Образ Верцинского в романе «От Двуглавого Орла к красному знамени»

Образ Верцинского в романе «От Двуглавого Орла к красному знамени».

Этот герой на страницах романа появляется в тот момент, когда его везут в госпиталь после ранения. Его роль в этой части повествования, роль антогониста, он противопоставлен молодому Карпову, который, несмотря на своё ранение, весел и продолжает радоваться жизни. Верцинский – желчный циник, ненавидящий всё и вся и прежде сего Государя и его семью, и армию.

Во второй раз Верцинский предстаёт перед нами в роли полусумасшедшего капитана из форта Мортомм, куда он пригласил для беседы Александра Николаевича Саблина. Здесь мы можем рассмотреть мировоззрение Казимира Казимировича более подробно, ведь на разговор уйдёт вся ночь, ночь на жутком, кровавом, полном призраков форте Мортомм.

И ещё несколько фрагментов текста под условным названиями: «Сумасшествие Верцинского» и «Распятие и безумие»,− которые позволяют увидеть кульминацию сумасшествия этого персонажа, но и не только его, а всех, кого можно отнести в произведении к той подавляющей части интеллигенции, которая поддерживала революцию.

Анализ отрывка Верцинский в больнице.

С этим героем на станицах романа мы сталкиваемся впервые в то время, когда он оказывается в больнице вместе с Карповым. Сцена интересна тем, что позволяет нам в равной мере раскрыть образы двух героев. Верцинский, как впрочем, и всегда, представляет собой некую тёмную силу, а Карпов естественно противоположную. Перечислим те противоположности, которые лежат в основе их диалога: молодой и уже в возрасте; легко раненый и раненый тяжело; оптимист и пессимист; трус и храбрец; монархист и «социал-демократ, почти анархист» (т. 2, стр. 15); патриот и интернационалист; православный и атеист; военный по воспитанию и собственным убеждениям: «Я не могу представить себе жизнь иначе, как на военной службе. С тех пор, как я себя помню, я носил погоны, шашку и ружье. Первые слова, которые я произнес, были слова команды, и первая песня, которую я пропел, была военная казачья песня. А потом корпус, где было адски лихо, и наша славная школа» (т. 2, стр. 13); человек военный и филолог-латинист, призванный на службу; крещённый в православной вере и крещённый в вере католической; казак и поляк. Столкновение таких противоположных персонажей наиболее полно позволит нам узнать о них.

Рассмотрим портреты каждого из них. Начнём с Верцинского: «В поезде Карпова положили в офицерский вагон. Рядом с ним на железной койке с пружинным матрацем лежал, закутавшись в коричневый халат, худощавый человек, давно небритый с желтым нездоровым цветом лица» (т. 2, стр. 12); «Рыжий халат слез со спины, и сквозь рубашку стали видны худые выдающиеся лопатки» (т. 2, стр. 12); «Все нельзя и нельзя,— ворчливо сказал Верцинский» (т. 2, стр. 13); «Верцинский засмеялся. Сухое лицо его с длинным острым, как у хищной птицы, носом искривилось злобной, полной ненависти улыбкой и стало страшным. Видимо, Этот смех вызвал в нем ощущение боли, потому что страдание было в его глазах» (т. 2, стр. 15). Перед нами предстаёт образ нездорового худощавого человека с птичьим лицом и с «полной ненависти улыбкой». Вряд ли такое описание может вызвать расположение читателя, а уж тем более симпатию, хотя чувство сострадания, пожалуй, может и вызвать.

Теперь, дабы картина была полной, остановимся на анализе портрета Карпова: «Карпову было жаль этого нервного, озлобленного раненого» (т. 2, стр. 14); «Вот, скажите вы мне, юный и прекрасный, как греческий бог» (т. 2, стр. 14); «Мимо окна поплыли мутные желтые фонари, поезд тронулся, и заскрежетали колеса и скоро стали отбивать проворный ритмичный такт, и Верцинскому казалось, что колеса все кричат: — «смерть идет, смерть идет», а Карпову, что они говорят: — «я герой. Герой, герой, герой»» (т. 2, стр. 17).

А вот перед нами и положительный герой, к которому испытываем симпатию с самого его появления. Примечательно то, что оба героя находятся в одинаковой ситуации: и тот и другой ранены, хотя у Верцинского по началу рана была более тяжёлая. Позитивное отношение к миру прослеживается в каждой чёрточке его характера: «Грудь болела, временами было тяжело дышать, но остальное состояние здоровья было прекрасно. Карпов был полон жизни, и ему опять хотелось подробно рассказать про Железницкий бой и про свое в нем участие» (т. 2, стр. 12). Даже после ранения он говорит: «Я не могу представить себе жизнь иначе, как на военной службе. С тех пор, как я себя помню, я носил погоны, шашку и ружье. Первые слова, которые я произнес, были слова команды, и первая песня, которую я пропел, была военная казачья песня. А потом корпус, где было адски лихо, и наша славная школа» (т. 2, стр. 13).

Верцинский и сам указывает на существенные различия между ними: «У нас с вами разные мировоззрения. Вас вот рана ваша радует, а меня моя не только тяготит физически, но глубоко оскорбляет нравственно, как величайшая несправедливость» (т. 2, стр. 14). Старый циник искуситель, подобно змею, пытается испробовать действие своего яда на неопытном, наивном юнце, по его мнению, но всё тщетно. Карпов во многом не понимает Верцинского. Для него представляет интерес в этом странном собеседнике его отличие ото всех, тех с кем ему раньше приходилось иметь дело. Карпов любознателен, жизнерадостен и открыт всему новому, но в тоже время он не глуп и не поддаётся влиянию порока. Именно непонимание и коренное отличие одного от другого выступает на первый план с самого начала диалога:

«Карпов не понял его.

— Я вас не понимаю. Куда уйду?

Ну, куда-нибудь, в тыл. Комендантом поезда или этапа, словом, подальше от прелести войны.

— О нет. Я только немного поправлюсь и опять в полк. Я рад и не рад, что меня ранили. Рад потому, что доказательство, что я по-настоящему был в бою. Меня с тридцати шагов ранили. Я уже шашку вынул, чтобы рубить. Не рад потому, что пришлось покинуть полк. Может быть, надолго» (т. 2, стр. 13). Да и для Верцинского сосед оказался неприятен, но в тоже время и любопытен: «Верцинский оглядел его любопытными злыми глазами» (т. 2, стр. 13). Интересно, каким образом может уживаться злобность и тяга к латинским авторам и педагогическая деятельность, но именно этому персонажу удалось сочетать в себе, столь странное противоречие. Он воплощает в себе некое подобие потомка библейского змея, который слабее своего предшественника, но, тем не менее, также ядовит. Другое дело, что соблазнить на этот раз никого не удастся. Достаточно необычно для подобных ситуаций и подобных персонажей, но можно даже предположить, что на Верцинского в некотором роде больше повлиял Карпов и сама атмосфера военных действий: «

— Как же вы шли тогда в бой?

— Вот в этом-то, юноша, вся трагедия и заключается, вот лежите здесь легко раненный, и вы парите от счастья. Герой! Ну, сознайтесь, что вы чувствуете себя героем. А? Там, где-нибудь, поди, и милая девушка есть. Ну, совсем, как на пошлой открытку или картинке или картинке иллюстрированного журнала: возвращение с войны. Рука на перевязи, белая косынка и большие вдаль устремленные глаза. За веру, Царя и Отечество! Вы — герой! Ну, допустим! Какой же я тогда герой! Ведь я убежать должен был от этого ужаса. А я шел с ними вперед, перебегал, ложился, снова вставал. Ну, скажите, почему и зачем я это делал? А? Я, не верящий в Бога, не признающий Отечества и интернационалист. Почему?» (т. 2, стр. 14) Верцинского удивляет, что вопреки всем своим убеждениям, на поле боя он вёл себя, как все те, кого он ненавидел всю жизнь: «— Вы не знаете почему,— медленно и злобно проговорил Верцинский. Вот в этом весь страшный ужас моей жизни и моего умирания, что и я не знаю почему. Да, слышите, не знаю почему, но я делал все, как другие офицеры, и я не возмутился, и я не повел своих солдат обратно и я не приказал им убивать начальников... Я был сумасшедший» (т. 2, стр. 16). Верцинский возмущается своим «сумасшествием» во время боя. Это и присутствие молодого соседа стало поводом для разговора о жизненных позициях.

Мировоззрение двух героев, как мы уже говорили, коренным образом отличается: Верцинский чувствует своё внутреннее превосходство над Карповым и с усмешкой задаёт ему якобы коварные вопросы: «Вот, скажите вы мне, юный и прекрасный, как греческий бог, за что я буду умирать?

Карпову было жаль этого нервного, озлобленного раненого. Он чувствовал что-то, что он может ему сказать, то, что он знает, и что для него составляет все – не удовлетворит Верцинского, потому что у него другой мир, так отличный от того мира, в котором живет он, Алеша Карпов. Но он все-таки сказал, потому что глубоко верил в страшную силу этих слов.

—За веру, Царя и Отечество...

Верцинский засмеялся. Сухое лицо его с длинным острым, как у хищной птицы, носом искривилось злобной, полной ненависти улыбкой и стало страшным. Видимо, Этот смех вызвал в нем ощущение боли, потому что страдание было в его глазах» (т. 2, стр. 15). Для того, чтобы увидеть позицию автора в этом столкновении двух противоположных точек зрения, важно обратить внимание на деталь казалось бы несущественную: «Сухое лицо его с длинным острым, как у хищной птицы, носом искривилось злобной, полной ненависти улыбкой и стало страшным. Видимо, Этот смех вызвал в нем ощущение боли, потому что страдание было в его глазах». Именно невольное страдание в глазах, связанное с физической болью, отражает точку зрения самого и ни в коем случае ни самого Верцинского, так как он циник в абсолюте. Все свои реплики он сопровождает злобным смехом или какой-либо по-другому, но обязательно злобно − это его своеобразная визитная карточка.

Для Верцинского больница, как это ни странно на первый взгляд, самое подходящее место. В тексте романа не однократно подчёркивается некая его болезненность, слабость, которая неуловимо присутствует во всех его чертах и поступках. Нездоровье, хандра переносятся неуловимым образом на его дела, мысли, высказывания, суждения, манеру смеяться, смотреть – из-за всего этого в его чертах заложено озлобление по отношению ко всему здоровому, крепкому весёлому и жизнеутверждающему. Озлобление здесь связано с завистью к тем, у кого всё получилось, удалось в жизни: карьера, семейная жизнь. Порой он и сам много не может объяснить в своих поступках: «Ну, допустим! Какой же я тогда герой! Ведь я убежать должен был от этого ужаса. А я шел с ними вперед, перебегал, ложился, снова вставал. Ну, скажите, почему и зачем я это делал? А? Я, не верящий в Бога, не признающий Отечества и интернационалист. Почему?» (т. 2, стр. 15). Он терзается от сознания того, что не может найти ответ на этот вопрос, удивляется тому подсознательному началу, которое действует вопреки его воле, вопреки той жизненной позиции, которую Верцинский пропагандирует: «Вы не знаете почему,— медленно и злобно проговорил Верцинский. Вот в этом весь страшный ужас моей жизни и моего умирания, что и я не знаю почему. Да, слышите, не знаю почему, но я делал все, как другие офицеры, и я не возмутился, и я не повел своих солдат обратно и я не приказал им убивать начальников... Я был сумасшедший» (т. 2, стр. 16). Любопытно, что обычное поведение и поступки воспринимаются им, как сумасшествие. Верцинский – человек наоборот. Именно это «наоборот», на зло, вопреки – это бунтарское начало, желание сделать и быть вопреки, желание выбраться из пошлости, по его мнению: «Вот в этом-то, юноша, вся трагедия и заключается, вот лежите здесь легко раненный, и вы парите от счастья. Герой! Ну, сознайтесь, что вы чувствуете себя героем. А? Там, где-нибудь, поди, и милая девушка есть. Ну, совсем, как на пошлой открытку или картинке или картинке иллюстрированного журнала: возвращение с войны. Рука на перевязи, белая косынка и большие вдаль устремленные глаза. За веру, Царя и Отечество! Вы — герой! Ну, допустим!» (т. 2, стр. 15). Он из тех, кто не может выносить воинскую службу, потому, как более успешен в латинских переводах, которые составляют цель его жизни: «Я кончил классическую гимназию с золотою медалью, я пошел на филологический факультет и теперь я преподаватель латинского языка и один из лучших латинистов. Мои исследования о Сенеке переведены на все европейские языки. Я стихами, размером подлинника, перевел почти всего Овидия Назона и, если бы я кончил эту работу, я стал бы европейски известен. Чувствуете, юноша?» (т. 2, стр. 14). Такие, как Верцинский составляют базу для революции, они жаждут её, как манны небесной. Общие черты можно найти между ним и некоторыми представителями «антироссии», такими как: Бурьянов и Коржиков. Персонажей подобного рода объединяет ум, хорошее обязательно светское образование или категория, так называемых вечных студентов и нездоровье, эта порой даже неуловимая, а иногда бросающаяся в глаза черта, которая неотступно следует за ними. Они как бы прокляты и хотят, чтобы всем было ещё хуже, чем им самим, а всё светлое для них непереносимо, нетерпимо. Всех их можно причислить к интеллигенции. Болезнь и дисгармонию они возводят в культ, всячески выставляют на показ, но следует оговориться, что, прежде всего, именно нервную или душевную болезнь, которая вызывает потребность в некой нервной лихорадочной деятельности, направленной, главным образом, на разрушение. Верцинский иностранец в своём Отечестве, хотя есть ли у него Отечество: «Для культурного человека двадцатого века нет слова — Отечество. Это понятие дикарей, это понятие гибнущих стран; Рим погиб оттого, что римляне стали считать себя выше всех. Сivis romanus — звучало слишком гордо. Вот наш современный писатель Горький он понял, что гордо звучит слово — ч е л о в е к, а не русский или там поляк. Не понимаете этого, юноша? А?» (т. 2, стр. 15).

Верцинский подобно старому вампиру, почуявшему молодую кровь, пытается укусить Карпова, естественно в переносном смысле слова. В этом образе немало косвенных деталей, которые позволяют провести и такое сравнение, начиная от имени: Казимир Казимирович, и кончая его болезненной злобностью, тягой к темноте и крови. Да-да, он любит кровь, убийство и ту атмосферу мистического страха, без которой здесь не обойтись. Другое дело, что он не хочет, чтобы пролилась его собственная кровь.

Любопытная закономерность заключается в том, что большинство отрицательных персонажей нерусские по национальности, естественно атеисты и среди них нет патриотов. Напомним данные самого Верцинского: «В Бога я не верю,– не сказал, а точно выплюнул он,– я атеист. Образованный человек не может верить в Бога. Да, учение Христа очень высокое философское, учение, но мы знаем философов, которые еще глубже брали этот вопрос, нежели Христос. Умирать за веру? За какую? Православную? Но я крещен в католической вере и не исповедую никакой. Вы сказали: за Царя. Но я социал-демократ, почти анархист, я готов убить вашего Царя, а не умирать за него сам. Отечество для меня весь мир» (т. 2, стр. 15). Казимир Казимирович – вероятно, поляк; социал–демократ, почти анархист; крещён в католической вере, по убеждениям атеист; не патриот, «Отечество для меня весь мир».

Верцинский – учитель наоборот, он учит тому, чему учить не надо: «Влюбленность – это выписыванье на песке вензелей своей возлюбленной, это, юноша, чувство глупое и недостойное мужчины,— сказал Верцинский» (т. 2, стр. 36). Он занялся объяснением юному Карпову следующих незаменимых вещей: «

— Эх юноша! Юноша! Вы слыхали, что такое садизм?

— Нет.

— Ну ладно. А о половой психопатии, или истерии, слыхали?» (т. 2, стр. 36). Половая психопатия, истерия и садизм – интересно, что все эти понятия возникают во время разговора о любви. Верцинский видит в любви только животное начало, и этому же учит и Карпова: «И потому, юноша,— продолжал Верцинский,— взвесьте самого себя и, если чувствуете в себе достаточно силы и приятности, дерзайте, а не вздыхайте и влюбленность свою отбросьте. Сантименты разводить тут
нечего. Чем наглее вы будете действовать, тем больше шансов у вас на успех. Помните одно, что на невинность вы не наткнетесь. Распутин давно перепортил девочек» (т. 2, стр. 38). Соответственно, исходя из этого, видно, что взгляды Верцинского пересекаются с натурализмом, фрейдизмом, ну и в крайней мере с лозунгом, появившимся немного позже «Долой стыд!». Важно отметить, что взгляды Верцинского и жизненные и мировоззренческие позиции во многом совпадают с мнением большинства сторонников революции на страницах романа, поэтому, подробно рассматривая образ Верцинского, удаётся продемонстрировать идеологию учителей-революционеров в этом произведении.

Змеиное начало в этом персонаже неоднократно подчёркивается на протяжении всех диалогов с Карповым. Не случайно мы обращаемся к анализу именно змеиного начала. У большинства наиболее важных идеологов революции на страницах романа прослеживаются инфернальные черты в портрете, описаниях, связанных с ними, косвенных деталях, незаметных с первого взгляда. Образ библейского змея искусителя во многом послужил прототипом для создания образа Верцинского. Запретным плодом на этот раз является социализм и связанный с ним комплекс знаний. В самой фамилии этого персонажа есть корень, отдалённо связывающий Верцинского со змеем: - верц(-т-)- – указывает на изворотливость, вертлявость, на выбор непрямого пути, а пути косвенного, тёмного. Змеиное начало, как известно, родственно владыке тёмных сил и его слугам, а сторонники революции и непосредственно революционеры приравниваются на страницах романа к служителям сатаны вольным или невольным. Остановимся на сцене, когда Верцинский и Карпов беседуют о любви и влюблённости. Для начала перечислим в хронологическом порядке те фрагменты этого диалога, которые непосредственно относятся к теме нашего разговора: «Острое лицо повернулось к нему, и горящий взор остановился на нем» (т. 2, стр. 35); «Заставить молчать Верцинского, уйти от него он уже не мог. С непонятным жутким сладострастием ему хотелось слушать то худое и грязное, что тогда говорилось про Царскую семью» (т. 2, стр. 37); «Но не слушать он не мог. Зеленоватые глаза Верцинского, больные и злобные, приковали его к себе, как змея приковывает к себе ядом своего взгляда свою жертву» (т. 2, стр. 37); «И Алеша быстро отошел от Верцинского, как отходят от гада, от змеи и, подойдя к своей кровати, рухнул на нее и лег, устремивши пустые глаза в окно» (т. 2, стр. 38). Выделим наиболее важные для нас детали: «острое лицо», «горящий взор», «непонятным жутким сладострастием ему хотелось слушать», «зеленоватые глаза Верцинского, больные и злобные, приковали его к себе, как змея приковывает к себе ядом своего взгляда свою жертву», «отошел от Верцинского, как отходят от гада, от змеи». Попытаемся проанализировать и собрать воедино наиболее значимые детали. «Острое лицо» говорит о некой хищности, остроте, угрозе. Другую группу цитат связывает то, что она связана с глазами: «горящий взор», «зеленоватые глаза Верцинского, больные и злобные, приковали его к себе, как змея приковывает к себе ядом своего взгляда свою жертву».

Цель змеиного гипноза обыкновенно заключается в том, чтобы парализовать свою жертву и атаковать, используя ядовитые зубы в качестве оружия. Верцинский, как настоящий змей, повёл себя в этой ситуации точно также только в переносном смысле, устроил идеологическую атаку, попытался отравить самое святое в системе ценностей Карпова: веру и почитание царской семьи, как созданий высших и светлых. Верцинский естественно решил их очернить в глазах нашего молодого героя: «Распутин – любовник истеричной царицы и купленный императором Вильгельмом негодяй, притворяющийся идиотом» (т. 2, стр. 38), «Помните одно, что на невинность вы не наткнетесь. Распутин давно перепортил девочек» (т. 2, стр. 38).

Верцинский неоднократно упоминает Распутина, на которого он делает основную ставку, чтобы доказать правдоподобность своей точки зрения. Кратко остановимся на основных характеристиках Распутиина, которые упоминает Верцинский: «Распутинскую язву видят все» (т. 2, стр. 37), «Распутин — любовник истеричной царицы и купленный императором Вильгельмом негодяй, притворяющийся идиотом. Распутин это альфа и омега надвигающейся русской революции, это ее краеугольный камень и последняя капля, переполняющая чашу русского самодержавия» (т. 2, стр. 38). Удивительно то, что эти слова слетают с уст человека учёного, который, казалось бы, не должен был бы повторять уличные сплетни.

Но, к счастью, яд Верцинского не подействовал на Карпова, который смог достойно ответить: «Как же вы говорите, что Распутин краеугольный камень русской революции. Вы называете его гнилым, мерзавцем... Но, если на этой мерзости и грязи вы построите русскую революцию, то, что же она будет представлять из себя, как не ужасную мерзость... И не верю я
вам!..— воскликнул со слезами в голосе Алеша.— И ни в какую революцию я не верю! Мы, казаки, не допустим этого! Как не допустили в 1905 году...» (т. 2, стр. 39).

Для Верцинского, как мы уже говорили нет страну, которую бы он мог назвать Родиной, поэтому его размышления после фразы Карпова приняли характерный оборот: «Юноша не так глуп,— думал Верцинский.— Иногда парадокс и сравнение приводят к неожиданному открытию. Распутин как краеугольный камень революции не приведёт ли ее к гнилому концу? Черт знает, в какой ужасный тупик загнана Россия. А впрочем — и черт с ней!

Туда ей и дорога. Лоскутная страна рабов, пьяниц и сифилитиков!» (т. 2, стр. 39). Эти слова на страницах романа можно вложить в уста любого революционера: Коржикова, Бурьянова, Троцкого и прочих.

Встреча Верцинского и Саблина.

« — А кто командует ротой? — спросил, спускаясь с банкета Саблин.

— Капитан Верцинский, — отвечал Козлов.

Саблину показалось, что он где-то слышал эту фамилию.

— Что за человек?

— Он сумасшедший, ваше превосходительство, — отвечал Козлов.

— Как же вы держите такого?

— Тут такие обстоятельства, что он нам ещё и нужен» (т. 2, стр. 190)

В этой сцене мы знакомимся с этим героем заново: Казимир Казимирович Верцинский – вероятно, поляк, судя по имени и фамилии. По образованию филолог и латинист. Он увлёкся идеями социализма. Это увлечение было так свойственно для интеллигенции того времени. Автор в этой части произведения окружает его атмосферой мрачной таинственности и легенд: чего стоит только история форта, на котором он жил. Кажется, что кровавые призраки. Запах плесени, кладбища и замогильный холод – сотрут такую тонкую грань между миром живых и миром мёртвых.

Роль сумасшедшего капитана в произведении равна роли юродивого или сумасшедшего, считающего себя пророком, которого все избегают и побаиваются, но благодаря которому нам удастся взглянуть на весь ход исторических событий под другим углом зрения: увидеть масонское влияние, которое, возможно является причиной всего непонятного, что так неожиданно изменило государственное устройство в России. Указание на масонов часто встречается на страницах романа и без Верцинского, но сам его портрет и черты характера сближают его с фаталистом Лермонтова, некой демоничностью и тем, что «Он ни в Бога, ни в чёрта не верит» (т. 2, стр. 190). Для создания необходимой обстановки для этого персонажа вплетает в текст произведения небольшую страшную историю, предание: «Когда N-ский корпус брал эти укрепления у австрийцев, на этом самом форту произошла не совсем обычная даже и на войне драма. В блиндаже ротного командира роскошно, кстати сказать, обставленном, было найдено два трупа. На широкой, пружинной кровати, принесенной из господского дома, среди обстановки изящной спальни, лежал молодой венгерский офицер и рядом с ним молодая женщина. По обстановке можно было догадаться, что офицер застрелил женщину, а потом застрелился сам. Кровь и мозги из раздробленных черепов забрызгали стены, обшитые досками. На войне не привыкать к трупам. Часто приходится сутками лежать среди убитых, и солдат наш не брезглив к ним, но почему-то эти произвели особенно тяжелое впечатление и создалась легенда, что ночью в окопе слышны стоны, что пытались соскоблить кровь с досок, а она снова проступала еще более яркими пятнами, что снимали со стены ее портрет, а он появлялся снова, что ночью кто-то ходит по блиндажу. Словом — бесовское место. Никто не соглашался жить в блиндаже, несмотря на всю роскошь его обстановки. Блиндажа чурались, и на самом форту создалось тревожное настроение. Спереди неприятель, а сзади бесовские силы — согласитесь, что уверенности в том, что при таких условиях удержать форт у полкового командира быть не могло. Вот тут мне Верцинский и пригодился. Он ни в Бога, ни в черта не верит, завалился на этой самой кровати, накрылся одеялом с пятнами крови и хоть бы что. А солдат это ободрило. Он георгиевский кавалер, хотя и говорит, что по недоразумению, ну да кто его знает. Говорят, у Костюхновки прорыв позиции сделала этою весною его рота — ну, значит, ему и книги в руки» (т. 2, стр. 190). Вся загадочность и бесовство этого блиндажа распространилось и на его нынешнего обитателя, капитана Верцинского.

Как и любой демонический персонаж, Верцинский циник в абсолюте. Он или на самом деле, или только делает вид, что ему не страшны призраки черти и прочие бесы. Он заваливается в жилище, окружённое репутацией нечистого, плохого, где невозможно смыть пятна крови, которые с назойливым постоянно проступают снова и снова, где есть портрет убитой (как может такое ужасное место обойтись без таинственного портрета, хотя наиболее подробного разговора заслуживает другой портрет: портрет жены Александра Саблина, Веры Константиновны), который, несмотря на все старания, с непрестанным упорством возвращается на своё законное место.

Теперь остановимся на описании самого жилища этого персонажа и на его портрете, который столь сочетается с окружающей обстановкой: «А вот мы и у него.

Окоп четырьмя ступенями спускался вниз на площадку, обращённую к неприятелю. На ней, как колонны, стояли большие бревна, подпиравшие тяжелый потолок из накатника, накрытого на сажень землею и бревнами. В глубине навеса виднелась дверь и два окна. В окно мерцал красный огонёк свечи. Саблин открыл дверь, и не совсем обычное зрелище представилось ему.

Комната, в которую вошел Саблин, походила более на пещеру, нежели на комнату. Вышиною около четырех аршин она имела приблизительно столько же в глубину и ширину. Большую часть ее занимала кровать, стоявшая в особой нише и беспорядочно накрытая смятым, пестрым тряпьём. Прямо против двери был письменный стол и подле него два больших глубоких кресла. С одного, при их, входе медленно поднялся худощавый человек среднего рта, на котором, как халат, висела смятая солдатская шинель, без клапана. Лицо его было освещено снизу свечою, бросавшею, беглые тени на него. Оно было болезненно-худощаво, изрыто глубокими морщинами страдания и поросло неприятною клочковатою бородою. Белесые глаза его напоминали Саблину глаза Распутина. Но в них не было только той зоркости и проницательности, которая отличала Распутина, напротив, веки растерянно мигали, и он не понимал, кто пришел к нему, и не знал, что ему делать» (т. 2, стр. 191). Блиндаж Верцинского напоминает гробницу своим местоположением и архитектурой, и своей призрачной атмосферой, и кровавыми преданиями,- а он сам напоминает мертвеца или смотрителя кладбища, транслирует некую мистическую, негативную энергию, которая с одной стороны отпугивает от него, с другой стороны притягивает своей загадочностью.

Казимир Казимирович любит пугать окружающих своим демоническим смехом и непредсказуемой манерой поведения. Он вобрал в себя черты типичного интеллигента и графа Дракулы одновременно или кого-нибудь из потомков этого загадочного персонажа, единственное отличие только в том, что он не вампир, а всего лишь человек, пользующийся репутацией вампира.

Как и любой сумасшедший, но умный персонаж, он весь современный ему ход истории и грядущий миропорядок объясняет заговором 70-ти сионских мудрецов, которые решили установить свою власть над всем Земным шаром, поэтому все революции, свержения правительств и изменения государственного строя происходят на самом деле по их воле, а не по воле Ленина, Троцкого, Робеспьера и других подобных исторических фигур, а они сами всего лишь жалкие слуги этих мудрецов.

Но роль Верцинского в романе не сводится только к тиражированию этого мифа. Его революционным мечтам суждено сбыться на его глазах, от чего он теряет рассудок ещё больше. На его глазах солдаты распинают Козлова и разносят в пух и прах мирное еврейское поселение, при этом изнасиловав и убив всех женщин и девочек. Верцинского с тех пор преследуют стоны убитых и образ девочки, изнасилованной и убитой на его глазах. Рассмотрим сумасшествие нашего героя более подробно.

Разбор отрывка «сумасшествие Верцинского».

В сцене убийства Козлова и нападения на еврейское поселение можно проследить эволюцию взглядов Верцинского и увидеть ряд философских проблем, на которые он не смог найти ответа. Примечательно то, что для того, чтобы показать происходящее и попытаться его осмыслить, автор выбирает именно состояние близкое к безумию, сильному душевному потрясению. Рассмотрим внешние свидетельства внутреннего расстройства: «Внизу у моста, на той стороне, над самой рекою, скорчившись, сидел Верцинский. Он опустил свою характерную голову на пальцы рук, тупо глядел на несущуюся мимо темную реку и, не отдавая себе отчета, шептал: —

Мы − пожара всемирного пламя,

Молот, сбивший оковы с раба.

Коммунизм − наше красное знамя

И священный наш лозунг — борьба.

……………………………………….

Наших братьев погибших мильоны,

Матерей обездоленных плач,

Бедняков искалеченных стоны

Скажут нам, где укрылся палач.

На том берегу, в дубовой роще, было тихо, но Верцинскому казалось, что он все еще слышит стоны замучиваемых офицеров, хрипение умирающего Козлова и плач, истеричный смех и вопли несчастных женщин. Ему казалось, что он различает между деревьев в траве их белые неподвижные тела» (т. 2, стр. 379). О неуравновешенном состоянии нашего героя свидетельствуют следующие фрагменты этой цитаты: «тупо глядел», «не отдавая себе отчёта, шептал», «Верцинскому казалось, что он всё ещё слышит…что он различает». В конце с. 379 есть отрывок, который прямо говорит о том, что: «Он ничего не понимал и ничего не соображал» (т. 2, стр. 379). Наиболее интересен для анализа сон или бред, в который Верцинский погрузился после выше перечисленных событий. Пограничное состояние между сном и бодрствованием, разумным и бессознательным помогает нам увидеть, что происходит во внутреннем мире нашего героя. Отправной точкой в путешествие по бессознательному является следующий фрагмент: «Оставшись один, Верцинский, как был в шинели и при амуниции, повалился на грязный сенник на топчане, доставшийся ему в наследство от Павлиновского полка, и закрыл глаза.

Он очень устал физически и, особенно, морально. Он терялся в мыслях, путался в выводах. Когда он закрыл глаза, призраки обступили его» (т. 2, стр. 383). С этого момента начинается внутренний или «сократический» диалог, который так свойственен героям в минуты душевного потрясения. Происходит некоторое раздвоение, расщепление личности, после которого начинается диалог между этими двойняшками, где каждая, из которых отстаивает свою позицию: одна нападая, а другая защищаясь. Если точнее объяснить, создавшуюся ситуацию, то в сознании Верцинского появляется некто, кто начинает задавать ему сложные философские вопросы, которые далеко не всегда находят ответ: «Он хохотал дико и громко над собою, как когда-то хохотал над Саблиным и Козловым. «Муки совести, угрызения душевные, - но почему, почему? Ведь я-то, старый филолог и латинист, ни при чем в этой проклятой войне, в этом наследии жестокого царизма. Вся вина и вся кровь на них, на дьявольском царско-полицейском режиме! Qui s’excuse — s’accuse!.. Я не извиняюсь! Никогда, слышите, не извиняюсь»,— почти громко говорил он…» (т. 2, стр. 383). Интересно, что в этот момент в комнате, кроме Верцинского никого нет, и ему в принципе не перед кем извиняться и оправдываться, кроме своей совести. Дьявольский, сумасшедший хохот над самим собой, который раньше был адресован кому угодно, но не ему самому, как сказано в тексте: «Он хохотал дико и громко над собою, как когда-то хохотал над Саблиным и Козловым» (т. 2, стр. 383). Верцинский в романе представляет собой среднестатистического интеллигента, как в предыдущей сцене к нему обратились: «

Вы, товарищ Верцинский, кажется, юрист по образованию.

— Нет, я филолог и латинист» (т. 2, стр. 381). Во внутреннем диалоге совесть к нему обращается тоже весьма своеобразно: «ты…или тебе подобные» (т. 2, стр. 383). Ясно, что в романе в этой сцене приходится задуматься над вопросами, которые можно было адресовать в тот момент любому представителю интеллигенции. Смысл такого приёма в произведении сводится к тому, что виноваты в случившихся перед этим преступлениях, в большей мере не сами солдаты, и матросы, и «дьявольский царско-полицейский режим» - эта догадка выводит Верцинского из себя, и он безуспешно пытается оправдываться и пытаться переложить свою вину на других: «Ведь я-то, старый филолог и латинист, ни при чем в этой проклятой войне, в этом наследии жестокого царизма. Вся вина и вся кровь на них, на дьявольском царско-полицейском режиме!» (т. 2, стр. 383). Попытка защищаться и оправдываться приводит к прямо противоположному эффекту: совесть приводит всё больше и больше доказательств вины: «Не ты ли или тебе подобные сочинили кровавую марсельезу и привили ее, как яд французской болезни, здоровому русскому народу. Ты только сегодня, повторяя машинально слова нескладно петой песни, понял на опыте, чему ты учил. Ты — русская интеллигенция. Не талдычили ли вы, как дятлы кору, о прелести французской революции, и кровавое красное знамя мятежа не окутали ли вы флером красоты и свободы? Не отметнулись ли вы от кроткого учения Христа и не назвали ли вы христианское учение учением рабов? А что дали вы вместо этого? Мир хижинам, война дворцам... Эти маленькие еврейские домики с крошечными двориками, заваленными домашнею рухлядью, где копошатся красивые пучеглазые, в волнистых кудрях дети, так много, много детей, где сидят старики с библейскими бородами в длинных рваных лапсердаках, где сидят то молодые и красивые, то старые и безобразные женщины,— это дворцы? Дворцы?» (т. 2, стр. 383).

В процессе диалога забавно наблюдать, как раздвоение личности доходит до того, что Верцинский начинает сам к себе обращаться: «Казимир Казимирович, — обратился он сам к себе,— я вас спрашиваю» (т. 2, стр. 383).

Квинтэссенцией самообвинения служит следующая сцена, которая не даёт покоя нашему герою: «Верцинский застонал и повернулся лицом к стене. Призрак одной девочки его преследовал. Он видел ее, когда бежал на мост из дубового леса. Это была девочка лет двенадцати с рыжими золотистыми волосами ниже плеч с громадными черными глазами; опушенными длинными ресницами. Она былей сытенькая и упитанная. Четыре солдата несли ее, небрежно охватив ниже груди. Алые и пестрые юбки задрались, и из-под них видны были маленькие ножки в черных чулочках и повыше их нежное розовое тело. Она кричала и стонала, и пухлые губы ребенка обнажали прелестные мелкие и чистые, как перламутр, зубы. Сзади бежали старик и старуха. Они все забыли в своем бешеном горе, они ругались, и их сухие жилистые кулаки колотили в спины солдат, а цепкие, тонкие, как кости скелета, пальцы цеплялись в рубахи. «Это были люди из дворцов? И кто палачи?»» (т. 2, стр. 384). После этого звучит обвинение или, как сказано в тексте «загадка», которую Верцинский не может разгадать, точнее не в силах принять её отгадку: «Что же все кувырком? Казимир Казимирович, сорок лет жизни вздор, сорок лет верований ничто? От гимназической скамьи и украдкой читаемых Писарева, Добролюбова и Герцена до Карла Маркса − все ерунда? Надо петь: «С нами Царь и с нами Бог, с нами русский весь народ». А, Казимир Казимирович?— какову загадочку-то вам задала эта маленькая еврейская девчоночка с пухленькими розовыми ножками?.. Пожалуй, в пору было бы городового позвать или за становым приставом с казаками спосылать?» (т. 2, стр. 384). В процессе внутреннего диалога становится ясна система ценностей Верцинского, того во что герой действительно верит:

«Вот в смерть я верю, а в Бога... нет».

«И что такое Бог? Бог бессилен. Все то, что делается теперь, начиная с войны, противно Богу, а Бог не может остановить этого, Бог не покарал никого, а вот те таинственные семьдесят, которые правят всем миром, те создали и войну, и революцию, и убийство Козлова, и «бей жидов», и девчоночка их дело».

«Они сказали,— вместо тихого песнопения и очарования религии — девчоночка с розовыми ножками и садизм... А что? Не глупо придумано. Ха... ха... ха!.. Вот они-то боги, и если кому веровать и кланяться, так им... Ха... ха...! ... Им, семидесяти таинственным!..» (т. 2, стр. 385).

Любопытно, что после сделанных выводов Верцинский не успокаивается, а это в свою очередь наводит нас на мысль, что он не прав и пытается обмануть сам себя.

Помимо совести, героя преследуют призраки и видения, как некая грозная безликая масса: «Когда он закрыл глаза, призраки обступили его. Он был без предрассудков, но в могильной тишине ему слышались стоны и вопли, и, казалось, он слышал шорох одежд, и многие руки тянулись к нему и хватали за край матраца и хотели взять его и потребовать от него отчета» (т. 2, стр. 383), «Верцинский повалился на койку, натянул на голову шинель и старался заснуть. Но все казалось ему, что призраки наполняли землянку, все слышались, полузадушенные стоны, крики и вопли, и он туже натягивал на голову шинель» (т. 2, стр. 385). Эффект ужаса заключается в том, что толпу призраков невозможно ни в чём убедить и заставить их оставить в покое этого героя.

Естественно, что в рассуждениях Верцинского есть рассуждения и про «опиум для народа» и противопоставление царской власти и мятежников:

«Веруешь ли ты во что-либо?— спросил он сам себя. В Бога, например, веруешь?» И твердо сказал: «Нет, не верую, потому что если поверю в Бога, то поверю в будущую жизнь, а поверю в будущую жизнь, стану бояться, стану рабом, свободный человек не может веровать в Бога. Религия это опиум для народа».

«А как же девчоночка-то? Был бы опиум, не было бы и девчоночки?»

«А что такое она? Что такое старик и старуха с их бешеным горем?.. Ну, было и прошло. Пройдет неделя, и опять считать копейки и рубили и в виде утешения ходить и плакать на могилу. Все вздор. Ну, убили Козлова? Скажите, какое преступление! А то, что послали в окопы на Лесищенский плацдарм и там газами задушили шесть тысяч человек, это не преступление? Почему Царское правительство, объявляя или принимая войну, право, а рядовой Савкин, размалывая прикладом лицо подполковнику Козлову, не прав? Почему полковник Саблин, ведущий в атаку на батарею, на верную смерть дивизион рабов,—герой, и его награждают георгиевским крестом, а матрос, двинувший полк свободных солдат на убийство и насилие, на такое же убийство, ибо мертвым-то все равно,— преступник? Почему Саблин, овладевший Марусей — принц... Да... Так, говорил Коржиков, она назвала его, а солдат, овладевший девчоночкой,— зверь и насильник? Результатом и того, и другого все равно — смерть» (т. 2, стр. 385). Данное рассуждение свидетельствует только о том, что Верцинский циник, который из двух зол всегда стремится предпочтение отдать наихудшему. Смерть для героя высшее из божеств, перед ней он преклоняется и её боится, несмотря на всю свою браваду.

Фрагмент анализа отрывка «Распятие и безумие»

Он не может спать и ничего не соображает.

Наивысшей точкой этого кровавого безумия – является сцена, которую мы видим и слышим глазами Коржикова - младшего. Всё начинается с сумасшедшего хохота, который ведёт нас к распятому на кресте Козлову и безумному Верцинскому, у которого наивысшей формой реакции является именно хохот, страшный, демонический, сумасшедший, граничащий с истерикой, который доходит до крайней степени отрицания. Он не в силах поверить в Бога, а то, что он ставил выше всего – революцию, увидев во всей красе кровавого безумия, он вспомнил слова Пушкина о русском бунте «бессмысленном и беспощадном».

Эта сцена открывает перед нами ту часть внутреннего мира Верцинского, которая до этой поры была скрыта от нас. И в других сценах и эпизодах, например, во время встречи Саблина и Верцинского, можно было легко уловить черты душевного нездоровья этого героя. Здесь же апогей безумства выходит на первый план. Он не похож на того Верцинского, каким мы его привыкли видеть, то сдержанного, спокойного, насмешливого, язвительного, то легко переходящего к состоянию нервного возбуждения. В этом фрагменте возобладало именно второе начало. Оно даже в какой-то степени изменило его прежний взгляд на вещи. Цинично-насмешливое отношение к действительности переросло в гротескную, резко преувеличенную форму. Непонятно отрицает ли он то, над чем смеётся или наоборот восхищается. Эмоциональное отношение к действительности у Верцинского выразилось в смехе: «Вдруг странный, дикий, так неподходящий к пустынному месту, совершенно брошенному людьми, бежавшими в паническом ужасе, звук поразил Коржикова.

— Ха, ха, ха!..— смеялся кто-то грубо и злобно... Ха... ха... ха!» (т. 2, стр. 402). Именно благодаря эпитетам: «странный, дикий», «грубо и злобно» – мы узнаём о душевном состоянии героя. Эпизод весь построен на контрастах: пустынное место и грубый, злобный смех. Для более подробного разбора и большей наглядности порой удобно заменять героев и персонажей на тех существ, на которых они более похожи в том или другом случае. В этом эпизоде Верцинский напоминает радостного беса, да и ведёт себя, как и он. В той ситуации, когда обычные люди испытывают горе, он смеётся, как сумасшедший и Виктору Коржикову это понравилось. Для деятелей революции по концепции автора романа характерно циничное, нестандартное отношение к чужой смерти. Верцинскому даже, в отличие от многих других палачей и им сочувствующих, не нужны наркотики.

На страницах романа неоднократно будет подчёркиваться то, что чекисты-палачи те, которые расстреливали людей в застенках, злоупотребляют кокаином, чтобы заглушить совесть и прочее нервное беспокойство. Казимир Казимирович же получает удовольствия от того кошмара, который происходит перед его глазами, ему незачем успокаивать собственную совесть. Он радуется тому, что видит: «Товарищ!— задыхаясь от смеха, говорил странный человек (Верцинский),— а, товарищ! Ведь придумали же! А? Солдатики-то наши! Народ-богоносец! Как Христа, распяли командира своего... Щучкина, а? Поди-ка в Царствии небесном теперь... А? Святая Русь! С попами, с чудотворными иконами, с мощами — а... Распинает, как Христа! Понимаете, товарищ, силу сей аллегории. Царя не стало, и Бога не стало. Аминь. Крышка. Христа-то кто распял? Жиды? Ну и Щучкина-то тоже... Не жиды же? Нет. Православное христолюбивое воинство. Ловко. Это на шестой месяц революции! И заметьте себе, бескровной! Что же дальше то будет. Что будет? Полюбуйтесь, товарищ, на сие падение. Ведь уже пропасть такая, что глубже и падать некуда, ежели per aspera ad astra! От таких-то пропастей, до каких же звезд-то мы прыгнем. Вот она, русская революция! Подполковника Мишу Щучкина, как Христа, распяли! Миша! Святым будешь! Канонизируют тебя попы-то, коли останется хоть немного их на развод. А!? Святителю отче Михаиле, моли Бога о нас... Ха... ха... ха... Какова аллегория-то?» (т. 2, стр. 403).

Верцинский радуется не позитивному и доброму, а той революции благодаря которой Святая Русь оказалась в пропасти. Ему доставляет наивысшее удовольствие нравственное и духовное падение людей вокруг него, его мрачные прогнозы сбылись, не удивительно, что он понравился Виктору Коржикову, пожалуй, главному отрицательному персонажу в произведении, которого воспитали в соответствии с «новой системой ценностей» персонажи подобные Верцинскому.

Смех дьявольский, бесовский, апогей радости тёмных сил над страданиями и падением Руси выходит на первый взгляд. Господство «новых взглядов», которым противопоставлено малочисленное светлое воинство, многим из которого придётся принять мученический венец, в их числе будет и Александр Саблин, главный герой романа.