Это не часы обычного сна, когда дневное сознание, хотя и померкнув, еще продолжает руководить нашим сонным «я»

Это не часы обычного сна, когда дневное сознание, хотя и померкнув, еще продолжает руководить нашим сонным «я»; это и не дни безумия, умопомешательства: тогда на смену обычным влияниям приходят другие, еще более само­властные. Это — мгновения того странного состояния, ког­да наше тело покоится во сне, а мысль, зная то, тайно объ­являет нашему призраку, блуждающему в мире грез: ты свободен! Поняв, что наши поступки будут существовать лишь для нас самих, что они останутся неведомыми для все­го мира, мы вольно отдаемся самобытным, из темных глу­бин воли исходящим, побуждениям. И в такие мгновения, у меня по крайней мере, никогда не являлось желания со­вершить какое-либо деяние добродетели. Напротив, зная, что я останусь совершенно, до последних пределов безна­казанным, я спешил сделать что-нибудь дикое, злое и гре­ховное.

Я всегда считал и продолжаю считать сон равноправным нашей жизни наяву. Что такое наша явь? Это —наши впе­чатления, наши чувства, наши желания, ничего больше. Все это есть и во сне. Сон столь же наполняет душу, как явь, столь же нас волнует, радует, печалит. Поступки, совер­шаемые нами во сне, оставляют в нашем духовном суще­стве такой же след, как совершаемые наяву. В конце кон­цов вся разница между явью и сном лишь в том, что сонная жизнь у каждого человека своя собственная, от­дельная, а явь — для всех одна и та же или считается одинаковой... Из этого следует, что для каждого отдельно­го человека сон — вторая действительность. Какую из двух действительностей, сон пли явь, предпочесть, зависит от личной склонности.

Мне с детства сон нравился больше яви. Я не только не считал потерянным время, проведенное во сне, но, на­против, жалел часов, отнятых у сна для жизни наяву. По. конечно, во сне я искал жизни, т. е. сновидений. Еще маль­чиком я привык считать ночь без сновидений тяжелым ли­шением. Если мне случалось проснуться, не помня cboci о сна, я чувствовал себя несчастным. Тогда весь день, дома и в школе, я мучительно напрягал память, пока в ее глу­хом углу не находил осколка позабытых картин и, при ио­ном усилии, вдруг не обретал всей яркости недавней сон­ной жизни. Я жадно углублялся в этот воскресший мир и восстанавливал все его малейшие подробности. Таким вос­питанием своей памяти я достиг того, что уже не забывал своих сновидений никогда. Я ждал ночи и сна, как часа желанного свидания.

Особенно я любил кошмары за потрясающую силу их впечатлений. Я развил в себе способность вызывать их ис­кусственно. Стоило мне только уснуть, положив голову ни­же, чем тело, чтобы кошмар почти тотчас сдавливал меня своими сладко-мучительными когтями. Я просыпался от невыразимого томления, задыхаясь, но едва вдохнув свеже­го воздуха, спешил опять упасть туда, на черное дно, в ужас и содрогание. Чудовищные лики выступали вокруг из мглы, обезьяноподобные дьяволы вступали в бой между собой и вдруг с воплем кидались на меня, опрокидывали, душили; в висках стучало, было больно и страшно, но так несказанно, что я был счастлив.

Но еще более любил я, с ранних лет, те состояния во сне, когда знаешь, что спишь. Я тогда же постиг, какую великую свободу духа дают они. Их я не умел вызывать по воле. Во сне я вдруг словно получал электрический удар и сразу узнавал, что мир теперь в моей власти. Я шел тогда по до­рогам сна, по его дворцам и долинам, куда хотел. При усилии воли, я мог увидеть себя в той обстановке, какая мне нравилась, мог ввести в свой сон всех, о ком мечтал. В первом детстве я пользовался этими мгновениями, что­бы дурачиться над людьми, проделывать всевозможные шалости. Но с годами я перешел к иным, более заветным радостям: я насиловал женщин, я совершал убийства и стал палачом. И только тогда я узнал, что восторг и упое­ние— не пустые слова.

Р. Желязный

И снится чудный сон Татьяне.

Ей снится, будто бы она

Идет по снеговой поляне,

Печальной мглой окружена;

В сугробах снежных перед нею

Шумит, клубит волной своею

Кипучий, темный и седой

Поток, не скованный зимой;

Две жердочки, склеены льдиной,

Дрожащий, гибельный мосток.

Положены через поток;

И пред шумящею пучиной,

Недоумения полна,

Остановилася она.

XII

Как на досадную разлуку,

Татьяна ропщет на ручей;

Не видит никого, кто руку

С той стороны подал бы ей;

Но вдруг сугроб зашевелился.

И кто ж из-под него явился?

Большой, взъерошенный медведь;

Татьяна ах! а он реветь,

И лапу с острыми когтями

Ей протянул; она скрепясь

Дрожащей ручкой оперлась

И боязливыми шагами

Перебралась через ручей;

Пошла — и что ж? медведь за ней!

XIII

Она, взглянуть назад не смея,

Поспешный ускоряет шаг;

Но от косматого лакея

Не может убежать никак;

Кряхтя, валит медведь несносный;

Пред ними лес; недвижны сосны

В своей нахмуренной красе:

Отягчены их ветви все

Клоками снега: сквозь вершины

Осин, берез и лип нагих

Сияет луч светил ночных;

Дороги нет; кусты, стремнины

Метелью все занесены,

Глубоко в снег погружены.

XIV

Татьяна в лес; медведь за нею;

Снег рыхлый по колено ей;

То длинный сук ее за шею

Зацепит вдруг, то из ушей

Златые серьги вырвет силой;

То в хрупком снеге с ножки милой

Увязнет мокрый башмачок;

То выронит она платок;

Поднять ей некогда; боится,

Медведя слышит за собой,

И даже трепетной рукой

Одежды край поднять стыдится;

Она бежит, он все вослед,

И сил уже бежать ей нет.

XV

Упала в снег; медведь проворно

Ее хватает и несет;

Она бесчувственно-покорна,

Не шевельнется, не дохнет;

Он мчит ее лесной дорогой;

Вдруг меж дерев шалаш убогой;

Кругом все глушь; отвсюду он

Пустынным снегом занесен,

И ярко светится окошко,

И в шалаше и крик и шум;

Медведь промолвил: «Здесь мой кум:

Погрейся у него немножко!»

И в сени прямо он идет

И на порог ее кладет.

XVI

Опомнилась, глядит Татьяна:

Медведя нет: она в сенях:

За дверью крик и звон стакана.

Как на больших похоронах:

Не видя тут ни капли толку.

Глядит она тихонько в щелку.

И что же видит?., за столом

Садят чудовища кругом:

Один в рогах с собачьей мордой.

Другой с петушьей головой,

Здесь ведьма с козьей бородой,

Тут остов чопорный и гордый,

Там карла с хвостиком, а вот

Полужуравль и полукот.

XVII

Еще страшней, еще чуднее:

Вот рак верхом на пауке,

Вот череп на гусиной шее

Вертится в красном колпаке,

Вот мельница вприсядку пляшет

И крыльями трещит и машет;

Лай, хохот, пенье, свист и хлоп.

Людская молвь и конский топ!

Но что подумала Татьяна,

Когда узнала меж гостей

Того, кто мил и страшен ей,

Героя нашего романа!

Онегин за столом сидит

И в дверь украдкою глядит.

XVIII

Он знак подаст — и все хлопочут;

Он пьет — все пьют и все кричат;

Он засмеется — все хохочут;

Нахмурит брови — все молчат;

Он там хозяин, это ясно:

И Тане уж не так ужасно,

И, любопытная, теперь

Немного растворила дверь...

Вдруг ветер дунул, загашая

Огонь светильников ночных;

Смутилась шайка домовых;

Онегин, взорами сверкая,

Из-за стола, гремя, встает;

Все встали; он к дверям идет.

XIX

И страшно ей; и торопливо

Татьяна силится бежать:

Нельзя никак; нетерпеливо

Метаясь, хочет закричать:

Не может; дверь толкнул Евгений:

И взорам адских привидений

Явилась дева; ярый смех

Раздался дико: очи всех,

Копыты, хоботы кривые.

Хвосты хохлатые, клыки,

Усы, кровавы языки,

Рога и пальцы костяные,

Все указует на нее,

И все кричат: мое! мое!

XX

Мое! — сказал Евгений грозно,

И шайка вся сокрылась вдруг;

Осталася во тьме морозной

Младая дева с ним сам-друг;

Онегин тихо увлекает

Татьяну в угол и слагает

Ее на шаткую скамью

И клонит голову свою

К ней на плечо; вдруг Ольга входит,

За нею Ленский; свет блеснул;

Онегин руку замахнул,

И дико он очами бродит,

И незваных гостей бранит;

Татьяна чуть жива лежит.

XXI

Спор громче, громче; вдруг Евгений

Хватает длинный нож, и вмиг

Повержен Ленский; страшно тени

Сгустились; нестерпимый крик

Раздался... хижина шатнулась...

И Таня в ужасе проснулась...

Глядит, уж в комнате светло;

В окне сквозь мерзлое стекло

Зари багряный луч играет;

Дверь отворилась. Ольга к ней,

Авроры северной алей

И легче ласточки, влетает;

«Ну, говорит, скажи ж ты мне,

Кого ты видела во сне?»

А. Пушкин

Потом я лег на диван, и глаза мои не­вольно устремились на расписанный потолок и высокие карнизы, украшенные золотыми арабесками. Звери и пти­цы странным образом сплетались с цветами, фруктами и разного рода узорами. Мне показалось, что узоры эти ше­велятся, и, чтобы не дать воли своему воображению, я встал и начал прохаживаться по зале. Вдруг что-то сорва­лось с карниза и упало на пол. Хотя в зале так было тем­но, что я ничего не увидел, но я рассудил по звуку, что упавшее тело было мягкое, ибо оно совсем не произвело стуку, а только глухой шум. Через несколько времени я услышал за собою шаги, как будто животного. Я оглянул­ся и увидел золотого грифона величиною с годовалого те­ленка. Он смотрел на меня умными глазами и повертывал своим орлиным носом. Крылья его были подняты, и кон­цы их свернуты в кольца. Вид его меня удивил, но не ис­пугал. Однако, чтобы от него избавиться, я на него за­кричал и притопнул ногою. Грифон поднял одну лапу, опустил голову и, пошевелив ушами, сказал мне челове­ческим голосом: «Напрасно вы беспокоитесь, синьор Ан-тонио; я вам не сделаю никакого вреда. Меня нарочно прислал за вами хозяин, чтобы я вас отвез в Грецию. На­ши богини опять поспорили за яблоко. Юнона уверяет, что Парис только потому отдал его Венере, что она обе­щала ему Елену. Минерва тоже говорит, что Парис покривил душой, и обе они обратились с жалобою к старику; а старик им сказал: пусть вас рассудит синьор Антонио. Теперь, если вам угодно, садитесь на меня верхом, я вас мигом привезу в Грецию».

Мысль эта мне так показалась забавна, что я уже подымал ногу, чтобы сесть на грифона, но он меня ос­тановил. «Каждая земля,— сказал он,— имеет свои обы­чаи. Все над вами будут смеяться, если вы приедете в Грецию в сюртуке».— «А как же мне ехать?» — спросил я. «Не иначе, как в национальном костюме: разденьтесь донага и обдрапируйтесь плащом. Все боги и-даже боги­ни точно так одеты». Я послушался грифона и сел к нему на спину. Он пустился бежать рысью, и мы долго ехали по разным коридорам, через длинные ряды комнат, спус­кались и подымались по лестницам и наконец прибыли в огромную залу, освещенную розовым светом. Потолок залы был расписан и представлял небо с летающими пти­цами и купидонами, а в конце ее возвышался золотой трон, и на нем сидел Юпитер

В. Брюссов

Он видел во сне, что он лежит в той же комнате, в
которой он лежал в действительности, но что он не ра-
нен, а здоров. Много разных лиц, ничтожных, равнодуш-
ных, являются перед князем Андреем. Он говорит с ни-
ми, спорит о чем-то ненужном. Они сбираются ехать
куда-то. Князь Андрей смутно припоминает, что все это
ничтожно и что у него есть другие, важнейшие заботы,
по продолжает говорить, удивляя их, какие-то пустые,
остроумные слова. Понемногу, незаметно все эти лица
начинают исчезать, и все заменяется одним вопросом
о затворенной двери. Он встает и идет к двери, чтобы
задвинуть задвижку и запереть ее. Оттого, что он успе-
ет или не успеет запереть ее. зависит вес. Он идет, спе-
шит, ноги его не двигаются, и он знает, что не успеет за-
переть дверь, но все-таки болезненно напрягает все свои
силы. И мучительный страх охватывает его. И этот страх
есть страх смерти: за дверью стоит оно. Но в то же вре-
мя, как он бессильно-неловко подползает к двери, это
что-то ужасное, с другой стороны уже. надавливая, ло-
мится в нее. Что-то не человеческое — смерть — ломится
в дверь, и надо удержать се. Он ухватывается за дверь,
напрягает последние усилия — запереть уже нельзя —
хоть удержать се; но силы его слабы, неловки, и. надав-
ливаемая ужасным, дверь отворяется и опять затво-
ряется.

Еще раз оно надавило оттуда. Последние, сверхъес­тественные усилия тщетны, и обе половинки отворились беззвучно. Оно вошло и оно есть смерть. И князь Анд­рей умер.

Л. Толстой

Вижу сон. Дорога черная.

Белый конь. Стопа упорная.

И на этом на коне

Едет милая ко мне.

Едет, едет милая.

Только нелюбимая.

Эх, береза русская!

Путь-дорога узкая.

Эту милую, как сон,

Лишь для той, в кого влюблен,

Удержи ты ветками,

Как руками меткими.

Светит месяц. Синь и сонь.

Хорошо копытит конь.

Свет такой таинственный,

Словно для единственной —

Той, в которой тот же свет.

И которой в мире нет.

Хулиган я, хулиган.

От стихов дурак и пьян.

Но и все ж за эту прыть,

Чтобы сердцем не остыть,

За березовую Русь

С нелюбимой помирюсь.

С. Есенин

СОН

Я видел сон: прохладный гаснул день,

От дома длинная ложилась тень,

Луна, взойдя па небе голубом,

Играла в стеклах радужным огнем;

Все было тихо, как луна и ночь,

И ветр не мог дремоты превозмочь.

И на большом крыльце меж двух колонн

Я видел деву; как последний сои

Души, на небо призванной, она

Сидела тут пленительна, грустна;

Хоть, может быть, притворная печаль

Блестела в этом взоре, по едва ль.

Ее рука так трепетна была,

И грудь ее младая так тепла;

У ног ее (ребенок, может быть)

Сидел... ах! рано начал он любить,

Во цвете лет, с привязчивой душой.

Зачем ты здесь, страдалец молодой?

И он сидел и с страхом руку жал,

И глаз ее движенья провожал.

И не прочел он в них судьбы завет,

Мучение, заботы многих лет,

Болезнь души, потоки горьких слез,

Все, что оставил, все, что перенес;

И дорожил он взглядом тех очей,

Причиною погибели своей...

М. Лермонтов