Ф. Г. Из карельской народной поэзии // Олонецкие губернские ведомости. 1903. № 78. С. 3; № 84. С. 2; № 85. С. 2.
карельской народной поэзии // Олонецкие губернские ведомости. 1903. № 78. С. 3.
С. 3 |
ИЗ КАРЕЛЬСКОЙ НАРОДНОЙ ПОЭЗIИ.
_____
Ни въ одной части Финляндiи до сихъ поръ народная поэзiя не сохранилась въ такой первобытной чистотѣ и неприкосновенности, какъ въ Карелiи. Многiе современные финскiе писатели и поэты жалуются, что ихъ самобытная народная поэзiя постепенно улетучивается и исчезаетъ подъ влiянiемъ наводненiя книжной литературы, нахлынувшей сюда изъ западно-европейскихъ государствъ, каковыми, главнымъ образомъ, являются Швецiя, Германiя, Францiя и Англiя. Мажду тѣмъ, въ Карелiи этого влiянiя или вовсе не замѣтно, или оно замѣтно въ самой незначительной степени. Послѣднее явленiе встрѣчается только единичными случаями среди интеллигентнаго населенiя, которое, между прочимъ, не принимается въ расчетъ при описанiи народной поэзiи.
Многiе, побывавши въ Карелiи и познакомившись съ лирическимъ творчествомъ ея народа, всегда оставались въ восхищенiи отъ ихъ устной поэзiи, чуждой всякой сатиры, дидактизма и какой бы то ни было преднамѣренной цѣли. Это самое подтверждается, какъ в русскихъ, такъ и въ финскихъ печатныхъ произведенiяхъ, касающихся восточной части Финляндiи. Однимъ словомъ, въ настоящее время карелъ можетъ служить представителемъ того древняго, далекаго финского племени, которое, живя свободно и независимо въ глуши своихъ лѣсовъ, обращалось съ рѣчью ко всей природѣ, и вся природа говорила съ нимъ на языкѣ таинственномъ, но для него понятномъ. Также и теперь у кареловъ существуетъ масса пѣсенъ, въ которыхъ дѣйствующее лицо обращается съ вопросомъ, или словами: къ камню, дереву, къ животнымъ, птицамъ и тому подобнымъ предметамъ, знакомымъ ему съ самаго младенческаго его возраста. Въ словахъ пѣсни карелъ выражаетъ свое горе и радость, надежду, просьбу и приказанiе, и всѣ мельчайшiя проявленiя души, какiя только онъ можетъ испытывать в данную минуту. Въ общемъ карельская народная поэзiя, какъ и всякая другая, дѣлится на пѣсни, сказки, пословицы и загадки, пѣсни же въ свою очередь подраздѣляются на бытовыя, богатырскiя (былины), обрядовыя и духовныя (стихи). Есть между тѣмъ и такiя пѣсни, которыя могутъ быть отнесены къ разряду историческихъ. Но о всѣхъ ихъ тутъ говорить, конечно, невозможно. Цѣль наша, насколько возможно, вкратце познакомить читающую публику съ нѣкоторыми примѣрами самобытнаго народнаго творчества, по которому можно будетъ судить о дальнѣйшихъ произведенiяхъ того же типа. Нѣтъ ничего удивительнаго, что собранiе всѣхъ финскихъ былинъ, подъ общимъ заглавiемъ «Калевала», получило свое начало въ Карелiи. Карельскiй народъ настолько любитъ пѣнiе и разныя преданiя старины глубокой, что охотно пользуется каждой удобной минутой, чтобы хоть на самое маленькое время отдать себя этому дѣлу. Въ темную зимнюю вьюгу, въ избушкѣ, занесенной снѣгомъ, гдѣ чуть мерцаетъ огонечекъ сквозь матовое стекло полузакрытаго окошечка, подъ аккомпаниментъ завывающаго вѣтра, вдругъ до слуха путника доносятся тонкiе, заливающiеся женскiе голоса, выражающiе: то сердечную тоску, то безграничное горе и отчаянiе, то просто печаль и глубокое унынiе. «Что же тутъ такое?» невольно спрашиваетъ себя недоумѣвающiй путникъ, случайно услышавшiй голоса, — «Плачь? стон? или скорбь какая либо охватила весь домъ?» Нѣтъ, это просто мать семейства съ своими дочерьми, или зашедшими къ ней знакомыми сосѣдками, скуки ради, съ работой въ рукахъ поютъ свои излюбленныя пѣсни, давно ужъ ими вытверженныя наизусть. Тоже самое можно слышать иногда и въ глухихъ лѣсныхъ дебряхъ, куда соберется нѣсколько человѣкъ, съ лошадьми для вывоза лѣсного матерiала.
О лѣтнемъ времени и говорить нечего: гонитъ пастухъ въ лѣсъ коровъ пастись, посвистываетъ, прищелкивая кнутомъ, да напѣваетъ себѣ пастушескую пѣсенку. А въ пустомъ бору, испещренномъ камнями и скалами, цѣлое эхо раздается отъ собирающихъ грибы и ягоды, а тамъ, гдѣ-то далеко слышится другое такое же эхо, которое сливается с прежнимъ, и вотъ одинъ могучiй гулъ непрерывно несется по необъятному пространству лѣса и ровными перекатами постепенно замираетъ вдали. Это карельскiй народъ, совершая свои обыденныя занятiя, или воспѣваетъ старыя былыя времена, или выражаетъ свои чувства, охватившiя его сердце въ данный моментъ.
По существу своему карельскiя пѣсни преимущественно элегическаго содержанiя, причемъ въ нихъ преобладаетъ чувство безотрадности.
Да это и понятно будетъ, если мы примемъ во вниманiе всѣ тѣ невзгоды и лишенiя, которыя судьба посылала этому народу въ теченiе многихъ вѣковъ и временъ.
Съ одной стороны скудная и суровая природа не привыкла ихъ баловать, а сь другой — непрерывныя войны, нашествiя и голодъ долго не давали имъ окрѣпнуть.
Вотъ примѣръ народной пѣсни молодой женщины, только что вышедший замужъ и попавшей въ незнакомую, чужую для нея семью. Она скучаетъ по своему родному семейству и, видя вокругъ себя все незнакомое, выходитъ за околицу, отыскиваетъ глазами предметы, ей болѣе извѣстные, и начинаетъ съ ними бесѣдовать.
Вотъ промелькнула въ воздухѣ птичка, которую она привыкла видѣть еще съ дѣтства. Молодуха обращается къ ней и говоритъ:
«Лети сюда, маленькая птичка!
Присядь на дерево, бѣдняжка!
Мнѣ свое горе раскажи
И сердечную печаль повѣдай!
Я жъ потомъ тебѣ скажу
Про свою тоску, тоску великую.
Поразнообразимъ время мы съ тобой,
Грустью горькою раздѣлимся».
Продолжая свой путь по направленiю къ лѣсу, она, идя въ него, поетъ:
«Пойду я въ лѣсъ, взойду на холмикъ,
Обращусь я къ Божью деревцу,
Къ Божью деревцу, къ ивову кусточку
Къ ивову кусточку, осинову листочку,
Раскажу имъ грусть свою,
Грусть тяжелую».
Зная, что никто не можетъ ее такъ понять, какъ только природа одна, которая вмѣстѣ с тѣмъ и сочувствуетъ ей, она обращается съ пѣсней: и къ полямъ, и къ лугамъ, и къ острову на морѣ:
«Ахъ ты, островъ! островъ мрачный!
Островъ мрачный неприступный
Весь камнями ты покрылся
И скалами вооружился!
Одинъ ты среди волнъ стоишь
И въ небо свѣтлое глядишь.
Ты полсушай меня и пойми меня,
Раздѣли со мной печаль горькую.
Вы, поля мои, поля дернистыя!
Помогите мнѣ мыкать горе мое.
Вы поплачьте со мной,
Со мной скучной одинокой.
Шелести въ пожогѣ
Травка-осочка молодая!
Шелести, волнуйся
И меня не забывай,
Ты склонись ко мнѣ,
Прiютись ко мнѣ
И разсѣй мои
Думы скучныя».
Въ это время пролетаетъ воронъ надъ головою скучающей женщины, и тутъ она не упускаетъ случая обратиться къ нему за помощью:
«Воронъ, воронъ! птица поднебесная,
Оглянись сюда въ мою сторону,
Ты возьми мое горе лютое,
Отнести его въ далекiй край,
Потопи его на днѣ глубокихъ водъ».
Между тѣмъ, боясь, чтобы своею просьбой не причинить незаслуженныхъ страданiй всѣмъ обитатетелямъ, живущимъ въ моряхъ, озерахъ и рѣкахъ, она въ дальнѣйшихъ словахъ предостерегаетъ птицу быть осторожной при исполненiи ея порученiя: спрятать горе такъ, чтобы никто не могъ отыскать его: «Въ противномъ случаѣ», говоритъ она, — «всю рыбу тяжелая участь постигнетъ: окуни уйдутъ на дно глубокое, щуки начнутъ поѣдать своихъ товарищей, мелкая плотва взволнуется, а сиги призадумаются».
У молодыхъ дѣвушекъ пѣсни нѣсколько отличаются отъ предыдующихъ, а именно: тутъ между безотрадной элегiей иногда проскальзываетъ и прiятная идиллiя. (Ф. Г.)
(Продолженiе будетъ.)
карельской народной поэзии // Олонецкие губернские ведомости. 1903. № 84. С. 2.
С. 2 |
ИЗ КАРЕЛЬСКОЙ НАРОДНОЙ ПОЭЗIИ.
(Продолженiе. См. № 78.)
_____
Въ Карелiи существуетъ много всякаго рода обрядовъ. Замѣчательно то, что каждый изъ обрядовъ сопровождается или пѣнiемъ, или музыкой, или просто прибаутками въ стихахъ. Между многими обрядами и обычаями надо отмѣтить одинъ изъ нихъ, весьма странный и рѣдкiй, и имѣющiй мѣсто чуть-ли ни въ одной лишь Карелiи: это «поминки по убитому медвѣдю». Когда охотники привезутъ убитаго звѣря въ домъ, вокругъ него собирается цѣлое общество, состоящее из стариковъ, молодыхъ женщинъ, дѣвицъ и деревенскихъ парней. Каждый изъ присутсвующихъ считаетъ непремѣннымъ долгомъ своимъ выместить свою злобу на мертвомъ хищникѣ сѣверныхъ лѣсовъ, который при жизни своей такъ много причинялъ убытка ихъ стадамъ и наводилъ страхъ на самихъ обитателей. Кто ногой толкнетъ въ бокъ лежащаго на полу среди избы своего бывшаго заклятаго врага, который теперь окончательно лишенъ возможности защищаться и наносить человѣку какой-бы то ни было вредъ, кто за уши потреплетъ его; а иная старуха подойдетъ и съ презрѣнiемъ плюнетъ въ самую морду бывшему похитителю ея чернушекъ и буренушекъ. Хозяйки тутъ же состряпаютъ кофе или чай, которымъ и обносятъ прибывшихъ на праздникъ. Когда каждый въ отдѣльности потѣшился вдоволь надъ покойникомъ, всѣ становятся вокругъ него и затягиваютъ пѣсню:
«Въ память послѣдняго вечера
Даемъ ужинъ на славу,
Этому мохнатому барину,
Зовемъ его на расправу!
Пиръ идетъ горой.
Пуншъ течетъ рѣкой,
Нашъ Иванъ-Герой,
Съ разорванной щекой.
А ты, дядя медвѣдь,
Въ лѣсной своей трущобѣ
Спалъ бы преспокойно —
Ну, такъ близко деревень
Не стращай барашковъ,
Не гоняй коровъ!
Вотъ теперь зато лежишь
Съ закрытыми галазами».
Въ слѣдъ за этимъ является музыка, въ видѣ ручной гармонiи, и начинаются пляски, продолжающiяся до тѣхъ поръ, пока всѣ почувствуютъ усталость и начнутъ расходиться по домамъ.
Въ Карелiи еще до сихъ поръ не вывелся обычай приглашать плакальщицъ на похороны и на свадьбу. Правда, лицъ этой профессiи рѣдко кто приглашаетъ. Но онѣ сами зорко слѣдятъ за таковыми событiями и являются на мѣсто происшествiя всегда вовремя. Это преимущественно старушки-нищенки, которыя, узнавъ о какомъ либо изъ вышупомянутыхъ событiй, немедленно спѣшатъ туда въ полной надеждѣ, что и на ихъ долю что-нибудь достанется. Явившись въ домъ, гдѣ подъ образами лежитъ покойникъ онѣ сначала помогаютъ въ хлопотахъ и суетнѣ домашнимъ, а потомъ, выбравъ удобную минуту, принимаются плакать и голосить надъ покойникомъ, причитывая:
«Ужъ не знала я, не вѣдала,
Что сталося, случилося,
Сегодня въ домѣ объявилося,
Что жена стала я не мужняя,
Вдова я стала обѣднѣлая.
Остались дѣточки-сиротки.
Некуда мнѣ головку приклонить,
Некому моей кручинѣ пособить.
Пришло время — намъ надо разстатися.
Душа съ тѣломъ поразсталася,
Я вдовушкой осталася.
Подломились мои рѣзвы ноженки,
Помутились очи ясныя.
А гдѣ то у меня, бѣдняжки,
Мои дѣточки родныя?
Принесите-ка, пожалуйста,
Мнѣ дубовую скамеечку!
Ужъ какъ сяду я,
Да распрошу я
Своего мужа законнаго.
Разскажи мнѣ и все повѣдай:
Ты куда теперь снаряжаешься?
Куда нынѣ отправляешься?
Ужъ сама знаю, сама вѣдаю.
Видно, крѣпко поразгнѣвался,
Не на шутку разсердился,
Что по сегоднешнему денечку
Впустила молода-жена
Скороборзую смеретку
Во родимое гнѣздышко.
Ужъ сидѣла и, бѣдная,
Эту круглу всю недѣльку
У бѣдной постелюшки,
У тяжелаго изголовьица.
Караулила я, бѣдная
Не пришла бъ, чтобъ не прiѣхала
Скороборзая смеретушка
А скороборзая смеретушка
У окна не колотилася,
У дверей избы не стучалася.
А пришла смеретушка
Все потихому,
Все потихому да кроткому».
Эти причитанiя дѣлаются отъ имени жены по умершемъ мужѣ, а вотъ пѣсня, которая относится къ матери оставшейся молодой вдовы.
«Какъ по нынѣшнему, теперешнему
Не богатѣютъ, не купчуютъ
А вдовѣютъ да сиротѣютъ.
Ты живи-тко дочка бѣдная,
Вдова то горегорькая:
Ходи по ниже шелковой травы,
Да потише ключевой воды,
Чтобъ вѣтры буйные не вѣяли,
Да люди добрые не баяли
Чтобъ надъ тобой, молодой вдовой
Сосѣди не смѣялися.
Не ходи-тко, моя бѣдная,
По годовымъ по праздникамъ,
По весеннымъ гуляньицамъ
Ужъ ты сядь-ка моя бѣдная,
На дубовую скамеечку,
Подъ косящето окошечко.
Ужъ ищи-ка, моя бѣдная,
Великаго желаньица,
Душевнаго спокойствiя
Въ своихъ братцахъ родимыхъ,
Родной матушкѣ,
Чтобъ пособили они тебѣ,
Помогли несчастной
Ситротъ малыхъ выростить
Да на люди выпустить».
Тутъ же въ домѣ покойника дѣлается и гробъ для него. Причемъ плкальщицы обращаются въ сторону гробовщиковъ и причитываютъ:
«Что за странная работа въ нашей хатѣ!
Дорогому гостю вѣчный домъ готовятъ.
Дѣлай-те жъ его золотыми руками,
Устройте мягкую постельку,
Постелите пуховую перину,
Покройте шелковымъ одѣяломъ.
Чтобъ почивали бъ его косточки спокойно
Въ пути-дороженькѣ далекой.
Прорубите два окошечка милому,
Два окошечка — оба красные,
Чтобыъ могъ глядѣть въ нихъ нашъ родимый
И чтобъ онъ видѣлъ насъ всегда».
(Окончанiе будетъ.)
карельской народной поэзии // Олонецкие губернские ведомости. 1903. № 85. С. 2.
С. 2 |
ИЗ КАРЕЛЬСКОЙ НАРОДНОЙ ПОЭЗIИ.
(Окончанiе. См. № 84.)
Между тѣмъ въ это время, гдѣ нибудь прiютившесь въ уголкѣ, или просто опершись на костыль при входѣ въ избу и держа в рукахъ растопыренную шапку, протянутю къ приходящимъ мимо, стоитъ сгорбившись старикъ-слѣпецъ и заунывно распѣваетъ своимъ монотоннымъ голосомъ «поминальную».
«Господь бо помяни ми,
Помяни ми Господи!
Всѣ сродцы ваши —
Родители, отцы и матери,
Отцы ваши хрестныя
Да и матери хрестныя,
И братья ваши и сестры,
Владѣтелец и владимыхъ
Запишите, Господи,
Въ длинну грамоту церковную,
Да во книгу духовную,
Поставьте ихъ, Господи! —
На своемъ Престолѣ,
На своемъ Престолѣ,
Во Небесномъ Царствѣ.
Идутъ всѣ до раю свѣтлаго.
И сотворимъ, Господи,
Имъ вѣчная память (тутъ перечисляются имена умершихъ родственниковъ покойника, его знакомыхъ, друзей и прiятелей и т. д.)».
Приведенная раньше пѣсня записана со словъ извѣстнаго слѣпца Кондратiя Богданова. Воспользовавшись удобнымъ случаемъ, мы снова записали съ его словъ слѣдующую пѣсню, какъ интересное произведенiе простого безыскусственного пѣвца, который передаетъ ихъ съ глубокимъ религiознымъ убѣжденiемъ и искреннею вѣрою въ ихъ святость и силу.
Къ грѣшному народу.
«Какъ мы жили и поживали
Рабы грѣшные:
Мы ѣдали и попивали,
И сами себя тѣшили.
Ни середу, ни пятницу не постились,
Ни Христова воскресенья не отчитывали,
Къ заутренѣ и обѣднѣ мы не хаживали,
И Божiя писанья не отслушивали.
Намъ заплатитъ за это Илья Божiй пророкъ.
Самъ Господь ему показалъ,
Гдѣ путь до раю и гдѣ путь до муки.
Путь до раю, путь до муки,
Гдѣ будутъ души праведныя,
Гдѣ будутъ мучить души грѣшныя,
И гдѣ плутамъ, и гдѣ мазурикамъ,
И гдѣ разбойникамъ-душегубцамъ,
И гдѣ дѣла ихъ всѣ у Бога написаны.
Все записано и все запечатано.
Отъ востока до западу
Бѣжитъ огненна рѣка:
Тамъ идутъ, тамъ бредутъ —
Все рабы грѣшные.
А которыя души праведныя
Ихъ Господь проводитъ
Черезъ огненну рѣку.
Доставалося имъ Царство Небесное,
А которыя души отъ рабъ грѣшныхъ,
Пойдутъ они въ муку вѣчную;
Они кричали, воскричали громкимъ глосомъ
Святому ангелу, святому
Архангелу Михаилу:
«Ты возьми отъ насъ, ты прими отъ насъ
Много злата, много серебра,
Перевези насъ черезъ огненну рѣку,
Добывай-ка, доставляй-ка намъ
Царство небесное!»
Прорѣчи имъ святой ангелъ,
Святый Михаилъ Архангелъ:
<«>Вы всѣ грѣшные, рабы грѣшные!
Наше житье отъ Бога непокупное,
Господь Богъ-Судья праведный,
Самъ Судья праведный сказалъ вамъ:
Вы идите, вы побредите
Вдоль по огненной рѣкѣ,
Доставайте себѣ муку вѣчную».
Первый разъ шагнули – отступилися,
Другой разъ шагнули – замахнулися,
А какъ третiй разъ шагнули,
Въ огненну рѣку упали,
Въ мѣсто темное, въ муку вѣчную,
Прощай отцы, прощай мати,
Вы проклятые отъ насъ!
На что мы отъ васъ породилися?
Хоть и породилися,
Да не добрымъ дѣломъ выживалися,
Ни Божiю писанью не училися,
Все на блуды, все на грѣхи
Отъ васъ мы позаймалися;
Кабъ мы въ пору помирали,
Такихъ мукъ бы не видали
И огненной рѣки намъ Богъ не судилъ бы».
Въ заключенiе надо сказать, что Карелiя издавна славилась, какъ родина поэтовъ-самородковъ, между коими замѣчательны: Андрей Ванниненъ, Мюсюсваринскiй Петри, Шемейка, Агафiя Лейноненъ и др. О многихъ изъ нихъ сохранились различныя легендарныя сказанiя, помѣщать которыхъ мы здѣсь не осмѣливаемся, чтобы не удлинять через-чуръ разсказа. Но никакъ нельзя умолчать объ оригинальномъ явленiи, встрѣчающемся сплошь и рядомъ въ этой странѣ поэтовъ-самоучекъ, если можно такъ назвать Карелiю. Все старики и восьмидесятилѣтнiя старухи, имѣющiе постоянное мѣстожительство въ финской Карелiи, прекрасно владѣютъ русскимъ языкомъ, а многiе изъ ихъ даже русской грамотѣ обучены. Кто и когда ихъ училъ по-русски, до сихъ поръ пока остается неизвѣстнымъ. Всѣ помѣщенные здѣсь пѣсни и стихи, только за самымъ малымъ исключенiемъ, написаны подъ диктовку на русскомъ языкѣ, и диктовали ихъ именно старцы, старицы и слѣпцы. Мужду тѣмъ, среди молодого поколѣнiя очень рѣдко можно встрѣтить субъекта, хоть мало-мальски умѣющаго изъясняться по-русски; да и то онъ потому только изъязняется на русскомъ нарѣчiи, что ему приходилось побывать въ Петербургѣ и прожить тамъ нѣкоторое время въ услуженiи въ магазинѣ или гдѣ нибудь на фабрикѣ. Все это наводитъ на мысль: не преподавался ли во время оно въ карельскихъ школахъ и русский языкъ, который теперь такъ тщательно изъятъ изъ нихъ и которымъ, по всему видно, такъ дорожатъ карелы. Мужду карельскими пѣснями много есть такихъ, въ которыхъ часто упоминается слова «погостъ», — чисто русское названiе селъ, составляющихъ отдѣльный приходъ. Напримѣръ Олонѣцъ и Сердоболь названы погостами, несмотря на то, что первый изъ нихъ лежитъ внѣ черты Финляндiи, а второй внутри ея. Конечно, все это выяснится въ будущемъ, но въ настоящее время насъ весьма заинтересовала карельская народная поэзiя, которая, отличаясь своимъ характернымъ творчествомъ, вмѣстѣ съ тѣмъ даетъ просторное мѣсто и духовнымъ стихамъ, составленнымъ въ православномъ духѣ и на русскомъ языкѣ, какъ видно изъ выше помѣщенныхъ пѣсенъ. (Ф. Г.)
