ВЕЧНОЕ ЭХО
Чем дышит слово «Россия»? Что чудится мне, когда оно вдруг словно из небытия возникает и звучит, звучит отовсюду в душе моей? Россия - запах свежего снега и конского тепла, саней и сена. Хрустит снег под копытами, свежо скрипит под полозьями низких саней, и едем мы с дедом моим дальней зимней дорогой посреди русской земли…
Так и было оно когда-то в детских моих пензенских деревенских краях, где бабушка пела сквозь густеющие сумерки тихие песни, а в печке, будто голосу её внимая, чуть слышно, трещал огонь. «Баю-баюшки-баю, не ложися на краю, придёт серенький волчок…» и тянешься невольно улечься поближе к ней, родной бабуленьке, которая непременно укроет и спасет от всяческих сказочных напастей.
Всё это осталось там, где ещё неведом предрассветной детской душе таинственный и тревожный лермонтовский парус, тот самый, белеющий «в тумане моря голубом». Парус мальчика Миши, чьё детство прошло на той же земле и тоже у бабушки совсем неподалеку, в Тарханах.
Не он ли подвигнул однажды меня, несмышленого мальчишку, сколотить плот из старых досок, лежавших возле сарая, взгромоздить его на дядькину телегу, запряженную серым в яблоках конем-Воробьём, и спустить на воду в ближней речонке? Мечта о далеких странствиях, о морях-океанах, о невиданных и неведомых, неслыханных и неизведанных землях.
Не от того ли она и возникла, что было нечто в самом том воздухе, которым мне дышалось, и чему не дано было отыскать в ту пору достойного объяснения? Увы мне, увы… Да, я видел зарастающие ряской, старинные пруды, ходил по берегам с удочкой, отлавливая карасиков. И был я даже наслышан о барском доме в соседнем старинном селе со странным для меня, казавшимся тогда даже забавным, названием Загоскино, размышляя по неразумию своему: с чего это дали простому селу этакое странное прозвище? За - гос – кино. Причем тут государственное кино? Зачем и кому его надо заготавливать, если в селе том никакого кина отродясь не снимали?
И только теперь забрезжила мне догадка о том, чей дух незримо, незаметно, но неотвратимо влёк и влек меня из совершенно тогда домашнего юного существования в далекие и опасные странствия… Потому и село звалось Загоскиным, что жил в нем некогда барин по фамилии Загоскин. И было имя тому барину Лаврентий Алексеевич. Русский морской офицер, путешественник, исследователь Аляски.
Детство Загоскина прошло в тех же местах, что и моё. И учиться он, как и я, отправился годы спустя в Санкт-Петербург, только не по горному, а по морскому ведомству. По окончании же учебы служил Лаврентий Алексеевич на Каспийском море, ходил на кораблях из Астрахани в Баку да в устье реки Куры. Случайно ли именно туда направила его судьба, где много позже довелось мне родиться, учиться в школе и работать вначале своей взрослой жизни? А потом, много позже, занесло и меня, как его, в Заполярье, только на другой полуостров… Случайностей не бывает. Не верю я в «случайности», особенно, когда их становится шибко много.
30 декабря 1838 г. лейтенант 15-го флотского экипажа Лаврентий Загоскин, переведенный по разрешению Главного морского штаба на службу в Российско-Американскую компанию, отбыл из Петербурга к месту службы. По дороге он на несколько дней задержался в родной Пензе, попрощался с близкими, поклонился тому самому отеческому «барскому» дому, образ которого сохранили мои детские деревенские воспоминания…
Богата пензенская земля на имена, прославившиеся в русской литературе да и не только в ней. Для писателей Александра Куприна, Михаила Загоскина, Александра Малышкина, историка Василия Ключевского, изобретателя Павла Яблочкова, ботаника и географа Андрея Бекетова и брата его, основоположника физической химии Николая Бекетова, хирурга Бурденко, маршалов Тухачевского и Крылова, художника Борисова-Мусатова, режиссеров Мейерхольда и Пудовкина – здесь родина. Светлые детские годы прошли на этой земле у Лермонтова, Радищева, Белинского…
Неразрывно связаны с Пензенской губернией истории таких дворянских фамилий, как Арсеньевы, Шан-Гиреи, Шереметевы, Шуваловы, Голицыны, Куракины, Татищевы, Долгорукие, Суворовы, Воронцовы, Разумовские, Бекетовы, Загоскины.
И вот ещё какая странная параллель…
Известно, что географический центр России находится в Красноярском крае, в Эвенкии, на речке Виви, где установлена памятная стелла с соответствующей надписью. Впрочем, когда я впервые оказался в здешних краях, то, естественно, об этом и не догадывался.
И уже почти совершенно случайно узнал я недавно, что по расчетам специалистов Федеральной службы геодезии и картографии России, именно село Загоскино является географическим центром Пензенской области!...
В феврале 2007 года в 117-ю годовщину со дня смерти полярника, исследователя Аляски, морского офицера Лаврентия Загоскина всемирно известный красноярский (именно красноярский!) путешественник Фёдор Конюхов приехал в Пензенскую область для открытия мемориальной доски на стене сельской школы, в которую давно уже превратился тот самый «барский дом»…
Странные, волнующие душу наименования рек и поселений полуострова Аляска звучат со страниц классического произведения российской географической науки, труда Загоскина «Пешеходная опись»: Юкон, Квихпак, Нулато, Кускоквим, Селкирк… Эхом отзываются им в моей памяти имена рек, озер и факторий заполярной земли Тасу-ява, куда не раз заносила меня судьба: Тибей-сале, Мессояха, Сыраяха, Ямбто, Турхуты-Харвут…
Вот уже третий десяток лет живу я возле центра России, в том самом городе, где покоится прах другого известнейшего путешественника, уже в наши времена более прославившегося не столько славными делами в далекой Русской Америке, сколько прекрасной романтичной, печальной историей любви. Речь идет, конечно, о командоре Резанове и его верной испанской невесте Кончите. Ему не довелось, подобно Загоскину, дожить до преклонных лет, но память о нем осталась. И то место, где лежит теперь командор, посыпали недавно землей, привезенной с могилы его возлюбленной. А землю с его могилы доставили к ней…
Каждое деяние далекой эпохи эхом отражается на судьбах грядущих поколений. Кто знает: не станет меня, и, может быть, через многие-многие годы вдруг чья-то юная душа так же вздрогнет невольно. И впервые возьмется мальчик за топор, гвозди и доски. И соорудит из них свой первый в жизни плот. И спустит его на воду.
И невдомек ему будет тогда: кто я был таков и зачем был… Да и неважно это, наверное, совсем неважно, когда там, на самом горизонте снова белеет парус.
ПОСЛЕДНИЙ ПОКЛОН (воспоминания о )
«Эльдару Ахадову с поклоном и на добрую память
Виктор Астафьев, 14.02.2000г.»
( надпись на книге)
Мысль записать то, что сохранилось в моей памяти о встречах с Виктором Петровичем, появилась у меня практически сразу же после известия о кончине великого русского писателя. Да, всё никак не мог заставить себя собраться, только теперь, спустя несколько месяцев после похорон…
Каким же он запомнился мне? Весёлым. Его жизнерадостный от сердца открытый смех помню очень хорошо. В декабре 1995 года в помещении редакции литературного журнала «День и ночь» от всей души развеселил его мой застольный рассказ о первом знакомстве с Сибирью. Беседовали мы довольно долго, Виктору Петровичу кто-то пытался напомнить о времени, да он всё отмахивался. Впрочем, я и сам, увлекшись своим рассказом, сгоряча так и не заметил сновавших вокруг нас телевизионщиков. Только после, уже дома – увидел фрагмент нашей беседы с Астафьевым по телевизору. Видимо повествование о моих приключениях пришлось ему по душе: отборного коньячку по ходу дела он улыбаясь подливал сам… Ещё от той нашей встречи у меня сохранилась первая подписанная самим писателем книга.
Помню Виктора Петровича взволнованным и растроганным. Это было на церемонии посвящения в лицеисты одаренных ребят из Красноярского литературного лицея. Вокруг писателя всегда вращались разные люди: чиновники от литературы и просто чиновники, литераторы, которым что-нибудь нужно было от него, просто восторженные поклонники и поклонницы. Быть назойливым – не в моем характере. От того, что ни разу я не навязал ему своего присутствия, непосредственное общение с ним, было для меня бесценным, ибо случалось оно только естественным ненамеренным образом. А в тот раз наши места в актовом зале дома Союза Писателей случайно оказались рядом: он поздоровался и присел справа возле меня. Выступления юных лицеистов, церемония их награждения, посвящение в лицеисты новичков и само вручение ученических билетов ребятишкам – дела, которыми в тот день пришлось отчасти заниматься и самому Виктору Петровичу, всерьёз взволновали его. У него было доброе отзывчивое сердце…
После того, как молодежь ушла, на чаепитии с Виктором Петровичем осталось несколько красноярских писателей и педагогов литературного лицея. , Сергей Задереев, Марина Саввиных, ещё несколько человек. Рассказывал он тогда о том, как разные политически ангажированные местные и московские организации постоянно обращаются к нему с просьбами высказаться по тому или иному событию, поддержать их позиции, и о том, как он устал от всего этого, постоянно отказываясь участвовать в этих сиюминутных игрищах…
Ещё помню великого писателя огорченным до глубины души после заседания писательской организации, на котором как-то разом вылезли наружу все накопившиеся противоречия, взаимные обиды, обнаружился раскол в писательских рядах…
Виктору Петровичу было уже нелегко ходить. Он вышел, опираясь на палочку, встал перед всем обществом и в качестве аргумента против раскола организации зачитал отрывок статьи Валентина Курбатова. Я помню его резкий и гневный голос в тот вечер.
А ещё я помню Астафьева одиноким. Это было после торжественного праздничного концерта в Большом Концертном Зале города. Концерт был посвящен двухсотлетию со дня рождения другого великого русского писателя и поэта – Александра Сергеевича Пушкина. В зале присутствовали потомки Пушкина со всего мира, было множество людей из местной и приезжей культурной элиты общества, руководители города и края. И вот по окончании действа, когда народ стал расходиться, получилось так, что я поотстал от схлынувшей уже из зала толпы, увлекшись беседой с одним из потомков Александра Сергеевича, приехавшего из Иркутской области. В холле было уже наполовину пусто, когда я неожиданно для себя заметил впереди одинокую фигуру опирающегося на трость, медленно и тяжело идущего пожилого человека. Это был Виктор Петрович Астафьев. Помню, как поразила меня эта одинокость, тем более удивительная при том обилии людей бомонда и временщиков разного толка, которые постоянно вились вокруг!.. Никто не предложил ему помощи, никто вроде как… не заметил его! При том ажиотаже вокруг его имени, который ощущался все время, это было невообразимо, но… Он был ОДИНОК. И ни одна живая душа этого не заметила в тот ликующий праздничный день.
Помню нашу с ним короткую беседу в день Победы. Мы сидели рядом на одном бежевом диване в кабинете председателя писательской организации. Он пригубил вина за ту самую Победу, за которую заплатил когда-то собственной кровью, и сидел, тихий, задумавшийся о чем-то, о своём…
Все знали, какую тяжелую борьбу вел он в то время со своими болезнями, как держался на одном только своём несломленном великом духе. Мне захотелось как-то приободрить, поддержать Виктора Петровича. Я спросил у Астафьева насколько интересно ему жить в нынешнее время, когда каждый день приносит что-то новое в жизнь общества, страны и мира в целом. И вдруг услышал в ответ совсем не то, что ожидал… «Нет,» - сказал Виктор Петрович, - « Всё уже было в моей жизни и ничего интересного или нового, кроме давно мной ожиданного и предвиденного не будет. Одно только меня радует по-прежнему: Это когда солнышко утром восходит и птички поют…» И столько было мудрого спокойствия в этих его словах, что запомнились они мне с той поры на всю жизнь.
Я не знаю: читал ли Виктор Петрович мою книгу, которую я передал его супруге Марии Семёновне, заглянув однажды в их всегда гостеприимный дом в Академгородке. Надеюсь, что успел полистать, Он тогда лежал в больнице после очередного кризиса. Мария Семёновна поблагодарила меня, участливо спросив о трудностях с финансированием издания поэтических произведений. А книга называлась – «ВСЯ ЖИЗНЬ», в память о той нашей беседе с Виктором Петровичем.
"МНЕ НЕЧЕГО СКАЗАТЬ ВАМ НА ПРОЩАНЬЕ..."
«Я пришел в мир добрый, родной и любил его бесконечно. Я ухожу из мира чужого, злобного, порочного. Мне нечего сказать вам на прощанье. Виктор Астафьев.» Это полное содержание короткого завещания нашего земляка. великого русского писателя Виктора Петровича Астафьева. Больше в нём не было ни слова. Обычно так обращаются, уходя из мира сего, лишь те, кто решил покончить с собой. Или кого довели до такого состояния…
54 миллиона выделили в этом году на помпезные празднества по случаю 80-летия Виктора Петровича. И некому напомнить теперь о том, что не сам он умер, а залюбили его насмерть всякого рода чиновники, бизнесмены и прихлебатели, небрежно за спиной именовавшие писателя пехотой, не то что миллионов копейки не давшие на краевую писательскую организацию. Ни тогда. Ни теперь. Никто не напомнит, как «народные избранники» наши отказали ему в пенсии - ему, принесшему всемирную литературную славу нашему краю, ему, фронтовику, кровь свою проливавшему за Родину, ему, смертельно больному, но… всё ещё живому. В том-то и вина была его - что живой. Вот умер и, пожалуйста, сколько хочешь миллионов получи, и хвалебных слов от кого попало не меряно!
Не нужен богатеям и власть имущим живой творец. Не выгоден. В том-то и беда его. Всем хорош можешь быть, но, коли живой, недостаток этот все твои плюсы перекрывает!.. Был бы жив Виктор Петрович, поделился бы с писателями-земляками дарованными миллионами всенепременно, да, только.. не дали б ему тогда ничего такого. А землякам-писателям – тем паче смерти…
Никто не напомнит теперь, как даже на похоронах сановные особы и чинуши близко не подпускали ни к отпеванию, ни к поминкам ни одного из собратьев по перу - земляков нашего Петровича. Было много высокопарных и громких слов о покойном и о русской литературе, множество столичных знаменитостей красиво постояло возле
скорбного гроба, зарабатывая на смерти Виктора Петровича политические очки, в то время, как именно русских литераторов-красноярцев, земляков писателя оттеснили и оттёрли подальше: в церковь их не пустили вообще, оставили мёрзнуть на морозе, а на поминках они сидели в самом дальнем углу чтоб никто их, как приблудших дворняжек, не видел и не слышал.
Любят у нас писателей исключительно бездыханными почему-то. Видимо, по принципу: «Хороший индеец – мёртвый индеец». Особенно власти российские: ну, просто обожают мёртвых, так ведь удобнее, надёжнее: мертвецы не возразят, не усовестят, промолчат, что бы о них ни сказали, как бы ни примазывались к их памяти и славе.
Мёртвого можно спокойно изобразить таким, каким он при жизни не был никогда, на нём можно сделать бабки, заработать имидж, он ведь всё равно смолчит, какое бы шоу с распродажами ни устраивалось. Построенная в Овсянке, на родине Астафьева «потёмкинская деревня» - не памяти писателя служить предназначена, а привлечению туристов-иностранцев и зарабатыванию на них денег в стиле «рашен-кантри» : а-ля балалайка-водка-медведи, крашеные бабы в кокошниках, ряженые в театральные порты мужички «под комаринского», самовары, деревянные ложки и прочая атрибутика дешёвенького магазинчика для дурачков интуристов. При чём здесь память о великом писателе? Назовём вещи своими именами: здесь собираются заколачивать бабки, размахивая покойником, как флагом, люди – никакого, даже самого приблизительного отношения к литературе не имеющие!
Что уж говорить о тех, кто никогда не был в числе именитых…17 апреля сего года, во время открытия краевого конкурса Король поэтов, проводившегося в конференц-зале СибГТУ, было оглашено решение оргкомитета об издании дополнительно к книгам победителей этого состязания первой книги стихов Александра Василевского. А чуть раньше, 29 марта, в выставочном зале по адресу Красноярск, пр. Мира, 56 открылась персональная выставка работ красноярского художника,
профессионального графика-дизайнера Александра Шедченко. Выставка была приурочена к 50-летию со дня рождения живописца. Одновременно с этим был издан первый красочный персональный альбом художественных работ Александра…Безусловно, все эти события можно было бы отнести к разряду счастливых и для художника Шедченко, и для поэта Василевского. Если бы не одно но… Они сами никогда не
узнают об этом. Потому что их нет. Оба они покончили с собой: Василевский в 2002, а Шедченко в 2003 году.
Причем, художник Шедченко так и не имел за всю свою жизнь ни одной персональной выставки, не видел ни единого изданного альбома работ, а поэт Василевский никогда не держал в руках ни одной своей книги. Увы, из года в год, изо дня в день подлинных творцов не видят и не слышат в упор, да ещё и унижают, тычут, как малых котят носом: «Всяк сверчок знай свой шесток» , «Не высовывайся» , «Ты никто и звать тебя никак» , «Если ты такой умный, то почему такой бедный?»
«…И обратился я, и видел под солнцем, что не проворным достаётся успешный бег, не храбрым победа, не мудрым хлеб, и не у разумных богатство, и не искусным благорасположение…» - сказано о том в Библии.
В годы, предшествовавшие трагическому уходу из жизни, Саше Шедченко приходилось зарабатывать себе на хлеб рисованием этикеток для водки, а безработному Саше Василевскому собиранием грибов и ягод в лесу, чтобы хоть как-то прокормиться… Где ж вы были тогда, «эстеты» и любители прекрасного? Почему не спасли, не поддержали теплым словом, цена которому жизнь человеческая?!
Ребята! И как же нужно было вас достать, чтобы вы решили уйти из жизни, которую так безумно любили! А вы ведь любили эту горько-сладкую жизнь - до последнего дыхания, в этом меня убеждают вновь и вновь искренние строчки Александра Василевского:
«Рассвет над парящей долиной
Играет пером пелены…
Здесь горные скалы, вершины, -
Как замки былинной страны…
Здесь будто покрыли заставы
Туманом укутанный край,
А рощи, боры и дубравы
Приветствуют утренний рай!
Сибирские пенные чащи
Пылают в пурпурных лучах…
Я - русский, а значит - пропащий!
Пропал я в таёжных лесах!
Я слился с белками Саяна,
Уснул под брусничным листом,
Я - берег бушующей Маны,
Я - камень безмолвный на нём.
Я - в капле росы, я в дождинке,
В восходе над бурным ручьём,
Я - в каждой дорожной пылинке…
Я - русский! И это - мой дом.»
Простите нас, Саша Шедченко и Саша Василевский… Простите нас, Виктор Петрович. Простите нас, все, кто ушёл… Низкий вам поклон за всё, что вы для нас сделали. И мне вам тоже нечего сказать теперь, потому что нечем оправдаться. Мне стыдно. За всех нас!
село Овсянка, Красноярский край, 2004 год.
СТИХИ ЭЛЬДАРА АХАДОВА
Не осуждайте никого,
Оставьте пыл ожесточенья…
В тот час, когда больней всего,
Найдите силы для прощенья.
Уймите ярость грешных фраз,
В сердцах отмщенья не храните
И всем, кто не прощает вас,
Их непрощение простите…
Я знаю, это – горький труд,
Мне много раз казалось: тщетно
Прощать, когда тебя клянут
И унижают безответно.
Душа раскрытая навзрыд
С обидой каждой тяжелеет…
Но всё пройдёт. И Бог простит.
Он всех простит и пожалеет.
6 ИЮНЯ
«И буду долго тем любезен я народу,
Что чувства добрые я лирой пробуждал,
Что в мой жестокий век восславил я свободу
И милость к падшим призывал…»
Зал был наполовину полон
Ещё наполовину – пуст,
Когда меж потолком и полом
Стихи читались наизусть.
Как животворные потоки,
Которых вплавь не пересечь,
Сияли пушкинские строки,
Текла торжественная речь.
А рядом, за прикрытой дверью,
Гремела музыка с утра,
Там ряженая в пух и перья
Толпа несла своё «ура»,
Хрипели тучные игрушки,
И ухмылялся карнавал
Под небом, где родился Пушкин
И милость к падшим призывал.
СЫН
Сложная, разная, грешная,
Жизнь моя, гасни и стынь:
Плачет жена безутешная,
Болен мой сын.
Ужас по клетке по лестничной
Шествует, хрипло дыша,
Плачет мой сын пятимесячный,
Криком исходит душа.
Кашляет долго, кровиночка.
Стонет, родимый, во сне.
Сын мой, сыночек мой, сыночка!..
Рученьки тянет ко мне.
Мой дорогой, мой единственный,
Как тебе, милый, помочь?"
Выстрадай хворушку, выстонай
Эту проклятую ночь!
Завтра сквозь окна больничные
Солнышко бросит лучи.
Здесь, мой хороший, отличные,
Здесь золотые врачи.
Ты же бесёнок отъявленный!
Ты же, мой мальчик, силач!..
С мамой в больницу отправленный, -
Спи, успокойся, не плачь...
В дом возвращаюсь покинутый
И, - обжигает всего:
Там. на полу, опрокинутый,
Плачет тигрёнок его.
Снег идёт.
Не помню в день какой и год
Из детства раннего, в котором
«А снег идёт! А снег идёт!» -
Мы у окна кричали хором:
Шёл снег, стояли холода,
От ветра что-то дребезжало.
Ты на руках меня тогда
С улыбкой бережно держала.
И мы кричали: «Снег идёт!»
Так радостно и простодушно,
Что он с тех пор который год
Всё так же падает послушно.
И всякий раз в канун зимы
Едва ветра затянут вьюгу,
Мне снова чудится, что мы
Кричим с тобой на всю округу...
Был тихим нынешний рассвет,
Лишь сердце с полночи щемило…
«Её на свете больше нет,» -
Сестра мне утром сообщила.
Но только телефон умолк,
Как снег пошёл повсюду снова.
…Хотел я крикнуть… и не смог.
И выдохнуть не смог ни слова!
Летит, летит весёлый снег,
Кружит и падает, как эхо…
Неправда, что тебя здесь нет.
Смотри, родная,: сколько снега!
ОТРЫВОК ИЗ «ДЕРЖАВНОГО ПАНТЕОНА»
Песнь тридцатая
В стране сожжённой, данью оскорблённой,
Где правит князь, врагами ослеплённый,
И пахнет кровью почерневший снег, -
Униженный, растоптанный, убитый,
Слезами материнскими омытый
Встаёт из мёртвых русский человек…
ВАСИЛИЙ II ВАСИЛЬЕВИЧ ТЁМНЫЙ
Ему от роду было двадцать пять,
Когда митрополита Исидора
В Успенском храме всенародно ересь
Он гневной речью страстно обличал.
Рек Исидор о единенье с папой:
Вот, дескать, флорентийского собора
Артикулы гласят уже об этом…
«Ту веру православную, с которой
Отцы и деды шли на смертный бой,
Как можно в миг единый променять
На папские посулы и похлёбку?!
Как можно Божьей Матери глаза,
Что с образов слезоточа спасали
От гибели и разрушенья Русь,
Вдруг позабыть, склоняясь раболепно
Пред алтарями западных витий?!
Тогда отца и мать свою забудьте!
Забудьте имена детей своих
Им православьем данных при крещенье!»
Василий не кричал, душа сама
Его в соборе в этот час кричала.
Внял речи княжьей православный люд…
Отправил князь умелых воевод
Чтобы Литвой захваченные земли
Вернуть державе русской, только сам
Тем временем Ордою был разбит
Под Суздалем и в плен захвачен ею.
Под стражей был он вывезен с Руси.
Когда за князя выкуп был получен,
Униженный вернулся он в Москву.
И здесь над ним злодейство совершилось.
Боярина Шемяки приказаньем
Василий схвачен был и ослеплён.
И вот лишенный зренья и престола,
Истерзанный врагами русский князь
Свезён сначала в Углич, а затем
И в Вологду на выселки с семьёю.
Но, надругавшись над великим князем,
Враги его не чаяли, что он
Ослепший и осмеянный сумеет
Вернуться вновь в престольную Москву!
А он сумел. И правил много лет!
Восточных патриархов не спросив,
Митрополитом сделал он Иону,
Который за усердье и молитвы
Причтён к святым. Не ведали враги,
Что князь слепой державу приумножит
Землёй можайской, что его войска
Ударом мощным Русу одолеют
У Новгорода отобрав её…
И боровское княжество Василий
К земле московской присоединил.
Таким был князь, лишившийся очей,
За что и прозывался всюду – Тёмный.
