Вадим Могильницкий. Стихи разных лет

М. М.

Вадим Могильницкий

СТИХИ РАЗНЫХ ЛЕТ

* * *

Над скукой серых крыш, на старом виадуке

Уходит вдаль сентябрь по улице Гаванной.

Чуть тронут охрой сад. За молом, из тумана,

Как весть иных времен, гудков причальных звуки.

Из-под ворот вода течет, скрываясь в люке,

И в воздухе разлит Привоза запах пьяный.

В распахнутом окне над дремлющим платаном.

Томится саксофон о чьей-то сладкой муке.

А осень по дворам, роняя плащ, ступает.

Взойдет на мост… вздохнет – и медлит в ожиданье.

Вот лист слетел, кружась. Душа моя нагая!

Каким томишься ты предвестием, предзнаньем

Грядущих лет и зим… Они здесь где-то, рядом.

И промелькнут как лист, что проводил ты взглядом.

* * *

Вновь сентябрь. И вновь порой

Среди туч и мглы унылой

Нам, как детства отзвук милый,

День подарен – вот такой.

Небеса уходят ввысь,

В их сияньи тихо, строго

Над разъезженной дорогой

Клены в ризах поднялись.

Дымом дальнего костра

Тянет в воздухе нагретом,

И белье среди двора

Подсыхает, будто летом.

Дозревая, как вино,

Пахнут яблоки на полке.

Моет женщина в футболке

В бликах радужных окно.

В лес, скорей!... Там бродит Осень

Меж ветвей, стволов и трав,

Словно что-то потеряв,

По полянам, среди сосен,

Где озер небесных просинь

В кронах сомкнутых дубрав.

Оглядит свое жилье –

И уходит молча, тенью.

В тихой поступи ее

И прощанье, и прощенье…

А вокруг – лазурь и медь,

Зелень, золото, рубины.

Алым пламенем рябина

В небо хочет улететь,

Но, смущаясь, медлит – ждет

Здешней славы запоздалой –

Несказанной, небывалой

Всей красе своей в зачет.

И заоблачным хоралом

Светлый день над ней плывет.

И печальным, горьким, малым

В мире бедствий и невзгод

Душам нашим весть дает:

Счастье есть для них на свете –

Жить, дышать вот этим днем.

Вспоминай, мой друг, о нем

В будущем тысячелетье.

Сонет в форме вальса

Сыграй мне Шопена, не нынче – так завтра,

Не завтра – так скоро, не скоро – так после.

Трава пожелтеет, нахмурится осень,

Приснится далекая речка Утрата.

Туда мы с тобою умчимся когда-то,

Где кружится в вальсе забытая осень,

Последняя осень – над речкой, над садом,

Над лугом, над стежкой меж сжатых колосьев.

Сыграй мне Шопена! Ну, пусть не в шестнадцать,

Так в двадцать – хоть в сорок, хоть в тысячу – ладно?

Лишь звук – и светлеет: уходит досада,

Осенняя слякоть – то слезы, то счастье,

И в вальсе последнем над речкой Утратой

Последние листья кружатся, кружатся…

После дождя

Очистилось небо от туч,

И солнца легла позолота

На речку, на лес, на болото.

Как ласков полуденный луч!

Все горлинка кличет кого-то…

Щемящая, старая нота,

От детства утерянный ключ.

И стог за оградой пахуч.

Так тихо. И так далеко ты!

Усни, мое горе-забота,

И памятью сердце не мучь.

Перед закатом

Садится солнце над лесом,

А я у стеклянной двери

Считаю его отраженья:

Одно, и два, и три.

Садится красное солнце

Над лесом, над домом чужим,

Куда входил я когда-то,

Где был когда-то любим.

О, памяти смертная мука!

Закат осеннего дня.

Пусть завтра взойдет оно утром

И не увидит меня.

О, слова последнего рана,

Смертельней всех ран на земле,

Разбитое на осколки

Солнце в вечернем стекле.

Майская метель

Кружит метель, гуляет во дворе

В слепой игре, в неправедной поре.

Скамейки, крыши, плечи и платочки,

И первые зеленые листочки –

Все в белой вате, точно в декабре.

Кружит метель, танцует во дворе.

Пурга, мороз. Горюет садовод.

Подумать только: май! – и как метет.

В узорный вихрь сплетаются снежинки.

Весна ль справляет по зиме поминки?

Иль воротился спьяну Новый год?

Метет метель, без устали метет.

А может, перепутали все мы.

Весна пришла не в срок – среди зимы,

Трава очнулась, проросла под снегом.

И первых листьев молодым побегом

Оделся сад средь вьюжной кутерьмы.

Цветет весна не в срок, среди зимы?

То ль в прошлый май иль весен сто назад

Случился – снился этот снегопад,

Светился из сугроба куст зеленый,

Искал лопату дворник удивленный,

И леденел под стужей чей-то сад.

Все так же – год ли, тысячу назад.

Несбывшееся

Под линялым неба ситцем

Рдеет кромка алая.

И за лесом спать ложится

Солнышко усталое.

Где оно проводит ночи,

Не узнал ни разу я.

Мне и днем светить не хочет

Солнце ясноглазое.

Кто-то видел, кто-то знает.

Чей-то голос слышится…

Входит, двери затворяет,

Смотрит – не надышится.

Чье-то сердце к двери этой

Накрепко привязано,

Кто взойдет – зимой и летом,

А кому – заказано.

Где то солнце, где те дали,

Ранний свет малиновый?

Как встречали – привечали

Медом да рябиною.

С кем гуляли, где бродили

Под звездой высокою?

Проводили – угостили

Лебедой-осокою.

Свет вечерний, ангел тихий.

Голубое платьице.

Шел по свету – вышел лихом

Годик восемнадцатый.

Гаснет солнце, гаснут дали.

Ночь с зарею сходятся.

Утоли моя печали,

Мати-богородица!

Баллада о субботнем трамвае

Суббота, суббота, суббота!…

Летят по проспекту машины.

На них разноцветные ленты.

И золотом кольца сверкают.

Мотает шары голубые

Летящий навстречу им ветер –

Стремительный, плотный, упругий;

И в ужасе глазки тараща,

Под газовой белой вуалью

На бамперах куклы сидят.

Суббота, суббота!

Летят по дорогам машины,

Увозят счастливых влюбленных

Навстречу желанному счастью,

Навстречу объятьям и ласкам,

Неведомой жизни навстречу.

Родные, друзья и подруги

В тревоге, в улыбках, в надежде,

В нарядах приличных и скромных

Выходят – и с ними идут

В торжественный зал, где встречают

Их чинные, строгие люди.

И чинные, строгие люди

Слова произносят по чину,

Их мужем – женой нарекают,

Желают им долгого счастья.

Вот кольца на блюдцах несут.

Фотографы здесь суетятся.

И кто-то глаза утирает.

И марш Мендельсона ликует

Привычно – и губы сухие,

До времени терпкие губы

Холодных касаются губ.

Суббота, суббота, суббота!

А где-то на улице тихой,

Поодаль от шумных проспектов,

По рельсам прямым и блестящим,

Под солнцем сентябрьским неярким –

Без лент, без шаров, без колец –

Трамвайчик бежит деловито.

Звенят осторожно звоночки.

И входят в него и выходят

Куда-то спешащие люди,

Кто весел, а кто озабочен.

Сойдут – не взглянут, не приметят

Двоих, что в трамвае том едут

И тоже не видят – других…

Глаза их глядят друг на друга,

Светлы и нездешни их лица,

Как лики с иконы сошедших,

Повенчанных тайной влюбленных,

Самим им неведомой тайной –

Извечною тайной двоих.

И, за руки взявшись, выходят

В трамвая открытые двери,

В те, настежь открытые, двери,

Где рельсы и гладки, и прямы.

…Уже – не сойти, не свернуть.

Суббота, суббота…

Но кто-то там – тень или призрак,

Безумный и жутко нелепый,

А, может быть, попросту пьяный,

Иль дико рассеянный малый –

Кидается наперерез…

Звон стекол и тормоза скрежет.

И в ужасе вскрикнет невеста,

Руками лицо заслонив.

Жених, побледнев и нахмурясь,

Возьмет ее руки: ну, ладно,

Какому-то… жить надоело.

Больной идиот, сумасшедший.

В субботу – так видно пришлось.

Кому-то все это приснилось.

Кому-то привиделось это

Картинкой на старом портрете,

Пятном на молочном экране,

Гудком в предвечернем тумане.

Кому-то прибредилось лично

На койке в палате больничной.

Ночной ли порой одинокой,

В дневном ли тоскливом похмелье,

На той остановке далекой,

Где в сумерках ждут и доселе,

По листьям осенним ступая

Ушедшего в безвесть трамвая,

Ушедшего в вечность трамвая

Усталые хмурые люди.

И ходят, и ищут в печали

Того, что не там потеряли,

Без сна, без рассудка, без толку,

Как в скошенном сене иголку.

И странно спокойны их лица,

И знают, трамвая не будет.

И осень безумная длится,

И странно спокойные люди

Не знают, не спорят, не судят –

Лишь ищут усердно чего-то

После воскресенья в субботу.

В субботу, в субботу, в субботу…

Сентябрь в Москве

Умчался поезд и вдали затих.

За насыпью чернеет перелесок.

Киоск. Платформа. Желтый свет подвесок.

Асфальт намокший в листьях золотых.

Домой. Дорожки, лужи. Зябнет куст.

Вдали маячит зонтик одинокий.

Продрогший сквер безлюден, тих и пуст.

Уходят ели в сумрак невысокий.

В верхушках елей тусклый небосвод.

Сочится, гаснет вместе с днем минувшим.

И в тишине, над городом уснувшим,

Всю ночь неслышный, мелкий дождь идет.

Ноктюрн

Не надо, не надо о старом.

Что было – пустыня осталась.

Не будем, не надо.

Пустыня.

Туман и прохладу наутро

Морозная ночь обещает.

Луна, как рогалик,

Над городом спящим повисла.

Проспект коромыслом изогнут.

И сохнут, и стынут

Апрельские лужи.

(Минувшего слезы).

И ветер

Не помнит, что ищет меж веток.

И кто-то на свете

Не тужит, что всеми покинут,

Забыт и простужен

Желтеющий месяц,

Рогалик полночный…

Все смотрит озябший рогалик,

Как вдаль по проспекту,

Светящейся строчкой

Грибы-фонари убегают

В морозную полночь куда-то.

Не надо о старом. Не надо.

Галуа

Когда туман речной редеет на озерах,

Не привелось ли вам в рассветный лес войти,

Где щебет первых птиц и влажных листьев шорох,

И тело, на траве простертое, найти.

Всю ночь он здесь лежал. И не пришли за ним

Ни друг, ни брат, ни мать. И этого рассвета

Уже не видит он. И день начала лета –

Его последний день.

Давайте помолчим.

Найдут слова потом. Для новых поколений

Откроют дар его, непостижимый гений…

А мы его в траве, лежащего нашли

Под пологом лесным, под колоколом вешним.

О, грустный мальчик мой! Жилец звезды нездешней,

Затерянной в ночах безрадостной Земли.

Толстой

Седое солнце среди туч косматых

Глядит на дол. Что нужно солнцу от меня?

И зимним небесам? И нищим деревням?

И стынущим кустам на дальних бурых скатах?

Седое солнце за лесом садится.

О, мука мук! Зачем осталась ты, одна,

Зовущая на снег невспаханной страницы

Бросать извечных слов литые семена?

Не шутка – этот мир. Не выдумка, что снится

Досужим мудрецам. Но сказано давно

О том – и до меня. А нынче – решено:

В минувшем – солнце, снег… слова, столетья, лица,

И ты, о мука мук! – Шагнуть, увидеть дно…

И – сразу, набело – последняя страница.

Bunte Blatter

Вот снова с мартом мы наедине.

Закат студеный плещется в окне.

–  Чего тебе, душа? – Хозяин знает.

Щелчок, отвод. Зеленый глаз мерцает.

И первый звук, рожденный в тишине

(Так лист из почки влажной возникает)

Причастьем Nicht zu schnell, mit Innigkeit,

Как в первый раз, сжимает горло мне.

О, музыка! Как учишь ты любви!

Всегда ты близко – только позови.

Средь тьмы ты – ясность, в ясности – загадка.

Безгневна горечь, сладость без измен.

И ничего не требуешь взамен…

– Одной лишь жизни. Враз – и без остатка.

Прогулка

С утра все сеется дождик

И по небу тучи бегут.

Уйду из дому скитаться

Куда глаза поведут.

Намокший асфальт безлюден,

Машины мчатся стремглав.

Сверну – побреду по полю,

Тропинку вдали увидав.

Такая мелькнет, бывало,

Тропинка в вагонном стекле –

И сладко в сердце качнется

Тоска всех дорог на земле.

И что-то на миг качнулось

В остывшем сердце моем,

И будто издали кто-то

Неслышно позвал: "Пойдем!".

В стороне озерко дымилось

Тропинка все шла – вела,

И вдруг мы с ней очутились

На краю глухого села.

На улице Восходящей –

Чудной там народ живет:

Встречает майский праздник

И водку стаканами пьет.

Собаки дремлют, не лают,

Две девки, пьяные вдрызг,

Бесстыдную песню орали

Под пьяной гармоники визг.

Еще повстречался сказитель –

Очень плохо стоял на ногах.

И мальчик с рублевской иконы,

В резиновых сапогах.

Стоял я, к стволу прислонившись,

В осиновой роще сырой.

Сороки кричали на ветках,

И пахло талой водой.

Перезимовавшей рябины

Желтела гроздь надо мной,

И стало мне жаль свиристелей,

Что сюда не летали зимой.

И жаль еще было чего-то…

А дождик меж тем утих.

Не рассказал я осинам,

Зачем был в гостях у них.

Настанет жаркое лето,

Трава в лугах отцветет.

И мальчик тот самый, наверно,

Сюда невзначай забредет.

И на луга, на озера

Вдруг ляжет облака тень,

И вдруг, придет ниоткуда,

Вернется тот майский день.

И вспомнится мне когда-то

И запах воды в бочагах.

И эти убогие хаты,

И капли дождя на кустах.

И мальчик тот незнакомый,

И та же в его глазах

Тоска всех дорог на свете,

Бездомности тайный знак.

(А. Тарковскому)

Над притихшей землей

Теплый стелется вечер.

Прокричал козодой,

Запиликал кузнечик.

От полей ветерком

Потянуло с дороги.

Сел на тучку верхом

Месяц – всадник двурогий.

Пахнет свежей травой,

Чабрецом и левкоем.

Тайной властью ночной

Я смирен и покоен.

Провожать ли, встречать

Это лето я вышел?

Третьей стражи печать

Ставит ангел на крыши.

Мне ли вспомнилось что,

То ли что-то забылось.

То ли – это ль, не то,

Чем дышалось, чем жилось?

В колыбелях ночей

Чистой влагой колодца

Свет нездешних очей

В душу темную льется.

Что ж ты просишь, душа,

Несказанного слова?

Помолись, не спеша,

И усни себе снова.

Дай побыть мне с собой,

Донести до рассвета

Этот летний покой,

Ласку позднюю эту.

Пахнет свежей травой.

Светит месяц двурогий.

Замириться с тобой

Нам пора бы, ей-богу.

Этих дней благодать

Не смущать, не тревожить,

Не судить, не гадать,

Чья вина тут дороже.

Правду, кривду и суд

Пополам мы разделим:

Я – твой ветхий сосуд,

Ты – на донышке еле.

Бесталанной души

Перепев безымянный…

Наши слезы в тиши

Выпил месяц шафранный.

К музыке

Вся ты – музыка. В самом заветном,

В тайновещем души уголке

Так сияешь – царишь неприметно,

Словно капля росы в лепестке.

Нет на свете тебе украшений,

Ожерелий, браслетов, колец.

Ты сама – изумленье и гений,

Дар природы, сосуд и венец.

В целом строе твоем, в каждом звуке

Непреложность и вызов судьбе,

Я зову тебя в счастье и в муке

И забвенья ищу лишь в тебе.

В простоту твоих вечных гармоний,

В потаенность ключей и штрихов,

В лабиринты сонат и симфоний

Погружаться всечасно готов.

У амвонов твоих, по соборам,

Между звездочек, лиг и фермат

С гениальным твоим дирижером

Я знакомство сводил наугад.

Под порталы прелюдий и скерцо,

В заповедный сияющий храм

Я убогое скорбное сердце

Приводил к твоим чистым стопам.

И из келий твоих и часовен

В это сердце мне звуки лились…

Но… оглох сумасшедший Бетховен:

Где ты, музыка? Слышишь? – вернись!

Хокку к картине А. Матисса

Лимонный свет над морем.

А в море – рыбка.

Сколько света у моря!..

Из Ленинградских тетрадей

Ахматовой

По тем камням, где ты ступала,

По тем мостам, вдоль тех оград,

Над сонной заводью каналов

Весь день блуждаю наугад.

Вдали от дел, забот привычных,

Не различая – явь ли, сон,

Брожу меж портиков античных

И беломраморных колонн.

Среди литых, витых, узорных

Решеток, мостиков, оград,

Над мраком плит могильно-черных,

Под вязью слов, имен и дат.

Где кони вздыбленные встали

Над серой лентою Невы,

Брожу в беспамятстве печали,

Не поднимая головы.

На тех камнях, у тех причалов

Ищу свидетелей, истцов,

Где всех разлук сплелись начала –

И не разыщешь их концов.

И на гранитном мавзолее

Прощанья вечного печать,

И не вернуться в те аллеи,

Над тем прудом не помолчать.

Там на тропинках наши тени

Скользят, не разнимая рук.

И рощи пламенем осенним

Пылают на сто верст вокруг.

А здесь туман, и чаек крики,

И скорбно смотрят на живых

Холоднокаменные лики

Безмолвных львов сторожевых.

И в вечереющем просторе

Над жизни вечной маятой

Плывет, плывет в небесном море

К тебе кораблик золотой.

У памятника Петру

Я вернулся в мой город, знакомый до слез…

(О. Мандельштам)

Эти топи да веси, свежак да плывун,

Беспросветные тучи, гранитный валун.

Над бескрайним простором простертая тьма,

Голь-равнина – Россия, топор да сума!

На костях, на кремнистой болотной крови

Зачинался здесь храм непомерной любви,

Неимоверной любви, небывалых измен.

Только что без них Русь – пытка, морок и тлен!

На твоих вековечных осенних ветрах

Сколько судеб сгоревших, развеянных впрах.

Заточенным, казненным немеряный счет,

Задохнувшимся влагой туманных болот.

Заплатившим рассудком, душой и судьбой

За свиданье с тобой, за разлуку с тобой.

В монолитном, гранитном твоем торжестве

Каждый камень вопит, каждый мост на Неве:

Отрыдать бы за них, отмолиться за всех

Убиенных, упавших в песок иль во снег,

На открытых пространствах твоих площадей,

Средь крестов-куполов, средь туманов-дождей.

Здесь стою и поныне с котомкой своей

Поседелый скиталец, пророк, иудей –

У знакомых дверей, у речных фонарей,

Напоенных бессолнечной памятью дней,

На местах довременных расчисленных встреч,

Где сходились, бывало, судьбе всуперечь,

У пристанищ последних бессрочных разлук,

Где в рассветах сторожких таящийся звук.

Звук вокзальной тоски, приторможенных шин,

Замирающий зов – весть сибирских равнин,

Монотонный, чугунный, ночной перестук…

Пашет небо бессонниц воронежский плуг.

Бороздою – в пространство, без вод и без звезд,

В безымянную ночь, безмогильный погост.

Петербургские эстампы

1

Сквозь просветы решетки узорной

Пробивается сумрак ночной.

Четко видится в выси просторной

Шпиль знакомый… и дальше – другой.

Тихо катит внизу, за оградой,

Задремавшие волны Нева.

Помолчи. Обними только взглядом

Эту ночь – пусть помедлят слова.

Не расплещут в приливе случайном,

Чем душа напиталась, как встарь.

Пусть хранят ее смутную тайну

Мост, река и погасший фонарь.

2. Дворцовая площадь ночью

Застыл в снегах зимой суровой

Оконных четок перебор.

Над твердью площади дворцовой

Ветвей заснеженных узор.

Не спит душа ее, томится,

В своем пространстве заперта.

И непроглядная таится

За нею ночи чернота.

И среди сполохов бессонных

Горит мерцающим огнем

Свеча – ростральная колонна –

В России сердце ледяном.

3. Исаакиевский собор

Что стоишь, златокудрый Исакий,

Допотопных былин богатырь?

Отзвучавших глаголов псалтирь

Затаив между ризниц, во мраке.

И стоишь, не гордясь, не таясь,

В мощной дреме и вере степенной.

И безгласна на сумрачных стенах

Вещих знаков узорная вязь.

Терпеливых подъемов круженье

К поднебесьям твоей вышины,

Где разъяты и сопряжены

Горний дух и земное тяженье.

И громаде твоей нипочем

Наших малостей тщеты и смуты.

Но грозит, обернувшись, кому-то

Темный ангел горящим мечом.

4. Эрмитаж

О, Эрмитаж! Души отдохновенье –

Самоназванье, самоотреченье,

Самовстречанье в пропастях веков!

Продетая сквозь сердце нить лучится.

Ведет от колыбели до гробницы

По лабиринтам памятей и снов.

Вся жизнь – лишь вздох, иль капля, что упала

В пролет, в разрыв несбывшихся времен.

Бьет колокол. Очнись – и все сначала…

Тускнеет мрамор фризов и колонн.

Смолкает звук небесного кимвала.

День длится – не смущен, не изумлен

Своим существованием нимало,

Глядит, забывшись, в полумрак канала,

Где арки мостовой полуовала

Двойник недвижный слитно отражен.

Старый Петергоф

Стою на обезлюдевшем перроне.

Кругом – леса, куда ни кинешь взглядом.

Взошла звезда на сером небосклоне

Над отошедшим в вечность Ленинградом,

Над Эрмитажем и над Летним садом,

Над Лаврой, над Исакием, над Смольным,

Над миром горним и над миром дольним.

– Мой ангел, где ты? Свет мой и отрада.

Мой ангел кроткий! Как звучит в тумане

Гудок усталый, вестник расставаний.

В них наша горечь, памяти привычка.

Горит звезда, одна в небесном лоне.

Спит Петергоф. И пусто на перроне.

И наша жизнь ушла, как электричка.

Февраль на Петроградской

Как потерявшийся ребенок,

Зажав в комок тоску и страх,

Душа брела одна, впотьмах…

Срывался дождь, а лед был тонок,

И в обезлюдевших дворах

Таился сумрак. Вдруг спросонок

Кричал гудок. И плыл в затонах

Средь льдин линялый зимний флаг.

И я пришел – к чужим дверям.

Душа ж осталась где-то там.

И в опрокинувшемся мире

Слепой монах играл на лире,

Качалось тонкое копье

И в сердце целилось мое.

И обмирало, и немело

Душой оставленное тело,

И я не мог ему помочь.

И ветер, прилетев с залива,

Метался за окном тоскливо

И ставнями стучал всю ночь.

На Обводном канале

Любимая! Какой здесь листопад

Зовет тебя из мест, тебе знакомых,

Вот церковь, вот река, вот крыша дома,

Где ты жила – две вечности назад.

Вернись ко мне из незабвенных лет,

Когда счастливая и молодая,

Одна ль, вдвоем – прошла ты здесь, не зная,

Что тень моя бредет тебе вослед.

Любимая, вернись! Начнем с начала.

Еще ночлег нас не позвал домой.

Еще мосты не замело зимой,

И жили, и любили мы так мало!

И ночь стоит над Обводным каналом.

Такая ночь! Что – ах, и боже мой!…

* * *

С каких камей, с каких преданий древних

Твой лик и взгляд и шаг твой занесен

В наш скорбный мир? С каких глядит икон

Твой образ детский, чистый и напевный?

Средь суеты и злобы повседневной

Затерян – не воспет, не освящен

В поэмах и холстах – таится он,

Пронзая сердце кротостью безгневной.

И где тот храм, где я б молиться мог,

Пустыня, где б душа моя искала,

Чем сбыться ей – среди Твоих дорог:

Травою, где нога твоя ступала,

Водою, чтобы пыль с нее смывала,

Молчаньем ветра, что таит твой вздох?...

Полусонница

К полночи ветер стих. И мертвая листва,

Засыпавшая двор, в окне видна едва.

На тле угрюмых туч стоит, рисуясь четко,

Под вышкой-фонарем тюремная решетка.

А в сумрачных дворах потухших окон ряд.

Как в ил придонный, в ночь забившись, люди спят.

Вот поезд прогремит – и снова тихо станет.

И слышно, как шуршат за стенкой тараканы.

И так напружишь слух, что в этой тишине

Вот-вот услышишь вздох в неведомом окне,

Далеком – дальше звезд, осенней мглой укрытых,

Затерянных в ночи и Господом забытых.

Слух обратится в явь и вновь вернется в ночь,

Которой ни вздохнуть, ни вскрикнуть, ни помочь,

В неверном забытьи, где вдруг расслышишь даже

Усталый шарк подошв ночной больничной стражи.

Пять лет спустя

1

В озерном краю, между кленов и сосен

Все бродит и бродит бездомница-осень.

По тихим тропинкам, на мертвых озерах,

Где елей верхушки в небесных просторах.

Под небом угрюмым до сумерек бродит

И ищет – и места себе не находит.

Выходит в багряном плаще не дорогу

И плачет, и кличет, и молится богу.

Глядит на холмы, где за рощами дали

Застыли в торжественной тихой печали.

Взовьется над водной равниной залива,

Где лодки уткнулись в камыш сиротливо.

И снова вернется в чертог свой узорный,

И ступит на мостик чудной, безопорный,

Откуда смарагдом да медью-охрою

Глядится из заводи чудо лесное,

Под куполом светлым, над белой колонной

Увенчанный храм-теремок семизвонный.

На прах золоченый листвы под ногами

Посмотрит, вздохнет – и зальется слезами.

Очнется, затихнет – и снова рыдает.

О чем она плачет? А кто его знает.

О счастье, приснившемся давешним летом,

О солнце, что скрылось за тучами где-то.

О том, что и мы, словно листья, по кругу

Все кружим и кружим вдали друг от друга.

Как будто не знаем, как будто забыли,

Как мы здесь когда-то друг друга любили.

Как долго, прижавшись плечом и щекою,

Над этим безмерным, надмирным покоем.

Над вечным покоем, под небом осенним,

Где справит без нас уж зима новоселье.

Над нашей судьбою, над нашей бедою

Лишь ветер бездомный затужит, завоет.

А мы, в одиночку, кружною дорогой

Вернемся в заплаканный край наш убогий.

И будет меж нами, от жизни до смерти,

От осени этой – лишь листик в конверте,

До срока истлевший в безмолвных просторах,

В осенней стране, на уснувших озерах.

Где мы на ветру, на лесном раздорожье

Доныне стоим – и проститься не можем.

2

Пойдем, мой друг, зову тебя, пойдем!

Я уведу тебя в зеленый дом.

В нем все светло и все тебе знакомо.

Здесь дождь ворчит, что ты ушла из дома,

И снишься ты березам над прудом.

Я уведу тебя в зеленый дом.

Как славно в нем с тобой мы заживем.

Как, памятью шаги твои лелея,

Здесь ждут их, молча, рощи и аллеи,

И мост, и луг, и дальний бурелом.

Как сладко мы с тобой здесь заживем!

А без тебя нет радости мне в нем.

Трава пожухла, подмерзают лужи.

И лист иссох, он за тобою тужит,

И покосился крест над куполком.

Пойдем, мой друг! Ну, где же ты – пойдем.

Я истомился за твоим теплом.

Здесь, в сговоре со мною, вся природа

Ждет, не дождется твоего прихода,

Тебе дорожки выстелив ковром.

Ты без меня была здесь, вешним днем –

Сказал мне клен. – Пусть нет мне доли в нем,

Мне все равно. Зову тебя оттуда,

Молюсь и жду – пускай явится чудо,

Пусть солнце вновь войдет в зеленый дом.

Вернись! Ты видишь – здесь уже разлад,

Мертвеют корни и стволы дрожат,

Гниет листва, и пруд заглохший в тине,

И потолки, и окна в паутине,

И дождь с утра все бредит, невпопад…

Ты не придешь. И, плача, сердце стынет.

Годовщина

Зреет негой бабье лето,

Золотится листопад.

Журавли курлычут где-то,

Все – как сотни лет назад.

На прощальный праздник этот,

Как впервые, кинешь взгляд:

Где-то радость, ласка где-то,

Лишь не там, где год назад.

Далеко от зимней стужи,

Дремлет в сердце благодать.

Кто-то, кто-то сердцу нужен,

Кто-то просит подождать.

Чей-то взгляд светло и строго

В эту осень поглядел.

Кто-то с юностью убогой

Распрощаться не успел.

С той, оплаканной дождями,

В той далекой стороне,

В облаках – над куполами,

С рощами, колоколами

Наравне – наедине.

Этой радостью беспечной,

Этой памятью больной

Чьей душе томиться вечно

Каждой осенью блажной?

Чьей обидой иль изменой –

Что из этой нищеты

Не восстанет вдруг мгновенный,

Несравненный, незабвенный

Мостик дивной красоты?

Что над серым нашим хламом,

Где развал, угар и гниль,

Не вонзится в высь над нами

Золотой небесный шпиль?

Где-то спят твои озера

И дворы твои молчат.

Каблучки твои нескоро

По камням их простучат.

Кем подаренная милость?

Чья запрятанная злость?

Где любилось, снилось – скрылось,

Что судилось – не сбылось?

И неслышно за плечами

Жизнь недолгая встает,

С непроглядными ночами,

С днями, полными забот.

И единственного слова

Ни сказать – ни домолчать.

И на всем зимы суровой

Нерушимая печать.

В этот свет из дали зыбкой,

Из последнего тепла

Ты взглянула – без улыбки.

Вся здесь рядом. Вся – ушла.

Все, как год, как век назад…

Вспоминать о том не будем.

В суете угрюмых буден

Под ногами листопад

Жизнь проходит, дни летят.

Как песок шуршит в сосуде.

А октябрьский полдень чуден,

Лишь никто ему не рад.

На тему из Байрона

Не бродить уж нам ночами…

(Дж. Г.Байрон)

Ветра вздохи за плечами,

Дождик-морось день деньской…

Не бродить уж нам ночами

По Торжковской, по Ланской.

По кофеенкам уютным

Не стоять в очередях,

Милых пальцев поминутно

Не касаться второпях.

Не томиться на вокзалах,

Не стучаться за ключом.

В электричках запоздалых

Не дремать – к плечу плечом.

Осторожными шагами

Не войти в лесной шатер,

Не пройтись над берегами

Спящих в золоте озер.

В моросящей паутинке,

На протяжном сквозняке

Не смахнуть дождя слезинки

На реснице, на щеке.

И, проснувшись до рассвета,

Затаив, напружив слух,

Не расслышать близко где-то

Легких ног замерший звук.

Эти сказки, эти были

Листьем, ветром унесло.

Как любили, что забыли, –

Снилось, былось – и прошло.

И не надо, друг, не надо

Вспоминать о них с тоской…

Что там? Холмик за оградой,

Над усладой, над отрадой,

Над утратой, за рекой,

Под осенним листопадом.

–  Год ли, век ли – день деньской…

Дождь идет над Петроградом,

На Торжковской, на Ланской.

Рихтер

На склоне лет и зим мне снится иногда

Московский старый двор, скамейка у пруда,

В сосульках радужных застывшие деревья,

Затеплившийся свет в притворе церкви древней…

Ах, март-солнцеворот!... Капель и холода.

И снится: день настал, и я пришел сюда.

И встала над землей вечерняя звезда.

И я стою под ней – с котомкою убогой,

Неузнанный Арфист… Как в прежние года

Стоял нагой Адам – и, первый, слушал Бога.

Жар перед выздоровлением

Туман, мороза кружева,

Синицы в фортку свищут.

Куда девались все слова?

Меня по свету ищут.

А я, подушек и микстур

Покинув дол унылый,

Лечу в заоблачный B-dur,

Где свет, где кто-то милый.

Где кроткий взгляд, и смуглый лик,

И голос родниковый,

Где мой язык – не мой язык,

Немой и бестолковый.

Где что забыл, что потерял?

Синицы спозаранку

Мне насвистали, чтоб искал

В полях мою беглянку.

И вот диван-ковчег плывет

В неведомое лето,

И солнце жаркое встает

Над дальним лесом где-то.

Встает над лесом, над рекой,

Над крышей-черепицей.

И пахнет сладко день-деньской

Ванилью и корицей.

И этот свет, и этот зной

Раздарен и измерен,

И ласточки полет шальной

Непостижимо верен.

Лечу – и вижу, снится мне,

Как Спас златобородый

Благословляет в вышине

Сады и огороды.

И тонкой пряжи серебром

Его укрыты плечи,

И тихим солнечным двором

Идешь ты мне навстречу.

Утешение

Опять декабрь. Еще одна зима

Стоит тоскливой гостьей у порога.

Сквозит обледенелая дорога.

Деревья наги, сумрачны дома.

Что этот мир: больница иль тюрьма?

Но, Боже… вспомни – видел ты когда-то

Больного, у окна его палаты,

Чьи дни уж сочтены? Или с ума

Сходящего в подвале каземата.

Безвинно осужденного, в плену…

Им – эту б ночь, и снега желтизну,

И хруст его, и край луны щербатый!...

Что наши боли, горести, утраты?

Им – эту б только зиму, лишь одну!...

Открытка

Нерусский текст, и глянца позолота.

Небес отверстый купол, а под ним

Весь в летнем зное, с птичьего полета –

Опасный город Иерусалим.

Мне старый друг прислал цветное фото.

Порой средь наших скучных, скудных зим

Гляжу я на него и вижу что-то

Из тех времен, когда был мир другим.

Когда не я, а кто-то, бывший мною,

В тени олив, под древнею стеною

Всю ночь Отца небесного молил.

И был еще обратный счет не начат

Утрат, уходов… И в Долину плача

Почтовый Боинг рейс не проложил.

Уходит человек. И все его заботы,

Труды и дни его уходят вместе с ним.

Гроб в лентах… чья-то речь. И рядом мы стоим

На мартовском снегу примолкшие сироты.

Ложатся в снег венки; шопеновские ноты,

Рыдая, к небесам уходят, словно дым

Над скошенным жнивьем. И снится нам, живым,

Та жизнь, что с ним ушла, и с нею наши счеты.

Уходит человек. Ладья его плывет

В страну, где нету слов – и воскресенья чуда.

Лишь на губах у нас та горечь и остуда,

Да соль в души рубцах. Нам внятен этот счет

– Тех дней и тех трудов. Нам помнить их, покуда

В свой час не возвестит Господь и наш уход.

Мандельштам

…Нет, не из гиблых тундр, засыпанных снегами,

Не от веронских рощ, от тассовых гробниц –

Из всех веков и дней, провинций и столиц

Я в город мой вернусь, здесь ночь пробуду с вами,

Чтоб к утру умереть – с речными фонарями.

Средь выплаканных впрок Кассандр пустых глазниц.

Меж храмин куполов, глядящих долу-ниц,

Где Шуберт на воде и Моцарт в птичьем гаме.

Вещей разъятый смысл – строкою, в океан,

В ваш хлеб и виноград, в тугой гомеров парус,

В упавший с древа плод, в неугасимый Фарос,

В ручей, тростник над ним… в зрачок, в гортань, в орган,

Что над Землей гудит, мехов раздувши жилы,

На страшной высоте, где братских солнц могилы.

Ночной разъезд

Бесснежный наст. Пустырь. И ветер ледяной.

Мигает семафор вдали кровавым глазом.

На юге Сириус взошел, горит алмазом,

И гладкий рельс, змеясь, спешит в туман ночной.

И вдруг, оцепенев, неведомым приказом

Вновь остановлен здесь, я замедляю шаг.

И тонкий, жалкий крик стоит в моих ушах,

И прожитую жизнь внезапно вижу разом.

И вижу дом лесной, людских скорбей приют,

И тень в дворе ночном, и смертный бег с откоса.

И свет померкший вдруг. …Зачем стучат колеса?

Куда и с чем спешат? О чем скрипят-поют?

Стою. Затем иду. Мир пуст, как будто вымер.

Бесснежная зима – под звездами немыми.

Лето 86

Степной полынный шлях. Курганы, тополя.

И горлинки поют. Ты жив, мой край забытый.

Встает в лугах туман, и зреет плод налитый,

И предвечерний свет ложится на поля.

Здесь мир. Здесь помолись. Покой тебе, Земля!

Молись и ты за нас. За разум наш несытый,

За мертвые сады над Припятью убитой,

За долгий вздох ночной под шелест ковыля.

Молись, пока мы есть. А я, глядишь, постом,

Собравши в узелок страниц истлевших ворох,

Вернусь еще сюда – молчать в твоих просторах,

Глядеть на куполок под скошенным крестом,

Где сивый твой Чумак бредет за звездным Возом

И клонит посох свой к уснувшим верболозам.

Акросонет

Март на дворе. Январь минул давно.

Открылся день и просветлел нежданно.

Я вспомнил имя светлое: Оксана –

Манящий звук… В нем бархат и вино,

И ночь, и цвет сиреневый в окно,

Легенда, сказка. Чистый и чеканный

Античный лик. А в час тоски незваной –

Яснеющих озер прозрачных дно.

От тех озер, из сказочных тех стран,

Когда холмы окутает туман,

Стопами легкими едва касаясь

Атласных трав, уходишь ты одна

На грани зыбкой сумерек и сна,

А я зову тебя… и просыпаюсь.

Сон об украинской ночи

Оксана

И вспомнится – остывшая от жара

Ночная степь, ночные облака,

Ночной автобус, погасивший фары,

Полынь и песнь немолчная сверчка.

Спи, сердце. Знаешь, осень уж близка…

Вздохнула ночь – и снова длятся чары.

Бледнеет небо… Лебедь, Воз, Стожары…

Пространств безмерных вечность и тоска.

О, родина… Мне от тебя не надо

Ни памяти, ни ласки, ни награды.

Лишь дай души – чтоб ей была сладка

До зимних дней, до крайнего стежка

Полей твоих полынная прохлада

Под песню неизбывную сверчка.

Крымский триптих (из В. М.)

1

Как первый снег, что на висок ложится,

В небесной сини облако плывет.

И в роще лист березовый кружится.

Багрянцем осень по садам идет.

Последней лаской нежит бабье лето.

Вот год прошел. Неужто прожит год?

Пора в часы бессонного рассвета

В турнире с жизнью подводить итог.

Отложишь партию? – Отложим мысль об этом.

До Королей! Ты сделал то, что мог.

А если кто с доски сметал фигуры,

На то судья (с судьей не спорят) – Бог.

Глядит в глаза предзимья вечер хмурый.

И гниль, и цвет – все скроет белый снег.

У печки старых грез давай покурим,

Пока тепло. А там – и на ночлег.

2

Каникулы в Алуште

На каменистый пляж волна спешит, шурша.

Медведь-гора встает, как призрак, из тумана.

Здесь, среди волн и скал, веками ноет рана,

Там, вдалеке от них – и память, и душа.

Сползает с гор туман и стелется, как дым,

Как тайный, вещий знак беды неотвратимой.

Но спит гигант морской. Текут столетья мимо.

И та же тишина и свод небес над ним.

А там, у нас – пора: картошку в огород!

Как дышит пар!.. Сады – в кипящем белоцветье.

А на веранде спят твои, Украйно, дети,

И видит их Христос с чернобыльских высот.

3

Ночная тучка, с гор упав спросонок,

Запуталась в верхушке кипариса.

Луна на темя горное уселась.

Заштилело. Прибрежного прибоя

Волна мурлычет, трется, как котенок,

У ног, средь мертвой тишины рассвета.

Ливанский кедр тоскует на чужбине.

Маяк мигает вдалеке, за мысом.

Тверда, прохладна галька под ногою.

Что ждет нас завтра? – Может, знает море.

Из Суинберна

Отринув боль и гнев, гордыню и заботы,

Без жалоб и страстей живем, как в полусне,

Лишь изредка, в ночи, благодаря кого-то,

Кто – есть Он или нет – в надзвездной вышине.

Благодарим Его, что день проходит каждый,

Что не вернется в мир кто умер хоть однажды,

Что все, что было мы, – щепоткой пыли влажной

Когда-нибудь замрет на Океана дне.

Большая Чуриловская элегия

Как ветер в позднем октябре

Бесчинствует над чащей,

И нет опоры в той поре

Ни в чем душе пропащей.

А жизнь уходит, день за днем,

Чем дальше, тем скорее,

И в одиночестве своем

Покорно мы стареем.

Словно чужие, ей вослед

Глядим, почти без боли,

У сумерек последних лет

Не ждем, не просим доли.

Над прахом наших неудач,

Утрат и огорчений

Один лишь ветра вой и плач

В ненастной мгле осенней.

Как беженец – опавший клен

Застыл среди равнины.

Каких невзгод свидетель он,

Какой лихой годины?

Давно ли – день ли, жизнь назад –

В красе своей багряной

Был друг судьбе и счастью брат,

Желанный, званый, жданный!

Теперь, в беспамятстве, больной

Листвой шуршит, бормочет,

Скорей бы прочь из ледяной

Кромешной этой ночи,

Где туча смертно залегла

И в полнеба укрыла

Огни убогого села

И горние светила.

И сводит судорогой гладь

Прибрежного затона,

И не дают березам спать

Ночного ветра стоны.

Средь этой мечущейся тьмы

Чье сердце не сожмется?

В ней призрак – весть седой зимы.

Душа зимы дождется.

В ее безрадостных ночах,

В стране больной и нищей,

Душа, скажи, – где твой очаг,

Где свет твой, кров и пища?

В просветах дней, в провалах бед,

В плену людских сумятиц

Что значит твой бессонный бред

И вздор ночных невнятиц?

И что твой ад, и что твой рай,

Хвалы твои и пени?

Жива – живешь, нет – умирай

В одно из воскресений.

Под старость страсть – и смех, и грех,

И стыд – тащить на сцену.

Ты сам прочел их прежде всех

И сам сложил им цену.

Изнанкой заповедных слов –

Заболтанное имя.

И лучшей женщины любовь –

До первого предзимья.

Актерам – править ремесло

От сотворенья мира.

Едино в нем – добро и зло

(Пусть не было Шекспира).

Но ясен даже в ремесле

Один урок конечный:

Все было прежде на Земле

И умирает вечно.

И ты, усвоив тот урок,

Правдивый и ненужный

Уйдешь, уснешь – наступит срок,

Как этот клен недужный.

И тот же ветер над селом,

Над рощей безымянной

Сомнамбулический сонет

Стихи, что я не написал когда-то,

Живут одни – и снятся мне порой.

Я слышу звук, мелодию и строй.

Проснусь – лишь гул… и темень, словно вата.

Стихи-сироты, брошенные мной,

Истцы души убогой! Виновата

Она пред вами, но и ей самой

Лишь раз-два в год бывает весть… Тогда-то,

Очнувшись, слова ищет немота

И мечется, и мается тоскою,

А сон уже витает над строкою,

Сомнамбулой бредущей…

Та ли? – та.

«Земля была безвидна и пуста»…

А дальше – гул. И все укрыто тьмою.

Двойной сонет, 97-й год

Был сон – я в нем сказал слова, что никогда

Сказать не мог другим. А Вы мне объяснили

Смысл сказанного мной… Но уж давно забыли

Мы те слова и сны. Такая вот беда.

И музыка к словам исчезла навсегда.

Уходит скорбный год, и спят в своей могиле

Те, кто нам дорог был, кого мы так любили,

Там наших слов и снов – ни тени, ни следа.

Я вновь, как встарь, очнусь на зимнем полустанке.

Автобус мой ушел. Угрюмо стороной

Прошли подростки в ночь, по льду катая банки.

Подвыпивший мужик пронес под мышкой санки.

Земля уходит в сон под снежной пеленой.

– Не уходи еще! Поговори со мной.

***

Поговорить – о чем? – О чем сама ты хочешь.

Поплачь, пожалуйся. Утешить не смогу.

Но все, что скажешь мне, запомню, сберегу,

Замкну в душе. И в бедах, что пророчишь,

Останусь близ тебя, ни мыслью не солгу,

Ни сердцем. Только мглой не застилай мне очи.

Не засыпай! Пойдем в поля до полуночи

И будем там чертить диезы на снегу,

Двукрестья легкие. Тогда в морозном дыме,

Из мглы, средь тех крестов, по вьюжным небесам

Увидим – сходит в дол Господь всевышний сам,

Тех мест печальный страж с надбровьями седыми,

Которому служить и верить не могли мы,

Лишь думали: есть Он, который верит нам.

Странник

В бору, где сосна да ольшаник,

Под сумрачным сводом небес

Стоит очарованный странник

И смотрит на дремлющий лес.

На елочек ветки резные,

На кленов стволы и листву,

Как будто сегодня впервые

Он видит здесь все наяву.

Как будто сквозь донные воды,

Сквозь жизней бесчисленных ряд

Глядит на извечный Природы

Прощальный неспешный обряд.

На зелень, на пурпур-багрянец,

На тлеющий мох под сосной,

На ягоды влажный румянец,

На сеть паутинки сквозной.

И видит он листик, прибитый

Вчерашним морозцем ночным,

И белки пробег деловитый,

Мелькнувшей на ветке пред ним,

И в сомкнутых кронах просветы

Прохладных небесных озер,

И недогоревшего лета

Рябиновый вдовий костер.

Сгорать ему в долгом свеченьи

В урочный назначенный час,

Когда в этом мире осеннем

И память исчезнет про нас.

И словно уже издалека,

Из той стороны неземной

Глядит еще раз – и широко

Ступает дорогой лесной.

Уходит, простившись без слова,

Ничей не смутивши покой,

Из этого царства лесного,

От этой вечерни – к другой.

Он знает – зима уж таится

Среди буреломов и чащ,

И скоро набросит, царица,

На землю свой траурный плащ.

Лишь саваном белым коснется –

И мир онемеет лесной,

И в сон отойдет – и проснется

Неведомой, дальней весной.

…Скрывается в сумрак ольшаник,

И ели вдали все темней.

Идет очарованный странник

По тропам отчизны своей.

По весям ее и дорогам,

Свободен, незлобен и нищ,

По сонным селеньям убогим,

Вдоль пажитей, нив и кладбищ.

Идет – пропадает в просторах

Лесов и равнин вековых,

В полях, на холмах, на озерах,

В молчащих предзимьях ночных.

Земля обетованная

Кол-нидрей! Тысяч лет начала и концы

Сошлись узлом тугим на лоне сей планеты.

Отсюда шли волхвы, паломники, поэты.

Пророки, виноградари, купцы

Заполонить, объять, познать все тайны света

И вновь – вернуться вспять сюда, где мудрецы

Над Торами сидят, в ночах, пока юнцы

О женах сладостных томятся до рассвета.

Мир – тем, и тем. Лишь с памятью не сладишь.

Она, как в полусне, твердит забытый Кадиш,

Стоит себе одна… как некогда Рахиль

Стояла средь холмов… и все глядит без слова

В ту даль, где в небесах над Витебском корова

Летит к родным стадам сквозь звезд молочных пыль.

Тоска могильщика

Среди трав и погостов,

Меж поминок и тризн

Одиноко и просто

Доживается жизнь.

Здесь слова мало значат,

Речи редко звучат.

Раз поплакать – поплачут,

Помолчать – помолчат.

А кому б недостало

Напоследок словес,

Мне – налить бы сначала –

Я б в карман не полез.

Рассказал бы без спеха

И о том, и о сем,

Как разносится эхо

В переулке глухом.

Помянул бы не всуе

Кто лежит, кто забыт.

Как кукушка кукует,

Как могильщик тоскует,

Пух по ветру летит.

И, не допив последней,

Зная меру и толк,

Той недолгой обедни

Не окончив, умолк.

Чтоб последнее слово –

Словно капля в траву.

Что ж ты смотришь сурово?

Что ж – не так ли живу?

Жизнь уходит, родная,

Словно дождик в песок.

Это все, что я знаю.

Остальное – молчок.

Мимолетность

Эйкуменические сны,

Времен опасное наследство,

Не может нашу память детство

Исторгнуть из своей страны.

Там – царства в пятнах и узорах,

И катафалки за стеной,

Раскосый взгляд и жуткий шорох

В притворе спаленки ночной.

Затонувший собор

В провал шестиоктавного аккорда,

Как в мира пустоту, уходит мысль.

И вот виденьем призрачного города

Встает над водной толщей первый фриз.

Встает в непробудившемся рассвете

Собор – вот ростры, окна, мощный свод.

Всезримый, непреложный, как столетья,

Как волн прилив, как птиц свободный лет.

Качнулся свод… Чудовищно тяженье

Глубин подводных. Мгла и дальний гул.

Бесплотно – тяжело, как сновиденье,

Уходит… погрузился… потонул.

Еще толчок. Недвижна гладь морская.

Яснеет даль. Расходится туман.

Лишь слышно – долго-долго, затихая,

Звучит со дна невидимый орган.

Осенний день (из )

Господь, пора, – был день велик и долог –

На солнца циферблат набросить полог.

И вдоль долин позволить дуть ветрам,

И в небеса подняться журавлям.

Вели плодам их сон перебороть.

Дай им два жарких дня на дозреванье.

Поторопи их. И в одно дыханье.

Последний мед вгони в тугую плоть.

Бездомный ныне – дома не построит.

Отверженный – останется изгоем.

Кто одинок – тому теперь не спать,

Читать иль письма долгие писать,

И, выйдя в полночь, не найти покоя –

Бродить, томиться, листопада ждать.

***

Amata nobis

quantum amabitur nulla.

(Возлюбленная нами

как никакая другая

возлюблена не будет.)

Из чашки,

Что ты подарила когда-то,

Я выпил, и боль отступила.

Как тонко звенит твоя чашка

В конце декабря

В моем одиноком жилище.

Будто смех твой и голос,

Навеки умолкший.

Л. Г.

Гессе

Спит Земля в глубоком снегу…

Г. Гессе. Степной волк

Лежит Земля в снегу. В морозном сизом дыме

Спят рощи и поля. Спит где-то Петроград,

Сады его, дворцы… как десять лет назад.

И на сто лет вперед моя вина пред ними.

А в чем – не рассказать. Не разделить с другими

Мне той вины – молчу. Снега вокруг лежат.

Пусть каждый сам в себе несет свой рай и ад,

В Париже ли, в Твери, в Синае или Риме.

Беги же, Волк! Беги, товарищ мой седой.

Нет сил – ты потерпи. Тихонечно повой,

Когда наступит ночь, над мира волчьей скукой.

Вот – логово твое. Твой отдых. Твой ночлег.

Здесь ложью давних грез привычно убаюкай,

Приспи свою вину. Наутро – снова в бег.

Воспоминание

Взгляни в окно. – Как снег глубок и чист!

Какая память в нем и обещанье,

Других снегов и зим чистописанье,

И жизни чьей-то непочатый лист.

Взгляни… и вот идут воспоминанья

Минувших лет, далеких, дорогих,

Где я, в толпе товарищей моих,

С тепла продрогших, сонных спозаранья

Бреду до школы в предрассветной мгле

Сам – сирота на утренней земле,

Очнувшейся от зимнего ненастья.

А по-над ней – столетья, косяком…

И пахнет талый снег под башмаком

Предчувствием невиданного счастья.

Конец песни

Бывают художники личные, сверхличные

и сверхалкоголичные.

В. Софроницкий

Год за годом, по выщербленным ступеням,

Так кончается век – то ли был, то ли не был?

Хорошо лежать на чьих-то коленях

И глядеть без мысли в ясное небо.

Хорошо снежком из дома, из кухни

Вдруг уйти, исчезнуть в вечернем тумане,

И глядеть поутру на костер потухший,

Что всю ночь горел на лесной поляне.

Хорошо под знаком Девы родиться

И за Деву пасть, как во время оно.

Хорошо под старость ума лишиться,

Чтоб на тризне близкой – марш Мендельсона,

А не марш Шопена… оно бы ладно,

Чтоб одно молчанье – ни лжи, ни фальши

Лишь руки касанье – юной, прохладной

На груди припомнить… и не знать, что дальше.

Хороша ты, девочка – чистые росы.

Хороша… лишь сама ты о том не знаешь.

Хорошо умеешь ставить вопросы,

Хорошо сама на них отвечаешь.

Хороши на закате чистые росы,

Хороши на рассвете русые косы.

Не спросить потом – кто нашел, да бросил,

Чтоб ноябрьский ветер их приморозил.

Мимолетный бред предвечерней смуты

В зеркалах дневных отразится ясно.

Может быть, в голове твоей компьютер,

Но целуешь ты и сладко и властно.

Но уходишь ты – век с тобой уходит.

Мало стоят, милая, сказки эти.

На земле своей, на его исходе

Нам с тобой, вдвоем – ничего не светит.

…Хороша ты, девочка, ясные глазки.

Только в мире нынче иные сказки.

Век уходит, милая… Только тени

Остаются… Вспомнить лишь – мы ли жили?

Хорошо лежать на твоих коленях.

Только лучше, знаешь… лежать в могиле.

Пять шуточных стихотворений

Маята

Т. К.

Я простая девка на баштане.

Он – рыбак, веселый человек.

И. Бунин

Я простая Таня на диване,

Он – радист, турист и гитарист.

То в Казани милый, то в Рязани…

А на полке сохнет чайный лист…

Говорят, Казань… татарки эти –

Горячи. А я – бледна, худа.

Подсчитают бабки на Совете –

Может, не вернется он сюда.

Буду ждать, дымить «Опалом» горьким.

Не дождусь – одену кимоно,

Брошу Мишку, сяду на семерку

И поезду к Жозе пить вино.

Бесконечный экспромт

(к дню рождения)

Я так давно не ел у вас

Супов, ватрушек и колбас.

Вина с хозяином не пил,

«Опал» с хозяйкой не курил,

И с Яной не играл в ку-ку,

Ей дырки не вертел в боку,

А Мишку видел лишь во сне

(Он с бородой приснился мне).

И вспомнить некогда, как вдруг

Гитары где-то слышу звук –

Замру, остановлюсь… и лишь

Тогда: «Ты что, мой друг, свистишь?»

Но каждый год, когда апрель,

А с ним, как водится, капель,

В душе моей родит печаль

Северо-западная даль.

И тайно я вздыхаю вновь

И в сердце… именно, любовь,

А также много разных слов,

Пародий, буриме, шарад,

Поэм, сонетов и баллад –

Всего, что я вам был бы рад

Сказать без рифменных затей,

Теснится в голове моей.

А в сердце – где ж еще? – тоска,

И встреча вечно далека,

И где-то милые глаза,

И в них дрожит, ей-ей, слеза.

И с той тоской вперед и взад

Брожу я, вечно виноват,

И вновь открыткою простой

Вам шлю привет горячий свой.

. . .

Надеюсь, в следующий раз

Смогу я лично быть у Вас

И к Вашим поднести стопам

Все то…, а что, не знаю сам.

Но Вы узнаете о том,

(Чего не скажет толстый том)

Когда за праздничным столом

Я встану и произнесу,

Держа сей листик на весу:

– Я так давно не ел у вас

. . .

Восемь строк о свойствах кофе

Я написал бы восемь строк

О свойствах страсти.

Б. П.

Размолот, пересыпан, разогрет,

Горяч и свеж и полон аромата,

Желанью неизменному услада,

А иногда и попросту – обед.

Хоть горек он, как наша жизнь горька,

И дорог, да притом здоровью вреден,

Но так любим… и так – безмолвно – предан,

Что, право, позавидуешь слегка.

Случайный сонет на две рифмы

(тоже неправильный)

Как много в мире слов, не нужных миру!

Сонет. Завет. Букет. Квартет. Балет.

Из них не сшить ни шубу, ни жилет,

Кредит не взять, не разменять квартиру.

А тем, кому уж вовсе не до жиру,

Так даже не сварить себе обед.

Как ни взгляни – в них пользы-проку нет,

Что ж без толку, напрасно строить лиру?

Бывало, брал я шпагу и рапиру

И звал на поединок целый свет.

Но нынче… нынче стар я стал и сед

(И шаловлив – добавил бы поэт)…

Так-сяк слова и строки – по ранжиру

Расставлю – и, глядишь, готов сонет.

(На большее – увольте – нет плезиру.)

Неправильный сонет, сочиненный в ванне

Потомки эти строки не прочтут,

И критики не покорпят над ними.

Они не обессмертят Ваше имя,

А мне при жизни денег не дадут.

Но мне и Вам печали в том немного:

Что нам потомки, что зоилов суд?

Жена одобрит, гости… не зевнут,

Да шурин молвит: «Да-а…» – и слава Богу.

Так, сидя в ванне, рассуждал поэт,

Намыливая локти и колени,

Прощая кротко тот и этот свет,

Весь в облачных мечтах и мыльной пене…

Меж тем из крана раздалось шипенье:

Окончилась вода – и с ней сонет.

(Остались в мыле – шея, локти, уши…

И здесь уже сонетный лад нарушен).

<Трио>

Проснусь в чужой квартире

И встану у окна.

Какая осень в мире,

Какая тишина!

Шаги рассвета гулки,

Но дремлют до зари

Дворы и переулки,

Мосты и фонари.

Протяжно и печально

Гудок звучит во мгле,

Бессонницы причальной

Послание Земле.

Уже лесам к расплате

Предъявлен тайный счет,

И по ночам печати

Зима на них кладет.

Уже в окрестных рощах

Таится волчий страх,

И смертного морозца

Румянец на листах.

Тускнеет позолота…

Чуть тронет ветерок –

Летят они без счета

В сырой, пожухлый мох.

И вспомню – снова, снова

Хочу туда, назад,

Где сосны в Комарово

Под звездами стоят.

Где на дорожках сада

В рассветной тишине

Шопенова баллада

Забылась в полусне.

Где полночью бессонной

На островке лесном

Нам Трио Мендельсона

Явится летним сном.

Расскажет то, что знает,

О чем душа молчит,

Как песня замирает,

Как сад под снегом спит.

Расскажет, что захочет

О жизни, что не вдруг,

Короткой летней ночью

Приснилась нам, мой друг.

И сон тот до рассвета –

Как чей-то легкий вздох.

… Окошко, сигарета,

Листва. Пожухлый мох.

С утра над чашкой дымной

Кудрявый вьется дым.

Татьяна Серафимовна!

Как славно мы сидим.

Татьяна Свет'хранимовна!

Не прошлой ли зимой

Я сам – под чьим-то именем –

Вздыхал над чашкой той?

Мне верится, что снова,

В канун другой зимы,

На лавочке сосновой

Еще покурим мы.

У жизни на излете,

У слова на плаву…

Вы – только позовете,

Я – если доживу.

И выйдет к нам с лопатой

И саженцем в руке

Садовник бородатый

В потертом пиджаке.

И, оглядев сурово

Весь дольний мир окрест,

–  Улитки – молвит – снова.

–  Да тля астранцу ест.

Вот заморозок – знай-ка,

Так не было б беды.

Чего бы нам, хозяйка,

Покрепче – за труды.

За сад, за день угасший,

За музыку, за дом.

За память встречи нашей

На островке лесном.

Цветет черемуха

Цветет черемуха. Гляди – похолодало,

Как прошлою весной… хоть вспомнить не могу,

А знаю просто: год – и сто назад – бывало:

Черемуха цветет – и холод. Все сначала

В природе – и весна, и травы на лугу,

И зелень свежая, и дальние зарницы,

И первый гром, и яблоневый цвет,

И в небе тающий белесый долгий след,

И на рассвете первый щебет птицы.

Разбудит он меня – и нежно, и легко,

Как этот щебет, тайна в сердце всходит –

Из давних вещих снов… о рабстве и свободе,

О счастье призрачном, о жизни на исходе.

И светел новый день, и небо высоко,

И тишина в душе, и праведность в природе.

Ты – птица. Ты – дитя. Земли сладчайший плод,

Обет ее и дар, единый во Вселенной,

Нежданный, невозможный, неизменный,

Как цвет черемух, как теченье вод,

Как хлеб и воздух.

Будь благословенна!

За сердце чистое, за взгляд правдивый твой.

Руки касанье, поцелуй украдкой,

За щедрость – без утайки, без оглядки,

Дарованную мне на дней остатке

Нечаянной, немыслимой весной.

Колыбельная в конце зимы

Ты ушла – и день погас.

На стене халатик синий.

За окошком свежий иней.

Фотокарточка анфас

На кого-то смотрит с полки.

У подъезда лясы-толки

Точат бабки. Поздний час.

Незаметно день угас.

Прилетели свиристели,

Посидели, посвистели,

Поклевали – про запас

(Март гостинцев не припас).

Вмиг снялись – и улетели.

Над тобой не пролетели?

Вдруг взглянула ты как раз…

Во дворе скрипят качели.

Зимний вечер, поздний час.

Где ты, солнышко, сейчас?

По обочинке-дорожке

Осторожно ставишь ножки.

Чуть подтаял гололед.

Вон автобус твой идет.

Заходи, садись к окошку.

Опускай воротничок.

Сумку к стенке – и молчок.

Оглядевшись понемножку

В суете, не понарошку

Отдохни, вздремни чуток.

Путь недолгий – под часок.

Жмет шофер – конец недели.

– Есть на выход? ­ Пролетели

Мост, завод, шиномонтаж,

гастроном – и вот он, наш,

С детских лет родной, Сельмаш.

С остановки, помаленьку –

Крыша, двор, подъезд, ступеньки

И четвертый твой этаж.

Нажимай звонок знакомый.

– Я, Олеся. Вот и дома.

Как живете? – Все путем,

Ждем тебя. – А где Анюта?

Ох, пора надрать кому-то…

– Будешь ужинать? – Потом.

В тихой кухне светлой ночкой

Сядут рядом мама с дочкой.

Разговор неспешный тих…

Тут звонок. – Явилось, чудо!

– Здравствуй, мама. – Ты откуда?

Ладно. Ужин на троих.

Спать легли. Конец беседе.

Погасили свет. Соседи

Тоже стихли за стеной.

Звук последний, скрип дверной

Замирает на площадке…

Легче крылышка касатки,

Тише бабочки ночной

Сходит сон, скользнув украдкой.

Тронул веки, гладит пятки…

Спи, мой ангел, спи, мой сладкий,

Свиристельчик мой родной.

Тихо-тихо за стеной.

На стене халатик синий.

Летний вечер на картине,

Стог уснувший под луной.

Может, он тебе приснится?

Спят стога, озера, птицы.

Ты, на карточке, со мной.

…В сонный омут, в твой покой

Уплываю, как на льдине.

Синий лед, халатик синий,

Синий омут, плес ночной.

Спи, мой птенчик. Спи, родной.