Анатомы о многопричинности происхождения человечества (стр. 2 )

Впрочем, существует и диаметрально противопо­ложное мнение Причарда. Этот физиолог в своем стремлении доказать единство человеческого рода пытается обосновать, что возраст зрелости у обоих полов одинаков везде и для всех рас. Он использует аргументы из Ветхого Завета, что касается евреев и арабов, из религиозного свода Корана, согласно ко­торому женщины могут вступать в брак в 18 и даже в 15 лет.

Эти два аргумента весьма спорны. Прежде всего биб­лейских свидетельств на сей счет почти не существует, тем более, что там часто приводятся факты, выходя­щие за рамки обычного порядка вещей, и что беремен­ность Сары в глубокой старости, когда самому Авраа­му было 100 лет, — это такой эпизод, на который нельзя опираться в серьезном исследовании. Что же касается мнения и предписания мусульманского закона, я хочу заметить, что авторы Корана хотели не только конста­тировать физическую возможность, прежде чем дать раз­решение на брак: они хотели, чтобы женщина достигла и умственной зрелости при принятии на себя столь се­рьезных обязанностей. Доказательством служит тот факт, что пророк озабочен религиозным воспитанием юных девушек вплоть до момента замужества. В та­ком случае ясно, что этот момент следует отложить как можно дальше и что законодатель считал очень важ­ным развивать умственные способности и не торопить природу. И это еще не все. Свидетельствам, приводи­мым Причардом, можно противопоставить другие, бо­лее убедительные, пусть и не столь обоснованные.

Поэты Востока в своих любовных произведениях, показывая героинь в расцвете красоты, не заботясь о моральной зрелости, всегда изображают их более юны­ми, чем предписывается в Коране: Зулейка и Лейла не достигли и 14 лет. В Индии контраст еще более рази­телен. Шакундала в Европе считалась бы девчонкой, почти ребенком. В той стране лучший возраст любви для женщины – от девяти до двенадцати лет. Итак, мы имеем распространенное и общепринятое мнение, бытующее у индусов, персов и арабов: весна жизни для женщин наступает в более раннем возрасте, чем в Европе. Долгое время наши писатели придерживались в этом смысле модели Древнего Рима. А римляне вслед за своими греческими учителями принимали в качестве возраста созревания 15 лет. После того, как северные идеи [3] оказали влияние на нашу литературу, мы встре­чаем в романах лишь восемнадцатилетних и более старших героев и героинь.

Если теперь вернуться к более серьезным аргумен­там, то и таковых мы найдем предостаточно. Помимо того, что говорилось выше о немецких евреях, можно добавить, что во многих землях Швейцарии физичес­кое развитие жителей настолько замедленное, что у мужчин оно иногда не завершается даже в двадцать лет. Другим примером являются цыгане [4]. Представи­тели этой расы отличаются таким же ранним физичес­ким развитием, как и их родичи индусы, и даже под суровым небом России и Молдавии они сохраняют не только свои древние привычки и обычаи, но и черты лица и телосложение касты париев. Однако я не соби­раюсь оспаривать взгляды Причарда огульным обра­зом. Скажем, с одним из его замечаний я согласен пол­ностью: «Климатические различия не играют почти никакой роли в появлении физических изменений, ко­торым подвержена во времени человеческая консти­туция». Это очень справедливая мысль, и я не собира­юсь подтверждать ее, но ограничусь таким добавле­нием: как мне кажется, она несколько противоречит принципам, которые отстаивает этот американский физиолог и этнограф.

Нетрудно заметить, что в данном случае вопрос о по­стоянстве типов является ключевым. Если считается дока­занным фактом, что каждая из человеческих рас заключе­на в рамки некоей индивидуальности, из которых она мо­жет выйти только посредством смешения, тогда унитаристы должны согласиться с тем, что, поскольку человеческие типы целиком обусловлены наследственностью и остают­ся постоянными, то есть не подверженными изменениям и не зависящими от климата и от времени, человечество раз­делено на группы, точно так же, как если бы специфичес­кие различия были вызваны различным происхождением.

Сегодня это важное утверждение доказать совсем не трудно. Оно подтверждается египетскими скульптура­ми, изображающими арабов, и наблюдениями за евреями и цыганами. Кроме того, не стоит забывать, что росписи в храмах и подземельях долины Нила также свидетель­ствуют о постоянстве негроидного типа с курчавыми волосами, с выступающей вперед головой, толстыми гу­бами и что обнаруженные недавно барельефы Хорсабада (Ниневия) подтверждают то, что уже засвидетельство­вано на разных монументах Персеполиса, а именно, фи­зиологическую идентичность ассирийских народов с нациями, которые сегодня живут на той же территории.

Если бы мы имели аналогичные документы о боль­шом количестве живущих ныне рас, результаты оказа­лись бы точно такими же. Т. е. постоянство типов было бы подтверждено лишний раз. Однако для нас доста­точно имеющихся фактов, и теперь пусть противники выдвигают свои возражения.

Между тем таковых они не имеют и, пытаясь защи­тить свою доктрину, они противоречат себе с самых пер­вых слов или вступают в противоречие с лежащими на поверхности фактами. Так, они утверждают, что евреи изменили свой тип под действием климата, а факты гово­рят об обратном. Они утверждают, что в Германии много израелитов со светлыми волосами и голубыми глазами. Но чтобы такое утверждение имело силу в смысле под­тверждения теории унитаристов, необходимо признать климат единственной или, по крайней мере, главной при­чиной этого явления; с другой же стороны, ученые этой школы заявляют, что цвет кожи, глаз и волос ни в коей мере не зависят от географического положения и теплого или холодного климата. Они отмечают — и это бесспор­ный факт — голубые глаза и русые волосы у сингалайских племен и даже различные оттенки кожи от светло-ко­ричневого до черного. С другой стороны, они признают, что самоеды и тунгусы, хотя и живут на побережье Ледо­витого океана, очень смуглые. Следовательно, климат не имеет никакого отношения к цвету кожи, волос и глаз. Эти наблюдения следует либо считать ничего не знача­щими, либо связать их с определенной расой, а поскольку достоверно известно, что рыжие волосы нередко встреча­ются на Востоке, не стоит удивляться внешности немец­ких евреев. В данном случае это ничего не доказывает: ни постоянства типов, ни обратного.

Не более убедительными выглядят унитаристы, ког­да призывают на помощь исторические свидетельства. Впрочем, они приводят только два: одно относится к тур­кам, другое к мадьярам. Что касается первых, азиатс­кое происхождение их не вызывает никаких сомнений. С такой уверенностью можно говорить об их близком род­стве с финикийскими ветвями остяков и лапландцев. Пер­воначально они имели желтое лицо, выступающие ску­лы, невысокий рост, как у монголов. Согласившись с этим, вернемся к их нынешним потомкам: у них европей­ский тип лица, густая и длинная борода, миндалевидные, а не раскосые глаза, и вот, исходя из этого, раздается торжествующий возглас, что расы вовсе не постоянны, потому что турки претерпели такую явную трансфор­мацию. Унитаристы рассуждают следующим образом: здесь имело место смешение с греческими, грузинскими и черкесскими семействами. Но тут же добавляют - такое смешение происходило редко: ведь не все турки были достаточно богаты, чтобы покупать жен на Кав­казе, не у всех были гаремы с белыми рабынями, а с дру­гой стороны, ненависть греков к завоевателям и религи­озные различия не способствовали брачным союзам, по­скольку оба народа, даже живущие сегодня вместе, разделены так же, как и в первый день после завоевания. Эти аргументы скорее отличаются кажущимся правдо­подобием, нежели солидностью. Вряд ли можно всерьез го­ворить о финикийском происхождении турецкой расы. До сих пор такое происхождение доказано лишь одним-единственным аргументом: родством языков. Ниже я коснусь его и покажу, насколько он спорен и сомнителен. Тем не менее, если допустить, что праотцы этого народа принадлежали к желтому типу, то существует немало доказательств того, что у них были веские причины удалиться от него.

Между моментом, когда первые туранские орды спус­тились на юго-запад, и днем, когда они овладели городом Константина, т. е. между этими двумя датами, отделен­ными друг от друга многими веками, случилось немало событий, так что у западных турков была совсем другая судьба. Будучи по очереди то победителями, то побеж­денными, рабами или господами, они обосновались среди совсем не похожих на них народов. Согласно историчес­ким сведениям, их предки огузы, выходцы с Алтая, во вре­мена Авраама жили в огромных степях верхней Азии, про­стирающихся от Китая до Аральского озера, от Сибири до Тибета, древней загадочной страны, где и сегодня оби­тают германские народы. Кстати, барон Гумбольдт счи­тает этот факт одним из выдающихся открытий нашей эпохи. С точки зрения истории, это, разумеется, так. И еще одно странное обстоятельство: как только писатели Востока начинают говорить о народах Туркестана, они тут же восхваляют красоту их телосложения и лиц [5]. Они используют красочные эпитеты, а поскольку эти авторы имели перед собой самые красивые типы древнего мира, т. е. имели материал для сравнения, то вряд ли они могли восхищаться отталкивающими и откровенно уродливы­ми монголами. Таким образом, несмотря на лингвисти­ческие факторы, кстати, возможно неправильно истолко­ванные [6], здесь есть о чем задуматься. Впрочем, допустим, что алтайские огузы были представителями финской расы, и вернемся к мусульманской эпохе, когда турецкие пле­мена обосновались в Персии и Малой Азии под различны­ми именами и в не менее различных условиях.

Османы еще не существовали, а сельджуки, от ко­торых им предстояло произойти, уже были сильно пе­ремешаны с исламскими народами. Принцы этой на­ции, например, Гайаседин-Кейхосрев в 1237 г., свобод­но женились на арабских женщинах. Более того: поскольку мать другого сельджукского царя Аседду-ина была христианкой, а властители, во всех странах более ревностно, чем простой народ, относившиеся к генеалогической чистоте, проявляли такую терпи­мость, можно предположить, что и подданные следо­вали их примеру. Постоянные походы давали им воз­можность брать рабынь на огромных территориях, где они проходили, и нет сомнений в том, что начиная с XIII в. древний огузский род, к которому принадлежа­ли сельджуки Рума, был чрезвычайно пропитан семит­ской кровью.

Именно из этого рода вышел Осман, сын Ортогрула и отец Османидов. Вокруг его палатки сплотилось со­всем немного семейств. Его армия больше напоминала шайку, и если первые потомки этого кочевого Ромула сумели увеличить ее, то вовсе не методом, который прак­тиковал брат Рема: т. е. не потому, что они впускали в свои шатры всех, кто хотел туда войти.

Я склонен предположить, что крах сельджукской им­перии привел в их ряды других представителей их расы. К тому времени и сама раса сильно изменилась; впро­чем, соплеменников было недостаточно, т. к. начиная с этого времени турки стали охотиться за рабами, чтобы увеличить свою численность. В начале XIV в. Уркан по совету Халила Тьендерели по прозвищу Черный учре­дил милицию янычар. Сначала их было всего тысяча. Но в царствование Магомета IV в рядах милиции на­считывалось уже сорок тысяч солдат, а поскольку до сих пор турки были озабочены пополнением войска только за счет молодых христиан, уводимых из Польши, Герма­нии и Италии, обращаемых в ислам, было по меньшей мере пятьсот тысяч глав семейств, которые в течение четырех столетий вливали европейскую кровь в жилы турецкой нации.

Этническое смешение этим не ограничивалось. Главной целью пиратов, которые вели масштабные операции в бас­сейне Средиземного моря, было пополнение гаремов, и ни одна выигранная баталия не обходилась без того, чтобы не увеличить численность правоверного населения. Большая часть пленников-мужчин отрекалась от своей веры, и после этого они считались турками. Затем победители забирали женщин, которых могли увести с собой. Часто добыча ока­зывалась настолько большой, что ее некуда было девать: случалось, что самую красивую девушку меняли на один сапог. Если вспомнить хорошо известную цифру турецкого населения, как в Азии, так и в Европе, которое никогда не превышало 12 миллионов, можно с уверенностью сказать, что вопрос о постоянстве расового типа не имеет никакого отношения — в смысле аргументов «за» или «против» — к истории такого смешанного народа, как турки. Эта истина настолько очевидна, что некоторое сходство, отмечаемое между османидами и представителями желтой расы, не свя­зано с прямым финикийским происхождением: дело в том, что чужеродный элемент объясняется влиянием другой кро­ви, поступившей, так сказать, из вторых рук — от славян или татар. Вот что я хотел сказать касательно этнологии турок-оттоман. Теперь переходим к мадьярам.

Точка зрения унитаристов основана на следующем рассуждении: «Мадьяры связаны происхождением с фин­нами, родственниками лопарей, самоедов, эскимосов - людей низкого роста и с широкими лицами и выступа­ющими скулами, с желтоватой или грязно-смуглой ко­жей. Однако мадьяры имеют более крупное и стройное сложение, длинные, гибкие и сильные руки и ноги, чер­ты лица, напоминающие представителей белых рас и весьма красивые. Финны всегда были слабые, забитые, угнетенные. Мадьяры занимают почетное место среди завоевателей. Они имели рабов, но сами рабами не были, следовательно... если мадьяры суть финны, если они и в физическом и моральном отношении настолько отлича­ются от остальных ветвей их общих предков, причина заключается в том, что они очень сильно изменились» [7].

Как бы то ни было, если бы такое изменение имело место, его было бы невозможно объяснить даже унита­ристам, даже предполагая необыкновенную мобиль­ность данного типа, потому что метаморфоза должна была произойти между концом IX в. и нашей эпохой, т. е. в течение всего лишь 800 лет; между тем хорошо известно, что за этот период наши соплеменники незна­чительно смешались с народами, среди которых они жи­вут. К счастью для здравого смысла, нет оснований удивляться этому, т. к. аргумент, который я собираюсь опровергнуть, будучи изящным, порочен по своей сути: венгры не имеют ничего общего с финнами.

В одной статье Жерандо разбил наголову теории Шлетцера и его сторонников и, используя самые обоснованные суждения, заимствованные у греческих и арабских исто­риков, мнение венгерских ученых, подтвержденные фак­ты и даты, устойчивые перед лицом любой критики, на­конец, филологические факты и свидетельства, доказал родство сикулов с гуннами и первородную идентичность трансильванского племени с последними завоевателями Паннонии. Итак, венгры — это гунны.

Здесь мы, без сомнения, столкнемся с новым возра­жением. Нам скажут, что из этого вытекает несколько иное родство мадьяр, однако от этого не менее близкое, с желтой расой. Но это ошибка. Если название гуннов есть имя народности, это также есть собирательное имя с исторической точки зрения, которое не обозначает од­нородную совокупность. В толпе племен, вставших под знамя предков Аттилы, среди прочих различали груп­пы или шайки, называемые «белыми гуннами», в кото­рых преобладал германский элемент [8].

По правде говоря, контакт с желтокожими группами изменил кровь, т. е. она утратила свою прежнюю чисто­ту: именно об этом красноречиво свидетельствует скуластое лицо мадьяр. Их язык очень близок тюркским диалектам, следовательно, мадьяры суть белые гунны, а эта народность, из которой несправедливо сделали жел­токожую расу, поскольку она в силу добровольных или вынужденных браков смешалась с этой расой, состоит из метисов с германской основой. Язык имеет корни и словарный запас, отличающиеся от их преобладающего элемента, точно так же, как это имеет место в случае «желтых» скифов, которые говорили на арийском диа­лекте, и скандинавских племен, которые спустя несколь­ко лет владычества приняли кельтско-латинский диалект покоренных ими народов. Ничто не дает основания пред­полагать, что время, воздействие климата и изменение обычаев могли превратить японца, или остяка, или тун­гуса, или пермяка в нашего соотечественника. Вслед­ствие слабости аргументов, выдвигаемых унитариста­ми, я прихожу к выводу, что постоянство типов внутри рас не подлежит никакому сомнению, и никакие измене­ния среды, какими бы глубокими и необратимыми они ни были, не в состоянии поколебать это постоянство до тех пор, пока не произойдет смешения одной ветви чело­веческого дерева с другой.

Таким образом, что бы ни говорили о единственнос­ти или множественности причин появления на земле рода человеческого, различные группы сегодня совершенно разделены, поскольку никакие внешние силы не могут соединить их вместе, привести к их ассимиляции.

Итак, нынешние расы представляют собой различ­ные ветви одного или нескольких первородных и уже утерянных стволов, даже самые общие черты которых нам знать не дано. Эти расы, отличающиеся друг от друга внешними формами и пропорциями тела, строе­нием черепа, внутренней конституцией, наличием или распределением волосяного покрова, цветом кожи и т. д., могут утратить свои главные признаки только в результате скрещивания.

Этого постоянства родовых признаков вполне дос­таточно для того, чтобы обеспечить глубокое несход­ство и неравенство, чтобы придать им силу естествен­ных законов и применить к физиологической конституции народов те же различия, которые позже мы увидим в их нравственно-моральном характере.

Никто не станет отрицать, что этот серьезнейший и сложнейший вопрос окутан таинственным мраком, который скрывает причины — как физические, так и нематериальные. Некоторые причины, исходящие из области божественного, присутствие которых чув­ствует наш робкий ум, не имеющий никакого поня­тия об их природе, лежат в самой глубине мрака, оку­тывающего данный вопрос, и вполне вероятно, что движущие силы, через которые мы пытаемся найти ключ к тайне, являют собой всего лишь инструмен­ты, внутренние пружины какого-то великого действа. Причины же всех вещей, всех движений, всех собы­тий и фактов — это вовсе не бесконечно малые силы, как об этом часто шутят, но, напротив, они настоль­ко мощны, настолько велики по сравнению с нашей слабостью, что мы можем только догадываться о них.

Человек пришел в этот мир недавно. Геология, руко­водствуясь в основном индуктивными методами, свиде­тельствует о его отсутствии во всех предыдущих фор­мациях земного шара; не находит она человека и среди ископаемых остатков прошлых эпох. Когда наши пред­ки впервые появились на уже постаревшей земле, Бог, как сказано в Священных Книгах, поведал им, что они будут владеть ею и что все будет им подвластно. Это обещание владычества относилось скорее не к первым людям, а к их потомству, поскольку самые первые со­здания имели в своем распоряжении очень мало средств - и не только для того, чтобы властвовать над природой, но даже сопротивляться самым слабым ее силам. В про­шлые времена под эфирным небом из земной и водной глуби выходили существа, более внушительные, нежели человек. Разумеется, большая часть гигантов исчезла в результате страшных потрясений, когда неорганический мир доказал свою мощь, никак не сравнимую с силой живой природы. Однако какое-то число этих монстров еще продолжало существовать. Слоны и носороги ста­дами бродили на всех широтах, даже мастодонт оставил следы своего пребывания в традициях американских або­ригенов.

Этих припозднившихся чудовищ было достаточно более, чем достаточно, — чтобы внушить первым представителям человечества, наряду с боязнью - и ощущением своей слабости, довольно-трезвые сомне­ния относительно своего всевластия. Оспаривать власть приходилось не только у зверей. В крайнем слу­чае с ними можно было сражаться, использовать про­тив них хитрость за неимением силы и можно было не побеждать, но хотя бы избегать с ними встречи или убе­гать от них. Совсем иное дело — эта необъятная при­рода, которая со всех сторон окружала плотным коль­цом первобытные группы людей и красноречиво на­поминала им о своем непоколебимом всевластии. Продолжали действовать, хотя и не в той мере, что раньше, космические причины, за счет которых следу­ет отнести древние потрясения. Более или менее силь­ные катаклизмы все еще нарушали топографию, изме­няя взаимное положение суши и океана. То и дело под­нимались моря и поглощали обширные пространства, то и дело из морских глубин извергались вулканы, вы­талкивая на поверхность горы, которые затем соеди­нялись с континентами. Мир все еще находился в ста­дии работы, и знаменитое «Хорошо!», произнесенное Иеговой, не утихомирило его.

В такой ситуации отсутствие общего равновесия не могло не отразиться на атмосферных условиях. Жес­токая борьба между землей, водой и огнем приводила к резким и неожиданным колебаниям влажности, засу­хе, холоду, жаре, а выделения из недр еще трепещу­щей от потрясений земли оказывали суровое воздей­ствие на все живое. Все эти причины, потрясавшие мир и ввергающие его в страдания и катастрофы, усили­вали давление природы на человека, и влияние среды и климата для наших предков было намного сильнее, чем сегодня. В своей книге «Рассуждения о революци­онных трансформациях земного шара» Кювье утвер­ждает, что нынешнее состояние неорганических сил ни­коим образом не могло бы привести к подземным кон­вульсиям, близким по масштабу тем. которые имели место в далеком прошлом. Эта облеченная ужасным могуществом природа могла и на человеческий род оказывать такое же влияние, какое она имела на ос­тальной мир, но все это осталось в прошлом. Ее все­могущество настолько ослабло, что за долгую череду лет, равную примерно половине периода жизни человечества на земле, она не произвела таких трансфор­маций, сопоставимых с теми, что навсегда разделили человеческие расы [9].

Два момента не оставляют никаких сомнений: основ­ные различия, которые разделяют ветви человечества, сформировались в первой половине периода нашей жиз­ни на земле; и чтобы определить время, когда в этой первой половине появились упомянутые физиологичес­кие различия, следует вернуться в эпохи, когда влияние внешних факторов было более активным, чем при ны­нешнем состоянии земного шара. И такой эпохой могла быть лишь та, в которую непосредственно происходи­ло творение; она еще не отошла от последних катаст­роф, в ней еще ощущались их ужасные последствия.

Исходя из доктрины унитаристов, невозможно дати­ровать разделение типов более поздним периодом.

Нельзя извлечь выгоду из случайных отклонений, ко­торые порой наблюдаются у некоторых индивидов и ко­торые, будучи постоянными и частыми, без сомнения, могли бы привести к появлению разновидностей, достой­ных нашего внимания. Помимо таких феноменов, как на­личие горба, были обнаружены и другие любопытные факты, которые на первый взгляд способны объяснить разнообразие рас. Например, Причард, излагая свиде­тельство Бейкера, рассказывает об одном человеке, чье тело, за исключением лица, было покрыто неким подо­бием панциря темного цвета, напоминающего густой и жесткий волосяной покров — нечувствительный, кости­стый и не выделявший крови при укалывании. В опреде­ленное время эта странная оболочка, достигнув толщи­ны три четверти дюйма, отпадала, и на смену ей появлялась новая. От этого мужчины родилось четверо сыно­вей, похожих на отца. Выжил только один; но Бейкер, который видел его, когда тот был еще ребенком, не зна­ет, дожил ли он до зрелого возраста. Бейкер приходит к заключению, что поскольку отец породил таких отпрыс­ков, могла бы сформироваться особая семья, которая бы сохранила этот специфический тип, и что позже, по про­шествии времени после забвения конкретных деталей, эту разновидность людей могли бы считать носителями специфических признаков человеческой расы.

Такое заключение допустимо. Только индивиды, столь отличные от человеческой породы, встречаются редко. Их потомство включается в общий порядок вещей, или цепоч­ка обрывается в самом скором времени. Все, что отклоня­ется от естественного и нормального порядка, способно лишь заимствовать жизнь, но сохранять ее не может. Если бы это было не так, самые невероятные случаи давным-давно изменили бы основные физиологические условия су­ществования человечества. Следует отметить, исходя из этих наблюдений, что одним из важнейших конститутив­ных условий таких аномалий является их преходящий ха­рактер, поэтому в такие категории нельзя включать шеве­люру негра, его черную кожу, желтый цвет китайца, его широкое лицо и раскосые глаза. Все это постоянные при­знаки, в которых нет ничего аномального и которые, сле­довательно, не связаны со случайным отклонением.

А теперь подведем итог вышеизложенному.

Перед лицом трудностей самого распространенного толкования библейского текста, и возражений, обуслов­ленных законом, который регулирует появление гибри­дов, невозможно категорическим образом утверждать множественность происхождения любого рода, в том числе человечества.

Поэтому ограничимся объяснением внутренних, т. е. глубинных, причин теми ярко выраженными различиями, постоянство которых, несомненно, представляет собой главенствующий характер, причем это постоянство не ут­рачивается и при скрещивании. Эти причины можно най­ти в «климатической энергии», которой обладает наша земля, по крайней мере, с тех пор, как на ней появились люди. Нет сомнения в том, что в ту эпоху неорганическая природа была намного могущественнее, чем когда-либо позже, в результате чего могли произойти этнические изменения, ставшие необратимыми. Возможно также, что существа, подвергшиеся в далекой древности этому уст­рашающему воздействию, приспосабливались к нему го­раздо лучше, чем это могли бы сделать нынешние типы. Только что появившийся человек имел еще неустойчивые формы и, возможно, не принадлежал так явно ни к белой, ни к черной, ни к желтой расам. В таком случае отклоне­ния, которые свели первородные признаки нашего рода к наблюдаемым ныне разновидностям, имели не больше пре­образующих возможностей, чем их имеет, скажем, черная раса, чтобы превратиться в белую, или желтая, чтобы слиться с черной. Исходя из этого предположения, Адам должен был быть одинаково похож на все сегодняшние человеческие типы или группы — они формировались вок­руг него и удалялись друг от друга на расстояние, вдвое большее, нежели то, что отделяло его от каждой из этих групп. Так что же тогда сохранили представители разных рас от первобытного типа? Только самые общие призна­ки, составляющие и объединяющие человеческий род: не­которое сходство внешних форм, общих у самых далеких друг от друга групп, и возможность выражать свои мыс­ли посредством артикулированных звуков, но ничего больше. Что же касается самых специфических призна­ков того первого типа, мы их утратили — как черные на­роды, так и народы с другим цветом кожи. Хотя все мы произошли от одного далекого предка, в результате раз­ного рода обстоятельств мы получили то, что с тех са­мых пор составляет нашу собственную неповторимую при­роду. Итак, будучи потомками одновременно и первород­ной адамовой ветви и космогонической среды, человеческие расы имеют между собой очень мало обще­го. Правда, единственным подтверждением далекого род­ства можно назвать возможность порождать плодовитых гибридов — и только. И ничего больше. В то самое время, когда разные условия среды определили каждой группе свой постоянный характер, свои постоянные внешние фор­мы и черты, в том числе цвет кожи, эти же условия окон­чательно разорвали все узы первичного единства, кото­рое с тех пор никак не влияет на этническое развитие. Та­ким образом, категорическое постоянство признаков и форм, подтверждаемое и гарантируемое самыми древни­ми историческими документами, служит печатью извеч­ного разделения человеческих рас.

Примечания

1) Унитаристы для подтверждения своего тезиса постоянно срав­нивают человека с животными. Я только что воспользовался та­ким приемом. Однако я не хотел бы злоупотреблять им, коль ско­ро идет речь об объяснении изменений видов через влияние кли­мата; дело в том, что различие между животными и людьми имеет кардинальный и в высшей степени специфический характер. Су­ществует география животного мира, так же как и география пла­нет, но нет географии мира людей. Существует та или иная широ­та, на которой могут обитать те или иные растения, четвероно­гие, рептилии-, рыбы, моллюски; человек же — во всех своих разновидностях — живет повсюду. Одного этого факта достаточ­но, чтобы объяснить огромное разнообразие человеческой кон­ституции. Я совершенно согласен с тем, что виды, которые не мо­гут выйти за границу того или иного меридиана или той или иной отметки рельефа, без того, чтобы не погибнуть, находятся под влиянием климата, что касается их форм и инстинктов; но именно потому, что человек совершенно не подвластен такому рабству, я отказываюсь проводить категорический знак равенства между его положением относительно сил природы и положением животных.

2) Эту мысль высказал Барроу, исходя из определенного сходства формы головы и цвета кожи у аборигенов мыса Доброй Надежды. Один путешественник даже заметил, в подтверждение этого предпо­ложения, что готтентоты носят прическу, напоминающую конусо­образный головной убор китайцев.

3) Исключением, пожалуй, является Шекспир, пользующийся ита­льянскими канонами. Вот что говорит Капулетти в «Ромео и Джульетте»:

Я повторю, что говорил и раньше:

Мое дитя еще не знает жизни —

Ей нет еще четырнадцати лет,

Пускай умрут еще два пышных лета —

Тогда женою может стать Джульетта.

На что Парис отвечает так:

Я матерей счастливых знал моложе.

4) По наблюдениям Крапфа, протестантского миссионера в Восточ­ной Африке, у племени ваникас мальчики двенадцати лет женятся на девочках того же возраста. В Парагвае иезуиты ввели обычай, сохра­нившийся до сих пор, выдавать девочек-аборигенок десяти лет за три­надцатилетних мальчиков. В этой стране есть вдовцы и вдовы 11 и 12 лет, как свидетельствует Орбиньи. В южной Бразилии девочки выходят за­муж в возрасте. 10—11 лет. Менструация у них начинается очень рано.

Приведу еще один случай: в романе китайского писателя Ю-Кьяо-Ли отец шестнадцатилетней девочки опечален тем, что его дочь, до­жив до такого возраста, так и не вышла замуж.

5) Нуширван, царствование которого приходится на первую по­ловину VI в. н. э., взял в жены Шахруз, дочь турецкого хана. Она была самой прекрасной женщиной своего времени. В «Шахнаме» немало подобных фактов.

6) Скифы, выходцы из Монголии, приняли арийский язык, так что нет ничего удивительного в том, что огузы могут быть арийским наро­дом, говорившим на финском диалекте. Эту гипотезу, как ни странно, подкрепляет наивное замечание путешественника Рубрука, которого Святой Людовик отправил к властителю монголов: «Я был поражен, — пишет этот монах, — сходством принца с преподобным Жаном де Бомоном». Гумбольдт, заинтересовавшись этой фразой, добавляет: «Это замечание заслуживает внимания, если вспомнить, что семья Чингиза относится к турецкой, а не монгольской расе». Другой эрудит подтвер­ждает сей факт следующими словами: «Отсутствие монгольских черт также поражает нас в портретах Бабуридов, властителей Индии».