ПУСТОБРЕХ
Такая это была странная стройка в Кустанайской степи. Вокруг, на сколько видит глаз,— хлеба, а посреди хлебов — корпуса строящегося гигантского элеватора, огороженные деревянным плетнем.
— Посидишь под плетнем в тенечке — будто дома побывал,— не раз размягчено говаривал обычно молчаливый, даже замкнутый бригадир каменщиков Семен Шелуха, приехавший на целину из кубанской станицы.
— Что-то дом у тебя без крыши, материала, что ли, не хватило? — тут же встревал Егорша — семнадцатилетний, весь какой-то острый, ни секунды не сидящий на месте паренек. Он и ходил, как-то странно подпрыгивая и размахивая руками, и частенько казалось, что Егорша вот-вот взмахнет крыльями, подпрыгнет и улетит куда-то в неведомые края.
Бригадир, который был ненамного старше Егорши (а казалось, что между ними пропасть), обычно шутливого тона не воспринимал. Мрачно поджав губы, он выдавливал:
— Для мастерового человека, для умельца — везде дом. А для таких, как ты... Одно слово — пустобрех.— И Семен пренебрежительно махал рукой.
Никто не знал, а если знал, то уже забыл, как появился на стройке Егорша. Знали только, что он сирота. К нему привыкли, как привыкают футболисты к подножкам, матросы к качке: неприятно, но куда денешься?
Егорша слонялся по стройке без дела и всем мешал: то непомерно хвастал, то безбожно врал, а когда его гнали, начинал загадочно угрожать.
Семен огорченно выговаривал:
— Пустобрех ты Егорша. Пустая натура. Ну вроде как отработанная бочка — грому много, а в середине вакуум...
Бригадир упорно учился. В этом году он заканчивал восьмой класс.
Егорша взмахивал руками-крыльями, подпрыгивал и начинал болтать:
— Между прочим, я изобрел летающий экскаватор. Чертежи уже отослал куда надо. Вот получу лауреата, тогда, небось, придете, в ножки поклонитесь: иди, мол, Егор, к нам в бригаду. А я на самолет — и фьють! А кроме всего, у меня припадки. Мне самый лучший профессор в Москве другое сердце вставил. От собаки. Так что я могу кусаться, и мне ничего не будет. У меня бумага есть.
Бригадир морщился, как от зубной боли и просил:
— Уйди ты за бога ради. А то стукну разок—отвечать придется. Учился бы лучше, чем людей отвлекать. Пустобрех...
Ходил Егорша в свитере непонятного цвета, растянутом у шеи так, что видна была застиранная до синевы тельняшка. Приехал он на стройку из маленького молдавского городка Оргеева. Но говорил — из Одессы: «Море, океанские лайнеры и обезьяны мороженым торгуют. Сплошь в белых халатах». Вначале работал подсобником. Выгнали. Никогда на месте его не застанешь, болтается где-то по стройке, языком чешет. Поставили к баллону отпускать газировку рабочим — сам сбежал через неделю: для того он на целину приехал? Затирают! Не берут в бригаду! Но он этого так не оставит.
Отправили его к малярам, и он в воскресенье так разрисовал стену подсобки, столько краски извел на свои художества, что сам управляющий личным письменным приказом уволил его со строительства, устно добавив:
— И чтоб ноги твоей завтра здесь не было!
Вечером в вагончике-общежитии Егорша распалено кричал, размахивая руками:
— А может, я — абстракционист? Может, меня скоро в академию вызовут? Тогда придете ко мне, иди, Егорша, в бригаду. А я вас так разрисую — мама не узнает!
Целые две недели он вообще не работал. Ходил за Семеном, болтал, пугал, а заканчивал одним: «возьми, Семен, в бригаду твоим помощником».
Бригадир ошалело мотал головой, будто отмахивался от тучи оводов, бешено сплевывал в пыль и стонал:
— Уйди, Христом богом прошу, пустобрех.
У нас ведь — один за всех и все за одного, понял? А ты хочешь, чтобы все за тебя работали? Изыди, протоплазма!
Раз в день Егорша приходил к председателю постройкома Клавдии Михайловне. Садился у окна и ждал, когда все разойдутся. Сосредоточенно рисовал пальцем на подоконнике. Что-то задумчиво бормотал, искоса по-птичьи поглядывая на Клавдию Михайловну. Та не выдерживала.
— Ну чего тебе? Чего? Приказ видел? С нашего согласия. Ты же не работник, ты...
— А вы меня к Семену. В передовую бригаду. Чтоб газеты обо мне писали: сгорел на работе, был чутким товарищем, умножил славу родины трудом!
— Такую честь заслужить надо...— устало говорила Клавдия Михайловна.
Этих слов Егор не мог выносить. Худенькие острые плечи взлетали к ушам, и он в этот момент поразительно напоминал кузнечика.
— Заслужить? — кричал он. — А где заслужить? У газировки?.. Чем Юрка и Генка лучше меня? Никуда я со стройки не уйду. Никуда! Запомните!
Однажды на него наткнулся управляющий, который сопровождал по стройке какое-то начальство. Он отвел Егоршу за штабель досок и свистяще прошептал:
— Если завтра застану тебя на стройке, клоун ты несчастный, сдам в милицию, понял?
— Ну и сдавайте, — побелевшими губами так же свистяще прошептал Егорша.— Сдавайте сколько угодно... Я и до Целинограда дойду. Сдавайте хоть в тюрьму. Пожалуйста...
Вечером в вагончике он собирал вещи, необычайно молчаливый, весь какой-то прозрачный и будто усохший. Острые его плечи нервно вздрагивали, белесый вихор на макушке торчал вызывающе и беспомощно. Бригада Семена молча наблюдала, как укладывал он в неожиданно щегольской чемодан с молниями книги: сказки Пушкина, политэкономический словарь, избранные стихи Твардовского и толстенное исследование о римском праве. Стояла такая тишина, что было отчетливо слышно, как на стройке жужжит одинокий сварочный аппарат. Вот уже улеглись повер книг единственная выходная рубашка, шаровары и кеды. Егорша достал из-под кровати гантели. Сунул их в чемодан, подумал, вытащил назад. Подержал, как будто взвешивая на руке. Плечи его вздрогнули.
— А, берите, пользуйтесь! Чего таскать железяки... Что я — Жаботинский? Мы умственно...
Поперхнулся, бросил гантели на кровать и пошел к дверям. Остановился, нелепый, дергающийся, улыбнулся подрагивающей щекой и срывающимся голосом прокричал:
— Ну, будьте здоровы, живите богато, а мы уезжаем до дому, до хаты! — Плечи его плясали странный, мучительный танец: — Пишите письма мелким почерком...
Выходя, он осторожно прикрыл дверь. Вскрикнула ступенька — и густая августовская ночь мгновенно проглотила его шаги.
Несколько минут все молчали. Что-то непонятное навалилось на всех, и каждый хотел осмыслить это непонятное. Ну откуда взялось это чувство невозвратимой потери? И что; собственно, за потеря? Болтун, пустой человек, лодырь... О чем жалеть?
Но с каждой секундой росло в вагончике ощущение, что недавно вот здесь, на глазах у всех, произошла большая несправедливость, и каждый к ней причастен.
— Последнюю неделю я даже не видел, когда он ел,— сказал вдруг Семен Шелуха, удивленно поводя пшеничной головой.
И так неожиданно он это сказал, так остро пронзил этими нелепыми сейчас словами всем души, что мгновенно прорвалась плотина сдержанности. Каждый вдруг понял, почему его давило это чувство несправедливости, и все разом заговорили, перебивая друг друга, взахлеб, радостно, чувствуя, как поднимается в них очищающее чувство виноватости, а главнее всего, ощущение того, что вину можно искупить, и это искупление оказывается так светло и так приятно.
— Пацан, что с него взять...
— А мы-то куда смотрели? Кто ему заместо отца должен быть?
— Воспитывать в коллективе...
— Ведь брешет он от беззащитности, сирота...
— В бригаду его сразу надобно бы... Присмотреть...
— Да и сейчас...
Пока бушевал этот бурный поток облегчения, сладостного самобичевания, Семен машинально одевался. Одевался тщательно, как на работу, продолжая тяжело думать.
...Сразу же свернув за стройку, он увидел в ярком свете луны на ровной проселочной дороге, рассекшей пшеничное поле надвое, одинокую подпрыгивающую фигурку Егорши. Несколько минут Семен не спеша шел следом, не окликая парнишку, встревоженно и радостно прислушиваясь к тому, что творится у него в душе. «Ишь ты, пигалица, с гонором!»
Егорша оглянулся и увидел Семена. С минуту он стоял, странно размахивая руками, потом пошел бригадиру навстречу, все быстрее и быстрее, потом бросил чемодан и побежал, полетел, слабо шевеля своими острыми крыльями, рассекая радостной бессмысленной улыбкой пелену слез.
Он с размаху прижался к твердой груди Семена и, захлебнувшись от счастья, замер, содрогаясь от слез. А Семен никак не мог проглотить три слова, которые все стояли в его горле и наконец прорвались, хриплые и ликующие:
— Ах ты, пустобрех... Ах ты, пустобрех...
И когда наконец выговорил бригадир эти слова, только тогда застонал он от нестерпимого отцовского чувства к этому нелепому человечку, чьи острые лопатки впились ему в ладони.
И вот тут, посреди этого поля, Семен вдруг внезапно, озаренно понял, что он не расстанется с этим человеком никогда, до конца своей жизни.
И на душе его стало радостно и тревожно...
