Фрагменты беседы с Львом Александровичем Аннинским[1]
1.
Л. Аннинский: Меня впервые познакомили с Вадимом Кожиновым в Университете. Он был на пятом курсе, я на третьем, и мы несколько лет общались по-студенчески. Потом он стал аспирантом, но всё равно – это было домашнее общение, а никакое не общественно-литературное. Первую встречу с Вадимом я отлично помню, я даже описал её в этой книге[2].
А общение было такое, что он просто шефствовал надо мной. Я у него очень много разспрашивал, практически учился у него. Поэтому впоследствии, когда мы разошлись по разным концам литературной Ойкумены, мы оба относились к этому не без юмора и продолжали общаться.
Что же касается того вечера, о котором мы сейчас вспомнили[3], и который мы с Вадимом вели… Как мы его вели, я сейчас уже не очень хорошо помню, вели как надо и всё нормально было. Но разговор с Вадимом Валериановичем я запомнил на всю жизнь, и я могу его воспроизвести. Это известный разговор, я его потом даже вставил в некролог.
Вадим вдруг спросил меня: «Сколько тебе лет?» Я говорю: «Как всегда, я на четыре года тебя моложе». Вдруг он сказал мне очень серьёзно: «Учти, что эти четыре года очень опасны. До 70-ти спокойно живи, ещё можно. Но дальше очень опасный период начинается, будь осторожен». Я ответил: «Как я могу быть осторожен, ведь уже живу…».
Вадим умер через пару недель, и я почувствовал, как он меня предостерегал. И этот разговор я, конечно, запомнил на всю жизнь.
А так мы нормально всё провели, потом беседовали в кулуарах. Вечер был яркий, отмеченный ощущением независимости всех участников и устроителей, как это всегда у Васина бывает.
2.
Первое моё впечатление от их трио[4] я помню отлично. Я приехал в этот институт[5], было огромное гулкое помещение. Я о них уже знал немножко, но впервые услышал, как они поют, и написал об этом, естественно, потому что, когда приходишь с тем, чтобы обдумать и написать, это уже запоминается. И эту заметку опубликовали в «Вечернем клубе»[6]. Так всё началось.
А ещё я помню, что на одном из вечеров[7], где было много учеников, они эту заметку (размноженную в нескольких экземплярах) разложили на полу и читали. Мне это врезалось в память.
3.
С момента нашего знакомства с Александром Николаевичем прошло столько времени, и я так много раз бывал и на ваших праздниках, и на студии, и 9 Мая на Театральной площади, что у меня это всё сливается в некий общий сюжет.
Но первую встречу со студией я помню[8], и даже помню свою острóту, по-моему, не очень удачную, но она почему-то была воспринята правильно. Я рассказывал про русскую литературу как составляющую многонациональной советской литературы. И я говорил о том, что в русской прозе очень много людей с нерусскими корнями, которые вкладываются именно в русскую ситуацию. Я назвал Ч. Айтматова, И. Друце, В. Быкова, ещё кого-то… А то у нас принято думать, – говорю я, – что русский писатель должен быть похож на Александра Николаевича Васина (Васин в этот момент сидел рядом со мной, на сцене). Он расхохотался, а ведь у него действительно характерная русская внешность.
У меня от этой встречи осталось ощущение абсолютной внутренней свободы. Что было в голове и на душе, то и говорил. И невероятной интенсивности душевный отклик шёл из зала.
И потом тоже… Не так давно в метро со мной был такой эпизод (как раз у меня вышла книга об отце): подходит девушка, и говорит: – Какая замечательная у вас книга об отце… Откуда она может об этой книге знать, – подумал я? Присмотрелся – лицо вроде знакомое, но не вспомнил. Я её поблагодарил и говорю, дескать, а вы откуда про эту книгу знаете? Она отвечает: – А я из студии Александра Васина… И я почувствовал, как теплом пахнуло из того угла…
4.
Что касается 9 Мая…
Когда я отцом занимался, и дошло дело до военных глав, я эту войну как следует ещё раз пропахал по источникам, и тогда года два или три приходил на Театральную площадь. И я почувствовал, насколько обнажена боль и насколько она переходит к людям, которые войну уже не помнят, но сумели почувствовать, что это было.
Это был такой смертельный вираж, который только тогда можно было пережить в таком ощущении фатальном, как это русские умеют. А когда сейчас оборачиваешься, – да что-то жуткое было! И случись что в 42-ом году… по-другому всё бы кончилось. Но тогда мы были уверены, что ничего по-другому быть не могло. А было страшно.
И я почувствовал, что в студии Васина все это понимают. И на площади у Большого театра это чувствуется.
5.
Когда я узнал, что готовится к изданию Антология[9], я «сделал стойку», подумав – а чем русский лиризм отличается от лиризма вообще, или от лиризма не русского и т. д. Конечно, когда появились эти три тома, я их прочитал.
Я могу высказаться на этот счёт на пограничной фигуре Бродского? Он был неприятный человек, но всё же великий поэт.
У Бродского нашли одно проявление русского лиризма. Если бы я его анализировал… у него не то, что называется русский лиризм. Конечно, нет там ничего подобного, кроме, может быть, того самого стихотворения, которое Саша поместил…[10] Но человек, выросший в России, не может не абсорбировать русскую ауру. При этом она не становится стандартно русской у такого как Бродский, как Айтматов, как у любого не русского человека, становящегося в России членом общества, членом культуры, составным элементом этой культуры. Особенно человек, который сам пишет. Конечно, я у него нашёл бы это всё.
Но я отчётливо чувствовал, что в русской ситуации он человек не русской души. И даже не иудейской. Он человек ветхозаветной души. И он имеет дело с проклятым человечеством, которое заслуживает презрения и всего того, что с ним случается. И вот этот вот пустынножитель, который общается с Богом, – это Бродский. Куда больше «русская душа» у Наума Коржавина. И совершенно правильно, что он у вас есть. Я видел, что Коржавин абсолютно в русской ауре существует как поэт, и я у него искал бы, конечно, грани отличия. Это всегда рельефнее получается. А у Бродского я искал бы, наоборот, грани причастности к России.
Поэтому присутствие Бродского в этой Антологии одновременно было и совершенно закономерным, и то, что он был обкорнан до одного стихотворения, это тоже было совершенно закономерным.
Вот такой круг размышлений меня посетил. А то, что, например, у Передреева там больше десятка стихотворений… так Передреев совсем другого плана поэт. Огромной, пронзительной силы. И насквозь русский.
Так что, трёхтомник своё дело сделал. Он обозначил нервный центр, он обозначил границы, и обозначил ближние пределы. Всё это там чувствуется. И когда Антология вышла, я почувствовал, что над ней будут размышлять. И огромное количество людей полузабытых в ней напечатано. «Соперником» этого трёхтомника мог бы быть только Евтушенко, который в своей Антологии вспомнил всех, кого только смог. Но там совершенно другой подход. Там подход такой: есть Евтушенко, который всё это вместил. И всё, что он вместил – вот вам, пожалуйста. А всё, что не вместил – это другие пусть вместят.
А в васинском трёхтомнике ощущение совершенно другое – собрать. Собрать всё вокруг некоего центра. И даже не центра, а некоего средоточия. Вокруг Земли Святой собрать всё это и дать дышать.
6.
Е. Васильева: Лев Александрович, а вы много литературных студий видели, приходилось же сталкиваться?
Л. А.: Ну да, сейчас только не припомнишь. Да я как-то и не очень стремился к этому.
А ваша студия окрашена личностью Васина, естественно. Он человек авторитарного типа. Слава богу, что богат внутренне. А авторитарный тип при нём. И поэтому его влияние на всё, что вокруг, постоянно чувствуется. При его уме он, конечно, этого не подчёркивает, но это чувствуется само собой. Магнетизм-то в нём есть. И талант виден мгновенно, и активность. Мгновенно активность чувствуется. Поэтому образовалась не просто какая-то стандартная студия, а некий центр, намагниченный личностью Васина.
А из других студий, ничего в память и не врезалось. Куда-то сходишь два-три раза… Но меня зачем звали-то туда… Придёшь: вот, посмотрите, как мы пишем, мы вам сейчас почитаем… И ждут похвал. Но я совершенно из другого материала сделан. Я не оценщик.
А у вас такого нет. Потому что вы внутренне ориентированы на свои ценности, которые вы не то что отстаиваете (хотя, при необходимости и отстаиваете тоже), а вы их излучаете друг на друга и вокруг. Особенно это чувствуется, когда на Театральной площади поёте.
7.
Очень хорошо, что вы делаете свою книгу. Если из души что-то идёт, излучается, – надо чтобы выход был. Вот вышла книжка, думаешь – сейчас всё переменится. Кое-что меняется, но не бог весть как. Другая книга выйдет – сейчас опять всё переменится… А если не вышла книжка – совсем плохо. Тогда она в тебе перегорает, ты думаешь, как это всё было гениально, а никто не узнал (смеётся)… Но я уверен, что у вас всё получится.
[1] Запись беседы сделана 24 декабря 2008 г. в доме Аннинских на ул. Кравченко.
[2] Аннинский и центр. М., 2008.
[3] 17 декабря 2000 г. в ДК «Стимул» в Москве состоялся праздничный вечер, посвящённый выходу в свет первого издания трёхтомной «Антологии русского лиризма. ХХ век». Вечер вели Л. А. Аннинский и В. В. Кожинов.
[4] Авторское трио «Надежда» (Александр Васин, Ирина и Валентин Белецкие).
[5] Вечер трио «Надежда». 18 мая 1993 г. Институт нефти и газа им. Губкина.
[6] «А иначе не вынести эту печаль…». Вечерний клуб. 14 октября 1993 г.
[7] Вечер трио «Надежда». 27 ноября 1993 г. Быкова.
[8] Студия . 29 марта 1994 г. ЦАП.
[9] Антология русского лиризма. ХХ век. В 3-х т. Автор идеи и собиратель А. Васин-Макаров. Белецкий. «Студия». – М., 2000 г. Второе издание, расширенное и дополненное. – М., 2004 г.
[10] И. Бродский. «Ты забыла деревню…». Антология русского лиризма. ХХ век. Т. 1, стр. 352.
