38. Антиутопия в русской прозе 1920-х гг. (Е. Замятин. «Мы». А. Платонов. «Чевенгур»)

Толчком к появлению феномена литературной антиутопии послужило развитие утопического течения. Утопия – это своего рода миф о социальном устройстве. Уже в первой литературной утопии звучат тревожные мотивы: Томас Мор не только моделирует идеальное государство, но и прямо указывает на его жесткую организацию. Среди авторов русской утопии были Сумароков, Радищев, Кюхельбекер, Одоевский и т. д. Их творчество подпитывалось русскими народными легендами о Беловодье и граде Китеже. Первой русской антиутопией стала повесть Хераскова «Кадм и Гармония» (1789). Некоторые рассказы, вошедшие в «Русские ночи» («Город без имени» и «Последнее самоубийство»), тоже могут – по некоторым признакам – отнесены к антиутопиям. Начало аллегорическим антиутопиям положила «сказка» Костомарова «Скотский бунт», относимая обычно к 60-70 годам XIX века. Многие исследователи считают одной из первых антиутопий «Легенду о Великом Инквизиторе» из «Братьев Карамазова» Достоевского. Некоторые литературоведы относят к антиутопическим даже такие произведения, как «Записки из подполья», «Двойник», «Бесы». Пожалуй, это – преувеличение и объясняется оно «достоевскоцентризмом» многих литературоведческих теорий ХХ века. Впрочем, есть тут и рациональное зерно: в «Легенде о Великом Инквизиторе» действительно берут свои истоки многие антиутопические мотивы, и, прежде всего, – профанирование сакральной библейской тематики и традиционный для антиутопий ХХ века мотив навязанного счастья, к которому человечество ведут железной рукой. Целый ряд антиутопий появляется в русской литературе рубежа XIX-XX вв. Имена: Федоров, Оссендовский, Вл. Соловьев. Итак, в 20-м годам ХХ века русская литературная антиутопия успела накопить вполне ощутимый опыт становления. Первой «классической» антиутопией стал роман Е. Замятина «Мы». Литературная судьба складывалась тяжело, прежде всего потому, что в нем увидели пародию на революционные идеалы, ерническим тоном написанный памфлет. Беспощадные трактовки произведения с позиций классовой борьбы нашли в романе «Мы» благодатную почву. Они отравляли жизнь писателя и привели, в конце концов, к эмиграции. На самом деле, источников у романа было много. Один из них – полемика Замятина с футурологией пролеткультовцев. Против теоретиков Пролеткульта Замятин выступал неоднократно и в публичных дискуссиях, и в статьях. В первые годы после революции и в первой половине 20-х годов активнейшим образом обсуждаются пути достижения «светлого будущего» и его основные характеристики. Подавляющее большинство научно-фантастических произведений той поры отталкивается от уравнительных идей марксизма-ленинизма, часто излагавшихся в примитизированном популярном варианте. Так что «Мы» выступают «антижанром» и по отношению к ним. Однако не стоит увлекаться выведением замысла романа лишь из узкополитического контекста и забывать о литературной полемике: главный литературный противник Замятина – российский футуризм с его пренебрежительным отношением к личности.

Не смотря на вторичность антиутопии от первоначального литературного (антитолстовство Вл. Соловьева) либо социального материала, есть еще и ряд более-менее общих структурных особенностей, делающих антиутопию литературным жанром. Литературная антиутопия характеризуется, прежде всего, образом репрессивного псевдокарнавала, реализованном в авантюрном сюжете. Принципиальная разница между тем карнавалом, о котором писал Бахтин, и репрессивным псевдокарнавалом заключается в несложной формуле: «Основа карнавала – амбивалентный смех, основа репрессивного псевдокарнавала – абсолютный страх». Итак, карнавальные мотивы в антиутопии – профанация религиозных обрядов, кощунство (Пасхой становится бюрократическое торжество). В атмосфере этого псевдокарнавала возникает инородный элемент – герой антиутопии, и это появление знаменует собой начало антиутопического конфликта, конфликта между, скажем, тоталитарной властью и самобытным – в той или иной степени – героем (подходит для «Мы», для «1984», не вполне подходит для «Чевенгура»). Литературной антиутопии присущи определенные мотивы: мотив разделения души и тела (знак пробуждения души – потребность писать: Д-503 пишет, Уинстон «1984» - тоже), мотив власти, мотив фетиша (Интеграл в «Мы»), библейские мотивы (в т. ч. символика чисел – герой «Нас» J приближается по возрасту к Христу, трижды появляется Благодетель, трехчастное деление каждого конспекта, напр., «Колокол. Зеркальное море. Мне вечно гореть.»), собственно утопические мотивы, многие из которых отчетливо проявились в романе Замятина и получают дальнейшее развитие в самом жанре, но уже в творчестве других писателей. Другие элементы – искусственная граница, отделяющая пространство антиутопии от остального мира (Зеленая стена в «Мы», стена в «1984»), антиженская направленность (Lex sexualis в «Мы», отношение к женскому полу среди Чевенгурцев – с женщиной живет только Прошка, женщина считается враждебной стихией, отвлекающим от революции фактором)

Повествование в антиутопии. В антиутопии часто встречается рамочное устройство повествование, когда повествование оказывается рассказом о другом повествовании (верно для «МЫ» - конспекты, для «1984» Оруэлла, для «Приглашения на казнь» Набокова и т. д.). Огромное значение для антиутопий играют вставные новеллы, облаченные в форму сна.

«Чевенгур» Платонова

Роман "Чевенгур" был написан в годах, но при жизни автора так и не увидел свет.

Многие выделяемые еще у Замятина жанровые признаки антиутопии получают в «Чевенгуре» и «Котловане» Платонова дальнейшее закрепление и развитие:

    Фетиши – паровоз для Захара Павловича, для наставника; Граница – искусственного заграждения вокруг Чевенгура нет, но и взаимодействия с окружающим миром, где набирает обороты НЭП – тоже; Уже упоминавшееся отношение к женщине как к враждебной стихии, разрушение института семьи.

Что касается антиутопийного конфликта, то в «Чевенгуре» все обстоит несколько сложнее – конфликтов несколько. Т. е., по большому счету, «Чевенгур» - антижанр по отношению к личным утопиям, порожденным «чистым разумом» (разумом оторванным от контекста, от философских достижений предшественников). Вспомним отношения героев с марксистским учением – его постоянно упоминают, постоянно интерпретируют, опираются на него при строительстве коммунизма, как выяснилось в конце, даже не читав. Такой и коммунизм получался. 8)