Глава 34. Путь Востока. Поднимающееся Небо и растущий холм
Фабула Восточной истории. «Индо-Китай»
Стержнем истории Восточного мира является история Китая. Здесь, в бассейнах Хуанхэ и Янцзы, она началась и отсюда разрасталась вширь, охватывая все более и более широкие области. Правда, попытки зажечь культурный Восток предпринимались не только в Китае. Но, кроме Китая, огонь культуры нигде не разгорался: он либо гас, либо в лучшем случае тлел. Посевы культуры и в Японии, и у тех Восточных соседей Индии в Южной Азии и в Гималаях, чьи культуры-I были зажжены искрами высокой индийской культуры, оказались неспособными к самостоятельному росту. И только китайский побег стал буйно разрастаться и вверх, и вширь.
Вот так и получилось, что до середины первого тысячелетия нашей эры история Востока оставалась историей Китая – все более расширяющихся Китая-I и Китая-II. А в середине первого тысячелетия на Востоке происходит важнейшее событие: китайское начало соединяется с индийским. Следствием этого соединения стал мощный культурный смерч, который сначала создал буддистский Китай-III, а затем стал втягивать в Историю и остальной Восток.
Народы, попадавшие в этот смерч, находились на разных ступенях развития. Самыми высокими были китайцы-II. Буддизм поднял их в культуру-III. Но за китайцами последовало множество народов-I (например, те же японцы) и даже народов-0. Народы-I буддизм поднимал сначала в культуру-II и только потом, порой через очень значительное время, в культуру-III. А народы-0 буддизм поднимал сначала в культуру-I, затем – в культуру-II и только затем – в культуру-III.
Но, конечно, на разные культурные ступени народы поднимал не один и тот же буддизм, а разные буддизмы. Китай растил буддизм-III, но для остальных народов буддизм-III был слишком высок. И подобно тому как мы видели в Латинской Америке католицизм-III, а в современных нам Африке или Океании видим христианства-I и христианства-II, так же и на Востоке появлялось много буддизмов-I и буддизмов-II. Их пережитки видны даже сегодня и в Китае, и в Японии, и во всех других буддистских странах. Пантеон буддизма огромен, и в нем находится место и для богов-I, и для богов-II – есть кому помолиться и о хорошем урожае, и о процветании государства. (Есть в нем и кому помолиться о мире во всем мире.)
Но все созданные «буддистским смерчем» культуры: и культуры-I, и культуры-II, и культуры-III – были окрашены в одни и те же цвета – индийские (буддистские) и китайские. Восток рос из Китая под лучами Индии – направлял его рост буддизм. И в этом смысле весь Восток – это «Индо-Китай»: в любой из Восточных культур – японской или корейской, тайской или кхмерской – китайское и индийское начала не просто ясно видны, но очевидно доминируют над началом национально-самобытным.
Например, тибетское искусство – сплав индийской бестелесной духовности и китайской технологичности. Впрочем, такой же сплав нетрудно обнаружить в буддистском искусстве и самого Китая.
Подъем Восточного мира в культуру-III растянулся на много веков: если Китай стал Китаем-III не позднее чем к 10-му веку, то Япония, например, только в эпоху Эдо, в 17–18-м веках.
А в 19-м веке, когда большая часть юго-востока Евразии уже стала Востоком-III (хотя и тогда на окраинах Востока-III оставались и народы-II, например буряты, и народы-I, например алтайцы, а еще дальше от культурных центров – и народы-0), начинается новейшая история Востока. Как и весь мир, в 19-м веке Восток оказался в Свете сегодняшней Вспышки. Людей охватило желание идти Вверх. И первое, что наша Вспышка открыла Востоку, было «европейское Небо» – культура-IV. Люди Востока увидели совсем другую жизнь, более высокую, чем та, которой жили они сами, и эта жизнь задала им и новое направление для роста, и новое пространство для насыпания следующего слоя Восточного холма. Работу под европейским Небом начала Япония. Она и повела Восток в культуру-IV. А за ней постепенно потянулись и другие страны – «азиатские драконы». И уже в самые последние десятилетия к ним присоединился Китай. Но в движении Китая есть и совсем новые черты, которых не было у его предшественников по «вестернизации». Все дело в том, что Китай начинает новый Восток – Восток, растущий выше культуры-IV.
Такова фабула, «скелет» Восточной истории – истории о том, как слой за слоем Восток (и прежде всего, конечно, Китай) насыпал свой холм и растил свой сад – сад, в котором растет много такого, что не известно ни Центральным строителям, ни Западным кочевникам.
Три Китая
Если не считать нашей сегодняшней, то в истории Китая было три Вспышки. Эти три Вспышки осветили китайцам три Неба: Небо-I, Небо-II и Небо-III, и, работая под этими тремя куполами, китайцы создали три культуры: Китай-I, Китай-II и Китай-III. Таблица показывает, какие изменения происходили в Китае по мере перехода от культуры-I к культуре-II и от культуры-II к культуре-III.
Китай-I. Ремесла и «бытовая культура»
Как и все культуры-I, Китай начался скачком. Это хорошо заметно в музеях – резко, без всякого плавного перехода меняется качество вещей. Например, появляются похожие на египетские Старого Царства каменные бокалы утонченной, даже изысканной формы, с чисто обработанными, как будто выточенными на токарном станке, а затем отполированными поверхностями. Совсем другой становится керамика, появляется бронза, причем не простых, а сразу очень вычурно-изысканных форм. Произошло это, по принятым датировкам, где-то между 2500 и 2000 годами до н. э. – задолго до первой исторически достоверной династии Шан.
Кто были родителями китайской культуры, мы не знаем. Судя по найденным в Саньсиндуе изображениям демонов и по кровавым жертвоприношениям, свирепостью превосходившим американские (первые китайцы приносили в жертву своим богам сотни и даже тысячи людей), возможно, что в китайском посеве участвовали люди погибшей тихоокеанской цивилизации, известной по легендам как Лемурия. Ее следы обнаруживаются в Тихоокеанском бассейне повсюду – от Америки до Юго-Восточной Азии.
Но интересней всего в начале Китая не кто был их первыми учителями, а сама готовность китайцев «окультуриваться». По этой готовности, как и по сохраняющемуся тысячелетиями Восточному архетипу, мы и знаем о том Свете, который создал и Китай-I, и весь Восточный мир.
Небо Китая-I (в таблице я назвал его просто Небом) несло идею, которую сегодня можно сформулировать как «жить по-человечески». Китайцам предстояло сделать свою жизнь комфортной настолько, чтобы не зависеть от капризов природы.
Под этим Небом-I распустилась китайская религия-I с ее «двухэтажным» пантеоном. «Первый этаж» в нем занимали души предков – боги всех людей-0. Китайцы-I продолжали обращаться к ним за советом и помощью. Оплачивались эти советы кровавыми жертвами. Но в Китае-I души предков были «младшими богами». А «старшие боги» Китая-I (как и во всех культурах-I) – это боги общества, боги государства – правители небесных государств, такие, как, например, «желтый император» (Хуан-ди). Туда, на небо, китайская мифология переносит новые социальные реалии с борьбой за власть, придворными интригами и т. п.
Холм-I, который насыпали китайцы под своим первым Небом, состоял из умений хозяйствовать. Прежде всего им нужно было научиться эффективному земледелию, а для этого – и множеству других вещей: ремеслам, военному делу, управлению государством и т. д. – в общем, всему тому, чему учились все люди-I. Но в Китае-I явно просматриваются и специфические Восточные черты. Например, искусность ремесленников. Уже тогда китайцы опережали своих современников из Центральных культур-I, например, в мастерстве литья: бронзовые вещи этой эпохи не просто добротные, а почти красивые. Но бронза – это частность. Гораздо интересней другое – в почти неразличимые для нас сумерки Китая-I уходят корнями все китайские начала, которые позднее расцветают в следующих «Китаях»: инь и ян, дао, садовое искусство и многое, многое другое, включая и такие вещи, как коллективизм, преданность семье и государству, нормы общежития и нормы отношений в семье, да и просто «бытовая культура».
Из путевых заметок. Несмотря на кричащую (а в некоторых местах и очень громко кричащую) бедность, китайцы очень вежливы и едва ли не церемонны. Ни криков, ни грубости. И это при том, что они очень эмоциональны и легкоранимы. Но, хотя они эмоциональней грузин, у китайцев нет и тени грузинской свободы в выражении чувств. Здесь строжайшие правила, что и как делать.
Впрочем, культура видна и в самых приземленных вещах. Все та «гесиодова тема». Увидеть в Москве человека, справляющего нужду на улице, не такая большая редкость. Не редкость это и в Нью-Йорке, и в Лос-Анджелесе, и в Париже... Не могу сказать, что в Китае мы этого не видели. Видели – один раз за месяц. В дальнем углу пустынного парка. Найти общественный туалет в Европе, мягко говоря, не всегда просто. А в Китае туалетов много. И они поддерживаются, как правило, в сверкающей чистоте.
Из этого же ряда и уникальная китайская письменность. Она тоже впервые появляется в Китае-I: до нас дошли надписи на гадательных костях эпохи Шан. Китайская письменность кажется очень громоздкой и неэкономичной, но по сравнению с письменностью Центра у нее есть одно важное преимущество: она устойчива по отношению к историческим изменениям языка. Если бы сегодняшнему русскому пришлось разговаривать с дружинником Ярослава, а современному китайцу – с сановником империи Тан, оба поняли бы не много. Но зато китаец легко поймет письмо своего собеседника, в отличие от нас, для которых тексты, написанные русскими тысячу лет назад, понятны не больше, чем китайские иероглифы.
Закончился Китай-I тем, что, научившись жить «по-человечески», китайцы захотели большего. Это желание большего принесла в Китай Вспышка-II. В китайской историографии время, когда Она разгоралась, называют периодом Весны и Осени (Чуньцю, 8–5-й века до нашей эры). И в самом деле, это время было осенью Китая-I и весной Китая-II.
Создали ли Китай-II, античную Грецию и доклассическую Мезоамерику три разные или одна и та же гигантская Вспышка, как я уже говорил, мы не знаем.
Китай-II. Магия
Небом Китая-II стало дао.
У этого слова много значений в китайском языке: путь, дорога, средство, способ, идея, основание, говорить, проистекать из, держать путь из, вести за собой, течь – и это еще далеко не полный перечень. «Дао дэ цзин» начинается стихом: Дао, которое дао, не дао. Значимость этих слов для Китая сравнима со значимостью для христиан В начале было Слово. Вот как переводят эту фразу на русский. 1) Дао, которое может быть выражено словами, не есть постоянное дао. 2) В пути, по которому можно идти, нет ничего от вечного Дао-Пути. 3) Путь, ведущий к цели, не есть извечный Путь. 4) Дао, имеющее исток, не есть извечное Дао. 5) Сказал Дао – не сказал ничего. Промолчал о Дао – выразил пустоту. 6) Если Истину произречь, суть погибнет, а выйдет речь.
Еще больше значений у слова «дао» появилось, когда оно из китайского стало едва ли не общечеловеческим. В языках Центра, куда оно вошло наряду с такими восточными понятиями, как «карма», «нирвана» или «мантра», значение «дао» настолько широко и туманно, что по объему приближается к «восточное, таинственное».
Но в «Дао дэ цзин» речь идет о вполне конкретной реальности – о причинах причин. У явлений вещественного мира есть свои причины. Например, причина движения – силы. Но и у причин видимых нам явлений есть свои причины. Их китайцы и называют дао. Это нависающее над миром причин Небо и осветила китайцам Вспышка-II. Под Небом-дао Китай-II принялся осваивать мир причин, или, попросту говоря, овладевать жизнью. На место «жить по-человечески» теперь пришло «жить по-божески» – не выживать в физическом мире, а подчинить его. И вся активность китайцев сосредоточилась на овладении ключами к вещественному «миру явлений» – причинами явлений.
Даосизм тоже появился вдруг – тоже вспыхнул. Если прослеживать цепочки даосских учителей, то они обрываются на первоучителях – Конфуции и Лао-цзы (если автора «Дао дэ цзин» в самом деле звали так), которые хотя и пишут о древности знания дао, но имен своих учителей не называют. Но даосизм уже у Лао-цзы появляется таким законченным и таким совершенным, что в нем не видно никаких следов тех мук творчества, с которыми неизбежно связан процесс постепенного формирования учения. Совершенно непохоже, что Лао-цзы долго выдумывал даосизм. Наоборот, кажется, что он просто записал то, что узнал от кого-то. Отсюда и напрашивается предположение (хотя мы и не знаем этого наверное), что китайские Посвященные хранили знание о дао с самого начала Китая и вплоть до того момента, когда на заре Китая-II оно оказалось востребованным.
Следуя более поздней традиции, мы продолжаем противопоставлять конфуцианство даосизму, забывая, что в своих истоках они были одним. И дело даже не в легенде о преклонении Конфуция перед Лао-цзы. Все раннее конфуцианство – это «социальный даосизм», попытка следовать дао в организации общества.
Китай-II похож на античный Центр-II. Это заметно и в мелочах. Например, путь от «воюющих государств» (маленьких княжеств) до империи Цинь – это путь от греческих полисов до Римской империи. Но главное – другое: и китайцы-II, и античные греки были людьми одного роста и жили в одних и тех же областях астрала. И одной из самых тонких зон, близкой к верхней границе (потолку, или куполу) этих областей, была зона этики, правильной жизни, жизни в гармонии с жизнью. Это та высота, на которую поднял китайцев-II даосизм. На ту же высоту – стремления к «красивому и прекрасному» – подняла греков Античная Вспышка. Есть, конечно, и отличия. Например, уровень техники в Китае был, вероятно, несколько выше, а эстетический уровень несколько ниже, чем в античном мире. В «отвлеченных» философских вопросах онтологии, гносеологии или аксиологии до высот ярчайших платоновских прозрений Конфуций не поднимался. Но зато и «Государство» Платона по сравнению с социологией Конфуция – детский лепет. Но на первый взгляд все эти отличия кажутся частными и не очень принципиальными. (Что и позволило авторам школьных учебников включить и античную, и китайскую историю в один раздел «История Древнего мира»). Но из таких частностей складывается то, что принципиально отличает Восток-II от Центра-II: китайцы гораздо больше освоили тот астральный пласт, в котором жили и они, и греки. Люди Центра слишком рвались наверх и потому не заметили многого из того, что оказалось внутри ограды китайского сада.
Главными вопросами для Китая-II были вопросы о том, на какие «астральные кнопки» и как давить, чтобы получать нужные астральные и вещественные результаты. И здесь Китай наработал столько, что Центру предстоит еще долго осваивать его наследство. В Центре из подобных вопросов мы знаем лишь те, которые изучает механика – наука о том, как внешними приспособлениями увеличивать внутреннюю сущность – механическую силу, – с тем чтобы она, в свою очередь, произвела желательные нам внешние результаты, например, переместила груз. (На этой науке основано наше искусство изготавливать инструменты, увеличивающие физическую силу человека.) Но связи, изучаемые механикой, – это только одна из разновидностей разнообразнейших связей между вещественным «миром явлений» и астральным «миром причин». И если Центр ограничился только одной механикой, то Китай стал разрабатывать весь этот пласт и кроме «Центральной» механики (об успехах китайцев в «нашей» механике мы знаем по таким их изобретениям, как арбалет или тачка) создал и механику боевых искусств, и механику медицины, и домостроительную механику (фэншуй), и социальную механику управления государством, и много других механик.
Их социальная механика – конфуцианское государство –«» недаром так восхищала Вольтера. Это в самом деле удивительнейший пример, когда искусственная организация государства была такой успешной. Современной социологии еще только предстоит показать, насколько эффективны ее модели по сравнению с конфуцианскими.
Причиной заката конфуцианства стало то, что его «социальные инженеры» в конце концов стали забывать важнейшую истину даосизма: Великое – оно в бесконечном движении... Пытаюсь схватить его и не достигаю... Оно бесконечно и не может быть названо... И вот называют его формой без форм. Они попытались приручить солнечный зайчик и превратить его в незыблемые принципы, но сделать этого, конечно, не смогли: твердое и крепкое – это то, что погибает.
Из китайских механик мы хорошо понимаем только те, которые есть и в Центре. К другим же китайским механикам, в зависимости от уровня нашей осведомленности о тех астральных реалиях, с которыми они работают, мы относимся с меньшей или большей подозрительностью. Если мы не понимаем, как получены те или иные результаты, но сами эти результаты несомненны, искусство их достижения мы называем магией. Нашим предкам показалась бы магией, например, авиация, а нам – иглоукалывание и фэншуй. А те механики, которые направлены на получение невидимых для нас астральных результатов, мы клеймим как шарлатанство или суеверие. И совершенно напрасно, потому что именно в таких механиках, как удивительное китайское искусство оформления гробниц, особенно ясно видно, насколько мы отстали от китайцев-II в освоении огромных зон астрала.
Из путевых заметок. Терракотовая армия. На пространстве в несколько гектаров выстроена глиняная армия. Так император Цинь Шихуанди решил украсить свою могилу. Фигуры в натуральную величину – пехота и конница, солдаты, офицеры и генералы. Каждая статуя по отдельности очень средняя скульптура – люм 20–30, не ярче. По уровню мастерства они похожи на те, которые ваяли греческие скульпторы в архаический, доклассический период. Но вместе эти маловыразительные статуи суммируют свою малую выразительность в очень мощный поток – люм под 50. Сам этот поток чувствуется сразу, но не сразу понимаешь, как он «сделан». А создан он тем общим чувством, которое застыло на лице у каждого терракотового солдата, – чувством преданности и любви. Каждый солдат шлет тени императора малую толику тепла. А все вместе эти «кванты любви» складываются в мощный поток позитивной энергии, который обдает любого, кто входит в огромный павильон, построенный над этой более двух тысяч лет охраняющей своего императора армией.
Вот такой удивительный замысел – вылепить народную любовь. Много не слишком ярких, но выражающих общее чувство любви и преданности статуй солдат формируют очень яркую «статую армии» (а может быть, и «статую империи», но во всяком случае – «статую почитания»).
Для чего это понадобилось императору? Чуть ли не все древние люди пытались заботиться о той части души покойника, которая, во-первых, не распадается, а во-вторых, сохраняет связь с тем, что было физическим телом, – с трупом. Для нее, для этой части души, оставляли в могиле пищу, орудия, оружие, украшения, а иногда – и трупы близких. Кульминации такая забота достигла в Египте. Египтяне заботились не только о материальных нуждах души, но и создавали в могилах особую радостную атмосферу, которая защищала обитателей от нападок темных астральных духов.
Китайцы пошли дальше. Они не только защитили правителя от темных духов: любовный поток терракотовой армии – оружие посильнее пастельно-розовых и золотых тонов египетских гробниц. Они вообще законсервировали атмосферу всеобщего почитания, в которой жил император. Так астральное пространство могил («астральные могилы») не обустраивал больше никто.
Из путевых заметок. Вообще, о Египте в Китае вспоминаешь часто. Например, прекрасные фрески в гробницах членов императорской семьи – кронпринца Чжан Хуая (Zhang Huai) и принцессы Юнтай (Yong Tai) – в Цяньлине (Qian Ling) под Сианью и назначением, и настроением напоминают росписи египетских гробниц. То же светлое, радостное настроение фресок, похожие сюжеты – радости жизни. Но характер письма – другой: в китайских фресках есть отсутствующая у египтян перспектива. Но похожи не только фрески. Сами каменные гробы-саркофаги и по форме (параллелепипеды), и по размеру (примерно 4 × 3 × 2.5 м – внешний гроб), и по цвету (черный), и по конструкции («матрешка» из гробов), и даже (хотя и в меньшей степени) по характеру резных украшений напоминают египетские гробы Нового Царства. Похожа и сама архитектура гробниц – галерея, спускающаяся в погребальную камеру. Но не только в гробницах думается в Китае о Египте. Бросается в глаза, конечно, и сходство пагод с пирамидами. Причем иногда это сходство даже не только символическое (пагоды – такие же символы Иерархии и Восхождения), но и сходство форм: Большая Гусиная пагода в Сиани напоминает пирамиду Джоссера в Саккаре. А еще китайцам была известна «египетская пропорция» – то соотношение вертикалей и горизонталей, которое во многом ответственно за магию храма Хатшепсут и храма Сети Первого в Абидосе. А искусство мумифицирования, иногда и более высокое, чем в Египте... Что это – случайности? И если нет, то откуда эти родственные связи? Египтяне, перебравшиеся в Китай? Общие корни? Загадки...
Кризис Китая-II начался тогда, когда он уперся головой в свое Небо. Китайцы-II зажили жизнью, которая людям Китая-I показалась бы божественной. Но больше под их Небом-II делать им было нечего. Теперь уже мир Китая-II стал тесен Китаю. Как именно это произошло и почему, лучше всего видно по тому тупику, в котором оказались самые высокие китайцы-II – Посвященные-даосы. Они ставили перед собой самую дерзкую из всех «магических» задач Китая-II – личное бессмертие. Боги бессмертны, а это значит, что «жизнь по-божески» тоже должна быть бесконечной. И даосы объявили смерти войну. И мало того – казалось, что они даже стали в этой войне побеждать. Самые высокие из даосов нашли способ, как изменить свою душу, чтобы сделать ее полностью неуязвимой по отношению к физической смерти, и таким образом стать «бессмертными». Центральный элемент их метода на языке Центра можно было бы назвать «воспитанием воли» – не делать ничего «просто так» или потому, что это «естественно» или «приятно». Многие годы и десятилетия такой похожей на самоистязание работы по закаливанию твердой души и вознаграждались «бессмертием». После того как физическое тело «бессмертных» изнашивалось (а это неизбежно происходит с любым физическим телом), их душа сохранялась такой же, какой она существовала в физическом теле, и продолжала жить в астральном мире так же, как она жила, когда у нее было физическое тело. Такие победившие смерть «китайские гераклы» (только в Китае их было гораздо больше, чем в Греции) и пополняли пантеон богов Китая-II. От «младших богов» Китая-I – «духов предков» – они отличались тем, что если «духи предков» сохраняли после смерти свои души только, скажем, на 10 процентов, а на остальные 90 процентов их души рассеивались, то «бессмертные» сохраняли свою душу не на десять, а на сто процентов. Но постепенно даосы начали понимать, что все их огромные, требующие десятилетий самоотверженной работы над собой труды приводят к мизерным результатам. Что, даже если «переплавить» всю душу в тонкое тело, которое переживет смерть, жизнь после смерти может не стоить тех титанических усилий, которых требует такая переплавка. И действительно, когда смерть переживает сплав ненависти и жадности, после смерти он влачит безрадостное существование в нижних областях астрального мира среди подобных ему бесплотных существ. Совсем другая посмертная жизнь у части души, сотканной из радости, мудрости и любви. Так открывалось новое измерение проблемы: не просто стать бессмертным, а стать тем, кого мы назвали бы святым, то есть стать при жизни человеком, который выше многих из «просто бессмертных». Но в том-то и дело, что под Небом Китая-II, то есть в даосской картине мира, как и в картине мира индейцев, для самого этого измерения – выше – места не было. Самым высоким в этом мире было дао, а выше дао ничего быть просто не могло. В самом деле, что может быть выше неба? Конечно, почти никто не осознавал этого развернуто, но и без полного осознания бессмысленность, а точнее, исчерпанность смысла даосизма делала свое дело – все больше углубляла кризис Китая-II. И тем самым все больше приближала весну Китая-III.
