НИОКР[11] занимали сравнительно небольшое место, в целом же культивируемые в обществе ценности и традиции препятствовали проявлению того индивидуализма, который только и может принести научные, технологические и хозяйственные достижения, адекватные потребностям наступающего столетия»;
«Если в США только 6,6 процента ВНП производится в отраслях, считающихся регулируемыми государством, то в Японии этот показатель составляет в промышленности 16,8 процента, в сельском хозяйстве – 86 процентов, а в финансовой сфере – 100; среднее его значение равняется 50,4 процента. Масштаб вмешательства государства в экономику может быть проиллюстрирован тем, что японские потребители ежегодно теряли в конце 80-х около 40 млрд. долл. только на покупках продовольственных товаров, а пошлины на ввоз дешевого американского риса достигали 800 процентов; при этом на 170 тыс. японских фермеров приходилось 420 тыс. управленческих работников низового уровня и 90 тыс. персонала Министерства по делам сельского хозяйства и рыболовства. В результате в те годы цены на бытовую электронику в США были ниже японских на 40 процентов,.. на автомобили – на 71, на запчасти к ним – на 82, а на продовольственные товары – на 96 процентов…»;
«…Экономический рост мог поддерживаться двумя способами: сверхэксплуатацией работников и искусственным «впрыскиванием» необходимых ресурсов. …2044 часа, проводимых «среднестатистическим» японцем на работе в течение года [70-е гг.], на 10 процентов превышают рабочее время американца, на 20 – англичанина и француза и более чем на 30 – немецкого работника. Характерно, что это положение фактически не могло быть изменено, так как господствовавшая в стране система лояльности* той или иной фирме существенно снижала возможности миграции рабочей силы… Таким образом, несколько десятилетий роста были в значительной мере были основаны на экстенсивных* факторах; даже применяя в массовом производстве весьма совершенные технологии, Япония сумела обеспечить к концу 80-х годов производительность труда, не достигавшую и 65 процентов американского уровня; при этом в отдельных отраслях она была гораздо ниже (в легкой промышленности – 57 процентов, в пищевой – 35, а в сельском хозяйстве – всего лишь 18 процентов американского показателя)»
(Владислав Иноземцев, экономист) Расколотая цивилизация. М., 1999 г., с. 315
«Если Россия в своеобразной форме перенимает некоторые западные ценности, категорически отвергая другие, то Япония пока представляет собой неприступный бастион на пути глобализации. Там основную опасность, угрожающую детям, видят в разрушении традиционных методов воспитания и все более широком проникновении западных привычек и форм поведения.
Так в японских школах появилось все больше учеников, родившихся или проживших какое-то время в США и других странах Запада. Эти дети резко отличаются своими привычками от коренных японцев. Например, на уроках они проявляют инициативу и первыми отвечают на заданный учителем вопрос в то время, как остальные дети сидят молча, опустив голову. Дети, воспитанные на Западе, пытаются ответить на вопрос, даже когда не очень хорошо подготовлены, позволяя себе рассуждать и высказывать собственное мнение. Они могут даже во время монолога учителя поднять руку и задать какой-нибудь вопрос.
Такое поведение абсолютно неприемлемо с точки зрения японских педагогов. Нормальный японский школьник на уроке никогда не задает вопросов, никогда не лезет отвечать первым, а отвечает только тогда, когда обращаются лично к нему. Потому что настоящий Японец думает не о том, как показать свои знания, а о том, что своим выступлением он может обидеть товарища, которому тоже хочется блеснуть. А чем он лучше остальных?
Чтобы «выбить» из голов вестернизированных японских детей западный индивидуализм, их отправляют в специальные интернаты на перевоспитание в «подлинно японских традициях». В результате такого перевоспитания дети окончательно убеждаются в том, что они не только не лучше, а значительно хуже всех остальных японцев, и несут это клеймо «порченых» всю оставшуюся жизнь. почти как советские люди, побывавшие в фашистском плену и потом всю жизнь вынужденные писать в анкетах: «Находился на вражеской территории».
Несмотря ни на что, японская молодежь все больше заражается вирусом западного индивидуализма. Например, некоторые подростки отказываются наследовать семейную профессию. А есть и такие бунтовщики, которые самостоятельно выбирают себе невесту, пренебрегая мнением семьи. И даже на западный манер обращаются к своей девушке по имени, а не с помощью выдержавшего испытание временем традиционного японского обращения «Эй!».
(Анна Фенько, публицист) «Коммерсантъ – Власть», 2001, №21, с. 42–43
[1] Историк видел «советских» людей как прямых потомков подданных царя Московского, впитавших основные духовные черты Московского царства; «москвич» у Г. Федотова – синоним «русско-советского».
[2] Аушвиц – немецкое произношение названия одного из самых жестоких гитлеровских концлагерей, которое у нас больше принято произносить в польской транскрипции – Освенцим. Этот лагерь начал действовать в начале 1942 года. В четырех его газовых камерах можно было одновременно отравить 12 тысяч человек. Трупы сжигались в расположенном в том же здании крематории, а когда «пропускной способности» печей не хватало – штабелями на огромных кострах в близлежащем лесу. Персонал лагеря составляли 2,5 тыс. эсэсовцев. В Освенциме было умерщвлено около 2 миллионов человек.
[3] один из эсэсовцев, служивших в Освенциме и обвиненных за преступления против человечности.
[4] Известный сенатор Ю. Маккарти написал книгу о США 70-х гг., перечитывая заметки о путешествии по Америке французского историка де Токвиля стопятидесятилетней давности.
[5] СРС – полицейские противомятежные части во Франции.
[6] т. е. находящихся на этапе индустриальной цивилизации.
[7] т. е. при переходе к цивилизации постиндустриальной.
[8] Когда нацисты оккупировали Данию и приказали всем датским евреям носить на одежде желтую шестиконечную «звезду Давида», датский король, не покинувший страну, демонстративно пришил такую звезду к своей одежде.
[9] писалось в 1930 г.
[10] «Условия, на которых японским предпринимателям и правительству удавалось приобретать новые технологии, поражают воображение: общие затраты на эти цели за 1952–1980 годы составили от 45 до 50 млрд. долл., что меньше расходов на научно-технические разработки в США в одном только 1980-м году».
[11] НИОКР – сокр. «научно-исследовательские и опытно-конструкторские работы».
