Дефект

Дефект.

Авторы: Александр Страж, Сергей Кран.

I.

Листья пели. Звучит дико, если учесть что речь идет о том, у чего по определению нет голоса. Спорить не буду, знаю, как будут восприняты мои аргументы, но сейчас наедине с собой признаюсь. Это люди безголосы. А листья пели. Я всегда особенно любил осень за ее музыку. В ней нет весеннего шума и ликования, летней торжественности и пышности, но есть печаль, отличавшаяся четко выстроенной мелодией. Чистая грусть, без злобы, без уныния. С легкими блюзовыми нюансами. Стоило только прислушаться – все вокруг звучало, слажено, естественно, словно предыдущие времена года были репетицией к этой размеренной симфонии. Словно все лето деревья находились в поисках идеального звука, чтобы осенью, лишаясь основных нот в четкой музыкальной последовательности попасть в ритм ветра и аккомпанемент то замерзающих, то вновь оживающих под осенним солнцем луж. А потом лишиться голоса, но не нежности. Возможно дело в том, что все готовилось к тому, чтобы замолчать на целую зиму, и предоставить мир шуршащему соло снежных бурь и воздуха. Звенящего морозом воздуха в неповторимом сочетании низких духовых и высоких струнных. Да, у снега где-то есть струны, я уверен. Я много раз в этом убеждался.

II.

Я прилетел из Москвы в родной город рано утром, около четырех по местному времени. Конечно, город еще спал. Десять дней командировки и участие в конференции по энергосберегающим технологиям, давали о себе знать. Я был как выжатый лимон. Спать хотелось неимоверно. Такси до дома. Ключ в замочную скважину. Дома пустота, пыль и одиночество. Жена с дочкой и сыном в деревне у тещи гостят. Рухнул спать, едва успев снять верхнюю одежду.

Конец мая за окном. В Москве холодно, дождь, слякоть и туманы по утрам, а у нас, видимо, скоро будет туристический курорт – тепло под 30, зелень благоухает, короче, уснул я сразу, уже под щебетание утренних птах.

Разбудил меня телефонный звонок – забыл отключить. Около девяти. Звонил Леха:

- Серега, здаров! Разбудил что ли?

- М-м-м, не-эт, я уже встаю… - спросонок вру я.

- А-а, прости, я до тебя уже неделю дозвониться не могу! Сегодня нашему факультету 40 лет. Во дворце культуры вечер, посвященный юбилею, я на тебя билеты заказал. На входе покажешь ксиву. Пошли, тряхнем стариной, наших повидаем, пивка попьем?

- М-м-мыхы, аха, я за..

- Серый, давай, короче, подгребай к 16-00. Там словимся.

- Аха, буду.

В общем, я отрубился сразу, как только телефонную трубку положил. Проснулся около полудня, еще минут десять валялся – благо пятница, я до понедельника свободен – потом вдруг в сознании всплыл этот разговор утрешний, с Лехой. Леха – это мой старый однокашник, скока лет вместе. Друг, одним словом, настоящий друг. Значит иду.

Помылся, пожрал чего-то из холодильника, консервированного, оделся соответственно погоде майской за окном. Прибыл ко дворцу культуры, показал ксиву, проник внутрь. Алекса, кстати, там не оказалось, через звонок выяснилось, что у него важные переговоры затянулись, и он прибудет, только, к концу мероприятия. Расстроился. Мужественно отсидел торжественную часть в полутьме в зале, выискивая глазами знакомых по рядам. Наши мэтры, конечно, были в ударе, со сцены несли торжественные речи, почти все мимо сознания прошло. Но вещали не долго, потом банкет.

Вот тут-то и выяснилось, что с нашего потока, пара-тройка ребят всего. И то, все те с кем я не общался толком никогда. Парой слов перебросился с ними, и мы разошлись.

Короче, вечер загублен, подумал я. Присел за столик к молодым ребятам, лет на пять позже выпуском, познакомились, нашли общие темы для разговора, ну, типа как же! Вася! Вениаминович! Да, конечно, знаю! Пашнев? Мужик! Монстр ТОРа! Нагрузился слегка с ними. Уже домой собирался.

В конце банкета Саня ко мне подошел. Санек. Чудной парень, учился на факультете с нами в параллельной группе до третьего курса, потом, вроде в академ ушел, восстановился через год, окончил в конце или нет, я и не знал. Хотя я его помнил, чудной такой паренек был, с придурью. Слегка не в себе всегда. Тараканы ему моск похоже постоянно ели. Правда, учился хорошо. Мы над ним постоянно подтрунивали.

- Серега! Здарова! Сколько лет, сколько зим!

- О, Саня, здарова! И ты тут? Как сам?

- Нормально всё. Раздобрел, смотрю? Давненько не виделись!

Я смеясь:

- Да, уж. Годы идут, стареем.

- Ой, кто бы говорил? – Саня.

- Ну, так к старости загодя готовиться нужно! А то подкрадется не заметно!

Банкет подходил к своему завершению, видимо, поэтому Саня мне предложил:

- Слушай, я тут один бар нормальный знаю. Пошли по кружечке внедрим?

Я подумал вслух:

- А почему бы и нет? Пошли.

III.

… А пока, я слушал эту осень, уже не в первый раз ловя каждый звук. Она часто снилась мне. Более того, я знал, что произойдет дальше. Я снова собирал мертвые лиственные ноты, набивал карманы шишками, упавшими с нашей дворовой сосны, когда услышал звук, стремительно приближающийся ко мне. Я резко присел на корточки, чтобы слепленный комок из песка и стекол пролетел мимо. Откровенно говоря, я до сих пор чувствую себя униженным, когда участвую в этих событиях, но я готов перетерпеть это. Главное не проснуться раньше времени. Довольный хохот побудил меня обернуться: пацаны бежали ко мне, радуясь, что нашли, чем заняться. Я подвигал пальцами в маловатых осенних ботинках, насколько это было возможно, потому что ощутил, что они занемели, и решил, что ни слова не произнесу.

- Что это у тебя? – произнес Витька – тот, что постарше.

- Шишки, - заржал второй, мой ровесник, считавший, что мои пять лет – гораздо менее значительны, чем его пять.

Неприятные типы. Они коричневые. Я редко видел в них проявления другого цвета, но это было скорее связано с их страхом, чем другими чувствами. Коричневый менял оттенок и начинал давяще высоко звучать.

- Цветочки завяли, - сюсюкал первый. – Теперь он шишечки собирает, фраер ушастый.

Дальше следовали не менее нелепые определения меня, некогда услышанные моими «приятелями» от взрослых, употребление которых они посчитали уместными в данной ситуации.

Меня это уже не волновало. Я смотрел в сторону узенького тротуара, по которому то и дело сновали пешеходы, вытирал песок с лица заботливо принесенного пацанами в карманах, чтобы в очередной раз спросить, как звучит песок, когда сыплется на мою шапку. Я уже знал, что если игнорировать их «знаки внимания», то скоро им наскучит забавляться, и они займутся поисками более интересного занятия. Я ждал, когда из дома напротив, выбежит рыжий пес, заливаясь радостным лаем, а потом из-за кустов заканчивающейся в этом месте аллеи послышится стук каблуков, и женщина в легкой сиреневой ветровке поведет Ее за руку. Тогда я увижу самый прекрасный цвет из мне известных, самый насыщенный, то прозрачный, чистый, то загадочный. Трудно представить себе каким оттенком голубого явится она в следующий момент. И какую мелодию нашепчет ее флейта. Я почти не замечал прощального пинка в колено, только ноги подогнулись сами собой, и я увидел Ее. Ловить. Держаться за каждый миг и ощущать, что я тоже имею цвет – пучками синих искр зажигающийся то там - то тут по телу… Как бы я хотел, чтобы она тоже увидела их и все поняла.

Звонок. Я должен был предвидеть это.

…Зато во сне она не испугалась меня и не попросила маму поспешить домой, как это было на самом деле.

IV.

Мы забурились с Саней в один небольшой бар неподалеку от ДК. Взяли пива, вяленой рыбы. Облюбовали подходящий столик у стены, расположились. Бар был для курящих. Я закурил. По телеку, что висел над барной стойкой, транслировали очередной футбольный матч кого-то с кем-то, впрочем, звук был не очень громким, не мешал разговору. Посетителей было не много, так что и фон, пока что, тоже был вполне приемлем.

- Чем занимаешься? – спросил меня Саня.

- Да, в конторе одной, инженерными системами. Ну, знаешь там, провода, трубы, вода, воздух, тепло.

- Ага, понятно. Значит, не по специальности работаешь?

- Ну, кто ж в наши дни по специальности работает?

- И то верно.

- С автоматикой приходится тоже работать, так что, отчасти по специальности. А ты чего творишь?

- Я-то? Да мы в шараге одной, с товарищами, датчики конструируем.

- Датчики?! Конструируете? Какие датчики? Всё же придумано давно уже! А живешь с чего? Семья есть? Женился?

- Да, жену Надя зовут, - улыбнулся Саня. – А живу с чего?.. Ну, мы там ещё приторговываем, типа бизнес, контроллеры возим разные, специфичные, оборудование всякое редкое, и редко применяемое. На жизнь хватает, в общем. Но это все так, для поддержки штанов. Основное занятие наше – датчики. Всё придумано, говоришь? Не скажи! Бывают такие ситуации, когда приходится придумывать, как измерить какой-нибудь параметр, в некоей эксклюзивной обстановке.

- Например?

- Да, куча! Приходи в гости, покажу. Я не только и не столько про это. Я про принципиально новые датчики.

- Ну, и как успехи?

Саня покачал растопыренной пятерней в воздухе:

- С переменным успехом. То мы «их», то «они» нас.

- Но, чаще «они» вас? – смеюсь.

- Ага!

Мы отпили по глотку, я снова закурил, пуская колечками, дым в потолок:

- Ну, что там дальше? Чего меряете-то хоть, чего регистрируете? Чего там принципиально нового?

Спрашиваю, а сам ловлю себя на мысли, что нет, годы прошли, а Санек все такой же чудной. Тараканы при нем. «Новое» они мерить собрались! Вот ведь! Однако Саня продолжает:

- Ну, как тебе объяснить процесс, явление или суть происходящего, если для них не изобрели еще, не придумали определений, названий и формулировок? Как представить для себя то, что ни разу не видел, не трогал? Как создать модель, в своей голове, описывающую явление? Мы понимаем происходящее ровно настолько, насколько мы представляем для себя этот процесс, опираясь на багаж знаний накопленный нами. Мы с пеленок постигаем, познаем, запоминаем то, что нас окружает через свои органы чувств, так? Учимся тому, что дают нам люди или события вокруг, что дает нам наше общество, наш мир. И оперируя приобретенными знаниями, мы пытаемся познать новое.

- Мы познаем окружающее, через зрение, слух, осязание, обоняние, вкус, то есть знакомство, общение с миром и понимание мира зиждется на чувственном восприятии. Эволюцией или Создателем был определен, именно такой набор в пять «инструментов». Именно эти пять чувств, определяют всю гамму и палитру происходящего с нами. Мы, именно, ими и пользуемся. С помощью них и благодаря им, мы живем. Черт возьми, человек это очень чувственное существо!

- А теперь я спрашиваю тебя, а как тебе рассказать, чтобы ты понял, о чем-то, о чем ты понятия не имеешь? Как тебе, в этой системе и оперируя понятиями этой системы, объяснить суть явления, которого ты не понимаешь и не можешь себе представить? Только с помощью аналогий… иносказаний…

- А вот понять, или представить, что значит потерять возможность пользоваться, хотя бы одним из органов чувств, достаточно просто. Просто закрой глаза, а лучше завяжи их шарфом. И попробуй целый день прожить, ничего не видя. Ты поймешь, что ощущают люди потерявшие зрение. Кстати говоря, такого рода эксперимент можно провести и с ушами. Так ты познаешь, каково это, быть глухим…

- Человек сразу чувствует свою ущербность, теряя возможность ощущать мир.

Короче, Санек совсем загнал тему с пьяного разговора, его куда-то понесло. Я перестал понимать, куда он клонит:

- Ты это к чему?

Он сидел напротив меня за столиком и внимательно смотрел мне в глаза. Однако отвечать на вопрос не торопился. Я не выдержал паузы:

- Ладно, Сань! Я, пожалуй, потопал до дома. Хорошо встретились. Посидели. Погнал я, ок?

- Серега, стой! Нет, если хочешь, иди, конечно. Просто, что тебе дома делать?

- Как что? Жена, дети! – соврал я.

- Понятно. Слушай, давай посидим. Хочешь, я еще пива возьму? Историю расскажу про чувства и слепоту, пивка попьем!

Домой мне было на самом деле еще рановато, пивка попить я был не прочь, но вот то, что Санек начал по пьянке нести хрень какую-то, напрягало…

- Ладно, давай еще по кружке, и я домой! – согласился я.

Саня, покачнувшись, встал из-за столика и пошел к бар-стойке.

V.

Будильник вернул меня к реальности. В мире появились другие цвета и звуки, а к ним добавился запах жареной яичницы и кофе. Это мама заботилась обо мне, оболтусе, чтобы решительно заявить, что не выпустит меня из дома – пока не позавтракаю. Я очень виноват перед ней. Благодаря мне она вынуждено прошла путь от веры в мою уникальность, до горьких слез во время моего лечения в психушке. Больше она не верит мне, а я не стараюсь что-то доказывать. Но в этом нет беды, сложность осталась в том, что моя бедная мама отказывается понимать, почему я не хочу общаться с людьми, которые могут быть мне полезны. Объяснять слепому, как важен цвет – не простое занятие.

- Доброе утро, - говорю я, выйдя из ванной.

- , - реагирует на мое приветствие мама.

- Понятно.

Сажусь за яичницу и опускаю глаза. Константин Ильич звонит маме с тех пор, как она, будучи уверенной, в моем абсолютном слухе, уговорила меня пройти вступительный экзамен в консерваторию. Как объяснить ей, что рукотворные инструменты звучат как жалкое подобие настоящих, существующих независимо от человека? Это все равно, что заменять скрипичную партию игрой на пиле. Звук - есть, а музыки – нет. Кроме того, я точно знаю, почему он названивает. Дело не во мне, а в маме.

- Что тебе понятно, - устало садится она напротив. – Он нашел тебе подходящий инструмент на первое время. Он верит в тебя. И я верю, ты можешь стать великим, Саша. Это же уникально – уметь то, чему ты никогда не учился!

Тяжело вздыхаю и оставляю, воскресшую было попытку все объяснить. В вопросах профессии у меня почти нет выбора. Я не могу работать с людьми, потому как слишком хорошо вижу и слышу их, у цвета и звука есть свои правила и нужно быть идиотом, чтобы не разобраться в них за полные семнадцать. Музыка – слишком серьезное испытание, как и все, что связано со стуком, транспортом, станками, строительством. Эта какофония с легкостью доводит меня до состояния нервного истощения или близкого к сумасшествию. Я чувствую себя как под пыткой. Что остается: работать в полях? Лечить животных? Как мне кажется, я нашел оптимальный вариант.

- Почему бы тебе не встретится с ним. Обсудите детали, - с надеждой произношу я.

- Шурик, ты серьезно? – она подозрительно прищуривает глаза.

- Серьезно. Хотя надеюсь, у вас найдутся темы поинтересней.

Вижу, как мама обижено убирает руки со стола и скрещивает их на животе.

- Ты все шутишь.

- Правда, ма, - подскакиваю из-за стола и целую ее в щеку. – Спасибо, вкусно. Мне пора.

Чувствую, что оставляю мать в некотором замешательстве, но продолжаю торопливо одеваться. До универа пешком идти минут сорок. Если бы рубашка на бегу не промокала от пота, а волосы не взъерошивались, то я бы добрался вдвое быстрее.

- Ты себя не ценишь, Шурик, - привычно заводится мать.- Иди-иди. Становись таким же, как этот вечно немытый и пропахший табаком Димка из восьмого подъезда. Тот тоже все от своего компьютера оторваться боится. И ты будешь всю жизнь штаны на задворках человечества протирать. Вон ссутулился уже весь!

- Ну и ладно, мам. Зато заработаю кучу денег и отправлю вас с Ильичем на острова, - заговорщицки хохочу и обнимаю обреченно опустившую руки родительницу.

- Невозможный, - поглаживает меня по спине она. – Будь осторожен, следи за машинами. Сейчас столько лихачей: такое ощущение, что они специально пьют, чтобы…

Оставляю маму наедине с бесконечными переживаниями и бегу по лестнице.

VI.

…Саня, покачнувшись, встал из-за столика и пошел к бар-стойке.

Так-то бар был неплохим, уютным. В меру дорогим, поэтому шумной молодежи тут не замечалось, но дорогим в меру, я себе такой бар позволить мог, чтобы попить в нем пива.

Вернувшись, он принес четыре кружки светлого пива, снеди какой-то к нему. Мы, молча, чокнулись, уже в который раз за сегодня. Саня выудил сигарету из пачки, лежащей на столе, чиркнул дешевой одноразовой зажигалкой, глубоко затянулся и уставился в одну точку, как будто задумавшись о чем-то.

- Сань! – одернул его я, - ты же вроде хотел рассказать чего-то про слепоту? Чего ты?

- А? Да-да. Слушай.

- Ты же знаешь, наш мозг собирает и анализирует информацию, которая поступает к нему по нервной системе в виде электрических импульсов от наших органов чувств. Все наши чувства – это суть интерпретация нашим мозгом или колебаний различных сред, с различными частотами или воздействия раздражителей на наши рецепторы. Все что мы ощущаем, то, есть изменение, колебание окружающей среды. А наши органы чувств, это суть – датчики, которые фиксируют воздействия, превращают воздействия в электрические сигналы, которые уже в свою очередь, интерпретируются мозгом по наработанным алгоритмам.

- Ты это к чему, вообще? – вопрошаю я.

- Сейчас поймешь. Зрение. Мы видим свет. Когда мы говорим «видим», мы с тобой понимаем, о чем идет речь, ибо и ты и я имеем такую способность, мы с тобой находимся в рамках одной системы, и используем одинаковые понятия, для описания происходящего. Мы видим. Видим электромагнитное излучение спектра, в диапазоне от инфракрасного, до ультрафиолетового. Суть – колебания электромагнитной волны в определенном диапазоне частот. Это понятно же?

Я:

- Ладно, это допустим понятно. Со слухом тоже всё ясно. Звуковые волны создают колебания молекул воздуха, а те, в сою очередь, бьются о барабанную перепонку, создавая на ней колебания, далее эти колебания трансформируются в электрические импульсы. Понятно! А вот как быть со вкусом и обонянием? Я ем кусок жаренной свинины. Ощущаю её на вкус. Тут у нас что?

- Механизм воздействия молекул или соединений молекул на наши рецепторы. Когда ты вдыхаешь воздух, раздражающие вещества попадают на твои обонятельные рецепторы. Перестаешь вдыхать, воздействие веществ, прекращается. Со вкусом примерно тоже самое. Жуешь, глотаешь, соединения молекул раздражают различные сосочки на языке, отвечающие за разные вкусы, далее сигналы в мозг, и вот ты чувствуешь вкус пищи. Кстати, ты в детстве никогда не пробовал продлить вкус конфет или газированной воды?

- ?

- Ну, ты разве не пробовал набрать газировки в рот, и не глотать? Типа, сладкая газировка во рту, ты её не глотаешь, кайф, вроде бы, должен длиться и длиться, однако, прекращая глотать, ты прекращаешь испытывать наслаждение от пития газировки.

- Ну, было дело, конечно. Все проходят через это. Только тут механизм еще на получение удовольствия завязан. При проглатывании, в мозгу выделяются эндорфины, которые отвечают за наслаждение, таким образом, эволюцией был заложен принцип стимуляции питания организмов – проглотил вкусную еду – получи удовольствие, не глотаешь – кайфа нет.

Саня:

- Ну, а с осязанием совсем все просто. Окружающая среда, непосредственно раздражает нервные окончания кожи, и далее, по известной схеме. Недаром говорят, пощупать на ощупь, то есть потереть рецепторами обо что-то. Кстати говоря, глаза видят свет в диапазоне от инфракрасного, до ультрафиолетового. А вот кожа «видит» в инфракрасной части спектра, она чувствует тепло.

- Хорошо! Я только все равно не понял. К чему ты клонишь? Для чего этот ликбез?

- К тому, что вопрос имеется. Почему у человека, только пять чувств? Почему так? Коли мы воспринимаем воздействие различных сред, то почему такой набор? Почему пять органов? А?

- Природа нас мудро наградила, предусмотрела все необходимое. Укомплектовала всеми необходимыми «датчиками».

- А ты думаешь, в таком наборе чувств мы получили совершенный инструментарий? Думаешь, что на свете, нет ничего такого, о чем мы пока не знаем и представления не имеем? Мы просто эволюционировали в такой среде обитания, поэтому нас укомплектовали таким набором. Для примера, твари, которые копошатся под землей, и не появляются на свету, у них же нет органов зрения, они же не видят. Им не нужен такой орган, потому что нет такого воздействия окружающей среды. Может быть, мы просто живем в таком мире, где на нас не влияет нечто другое. Как черви под землей.

Задумавшись на пару секунд, Саня продолжил:

- Вот мы и пытаемся сделать датчик, который бы регистрировал колебания или воздействия другого рода, и переводил бы эти колебания в электрические импульсы. А дальше, мы бы просто построили по этим импульсам любую интерпретирующую картинку.

- Пытаетесь… Значит, успехов нет? А ты с чего решил, что есть что-то другое? Ты еще скажи, что пресловутый эфир существует.

- Я не говорю эфир…

- Тогда на что намекаешь? На потусторонние силы?

- Нет-нет-нет! Ты чего! Все в рамках науки.

- Тогда я не пойму, «пойди туда не знаю куда, принеси то, не знаю что». Как можно найти, посредством чего, то о чем ты понятия не имеешь?!

- Ну, знаешь… Не совсем на пустом месте все…

- ?!

- Знаешь, у меня дядька один есть. В дурке работает. Заведующим отделением. У него в практике был один странный случай. Паренек один был странный.

- Чего в нем странного было? – усмехнулся я.

- Пареньку лет восемнадцать было. Попал к дядьке в отделение с психическим расстройством. Парень думал, что у него любимая девушка погибла. Жить не хотел. Месяц в психушке пролежал. Там на ноги его и поставили. Сейчас вроде бы все в норме.

- Ну, и?

- Истории интересные он рассказывал, пока на ноги его ставили. Записывалось это все.

- Ну и что? Очередной псих, себя Наполеоном посчитал?

- Ха-ха. Нет, конечно. Дядька мне эти записи показывал.

- И чего там паренек нарассказывал?

- Ну, если вкратце…

VII.

Оставляю маму наедине с бесконечными переживаниями и бегу по лестнице. Мир встречает засыпающей музыкой и теплом. Ускоряю шаг ровно настолько, чтобы он совпал с природным ритмом, так дорога пройдет почти незаметно, а я обрету внутреннюю гармонию, которой мне не хватает с самого пробуждения. И возможно, опять смогу настроиться на Нее. Несколько раз мне это удавалось, я выделял ее звук из многих и мог найти. Что же сегодня? Ничего. Не получается. Нельзя сказать, чтобы это способствовало поднятию настроения. Может встречу Ее в университете? Беспокойство возрастает ровно настолько, что я оставляю вещи в аудитории и спускаюсь на первый этаж, в холл, чтобы возможно, увидеть Ее там. В чем логика моего поведения уловить не могу, ведь Она могла уже быть где-то здесь, но все же стою до тех пор, пока звонок не заставляет меня поспешно подняться. Первую пару сижу как на иголках, тревога не просто не оставляет меня, а становится сильнее. Я не понимаю - что происходит. Что за странное предчувствие, волнообразно подкатывающее к горлу. Это похоже на страх. Но страх без причины – признак…

Так больше продолжаться не может. Я ведь могу посмотреть ее расписание или спросить у кого-нибудь, в конце концов. Снова спускаюсь вниз и вижу ее подругу. Они не вместе? Странно… Она ведь может быть где угодно, стоит ли паниковать? Но страх опять леденящей рукой проходится по позвоночнику. Почему? Выбегаю на улицу, чтобы снова прислушаться. Ловлю каждый звук, стараюсь отделить одну звуковую волну от другой, меняю направления и частоты, дышу через раз, опасаясь пропустить что-нибудь важное. Я - концентрация синего цвета. Я тянусь и распространяюсь, словно у меня нет плоти. Я - слух.

И тут я понимаю, что происходит. Я понимаю, что чувствую Ее страх. Какое решение ударило по вискам? Бежать!

Не обращая внимания на происходящее вокруг, я двигаюсь вниз по улице, словно ищейка, потому что определил направление. Мне хочется быть там быстрее, но меня ждет неприятный сюрприз. Она на другом берегу. На набережной, где много людей. По мосту бегом не менее получаса. Я не могу так задерживаться. С ней что-то происходит – и эти чувства не в родстве с радостью. Самый быстрый способ пересечь реку – метро. В памяти живо возникают звуки и цвета бетонных катакомб. Да я хорошо понимаю клаустрофобов, правда у меня на то есть свои причины. Впрочем, моя задача – просто не тронуться умом пока я буду там. Куда проще. Выворачиваю карманы и нахожу там весьма кстати оказавшуюся мелочь. На жетон должно хватить. В вагоне я считаю секунды, время от времени прочищаю опухающее горло и вытираю пот с лица, выстукиваю ногой ритм, чтобы придать рваной кричащей какофонии, хоть какую-то упорядоченность. Оно того стоит. На улице я сразу слышу Ее. Она действительно находится на набережной, а, спускаясь по широким ступенькам все вниз и вниз, к закованным в камень чугунным ограждениям я понимаю, что она не одна. Только сейчас догадываюсь посмотреть на себя со стороны и подумать, как выглядит мое искаженное тревогой и страхом после жуткой поездки лицо. Судя по впечатлению, которое произвожу на прохожих, обративших на меня внимание – ничего хорошего. Но это оказывается не самым страшным. Я вижу, почему она испугалась, и узнаю Ее спутника. Он – коричневый. И я точно знаю, почему цвет одной из самых богатых на аромат пряностей в мире мне не нравится. Коричневые люди почти не живые, раздражаемые только простейшими, примитивными эмоциями, они несут в себе опасность. Но не это обескураживает меня больше всего. Она, прячет остатки страха за улыбкой, когда Витька подает ей руку, чтобы помочь спуститься с сидений перемешивающего мозг с остальными внутренностями аттракциона. Я все еще слышу странную фальшь в ее песне, и с цветом тоже оказывается не все в порядке, но больше воздействуют неуклюжие попытки моего старого «приятеля» проявить галантность. Ошеломлен и повержен. Именно это я чувствую сейчас, начиная глупо пятиться назад, будто это поможет мне повернуть события вспять.

- Смотри, - вдруг показывает она на меня.

- Что? – не понимает Витька, но быстро находит меня среди зевак, наблюдающих за девушкой после встряски.

- Видишь?

- Того психа? Ну.

- Ты знаешь его?

- Я что - дебил? Я с психами…

- Уйдем отсюда, - прерывает его она.

Пара надменно шествует мимо меня, даже не покосившись в мою сторону. Словно меня нет.

- Ты чё? – Спрашивает он.

- Мне нужно домой, - слышу ее тихий голос.

- Чё к чему?

Его протестующие реплики заглушает нарастающий писк в ушах. Сверлящий звук отзывается болью и я не понимаю, как отключить его, потому что не нахожу источника. Его словно нет вне меня. Значит, он находится во мне самом, так отчего же я не могу управлять им, как всем остальным меня касающимся?

Ошеломлен и повержен. Ее страх словно прилип ко мне, как и тревога о чем-то грядущем. Я с трудом бреду к скамейке, чтобы расслабить ноги и спину, но легче не становится. О том, чтобы вернуться к учебе или домой не может быть и речи. Я вижу их, как явления из прошлого: далекого и разрушившегося. Будто и не существовавшего. И я не понимаю. Действительно – ничего не понимаю, будто мой опыт и знания обнулились, а остатки обесценились за ненадобностью. Только тревога и бессвязный бред. Что происходит? Я жив? Я должен бороться? Я снова не нахожу источника звука и боли и наконец понимаю, что не чувствую тела. Не могу пошевелить рукой, но способен мыслить. Я вижу цвета. Они сопровождают писк и режут глаза. Именно, у меня есть глаза. Я принимаю это как факт, но он не может помочь мне, словно нити последствий осознания этого факта оборваны. Я не могу открыть или закрыть глаза или отвести взгляд от безумия цветовых галлюцинаций. Я вижу, как их застилает серый дым. Дым сгущается и синеет, он пожирает цвет и погружает меня в темноту, но к счастью, чтобы, наконец, развеять это наваждение.

Теперь я вижу мир. У меня нет сил удивляться, что на набережной немноголюдно, а речная вода отражает покрасневшее в лучах заката небо. Встаю. Домой …

Автоматически двигаюсь вперед и ощущаю, как жизнь будто возвращается ко мне, а с ней музыка увядания и живые цвета. Я ловлю себя на том, что не хочу думать о произошедшем со мной. Боль остается, таится где-то внутри. Не обращать внимания. Домой…

Мой квартал встречает меня уже в сгущавшихся сумерках. Мама, конечно, волнуется и наверняка ругает меня, на чем свет стоит. Торопиться не могу: дело в странном онемении так и не оставившем тело. И дым. Он повсюду.

Зайдя в комнату, обнаруживаю, что за окном глубокая ночь. Тревожная темнота: ни звезды на небе, умирающая песня осени. Запах гари из форточки и страх. Сирены. Пожарная машина. Спокойствие мне по-прежнему незнакомо, но теперь я словно могу ухватиться за нить. Я могу собрать куски цветовых галлюцинаций и звуков воедино. Я понимаю, откуда страх. Я знаю - чей он и откуда взялся. Она горит. Она – человек всей моей жизни.

Темнота и беспамятство.

VIII.

- Ну, если вкратце…

В одной простой семье родился мальчик. Надо сказать, долгожданный мальчик. Родители обычные были, мама училка начальных классов, папа механик на заводе. Так обычная семья около края бедности. Мальчуган обычным родился, 3500/52. Из особенностей - недоношен. Ну, как недоношен, на пару недель всего. Да, может, это просто ошибка врачей-диагностов была, а мальчик в срок родился. Все параметры в норме. Слабенький чуть.

Рос малыш, рос, болел, улыбался – родители в нем души не чаяли. Шутка ли! Родить дите в смутное время, пусть и слабенькое, зато здоровое. Вот уже ходить стал. Все обычно, в рамках статистики. Заговорил…

Вот тут и начались первые недоуменные, сначала улыбки, потом вопросы, а дальше, так вообще, чуть ли не паника. И врачам показывали и к бабкам ходили, никто ничего толкового не сказал. Типа все в норме. Со временем все пройдет.

А проблема была, в том, что мальчонка стал слова путать. Само по себе это не страшно, мозг ребенка, со временем «натаскивается» и начинает правильно ассоциации строить и в словесах их сопоставлять. Да, больно уж странно ребенок слова путал.

А иногда еще «подвисал» на ходу. Бывало, иной раз, идет к песочнице мимо клумбы, остановится, неожиданно, у какого-нибудь задрипанного клумбового цветка, глаза закатит, слюнки пустит и давай подвывать, качаясь – страх. Во дворе, потом все дети и взрослые люди сторониться стали ребенка – полоумный типа.

Родители переживали очень сильно сначала, странно ведь все это было, а потом пообвыклись. К тому же, парнишка-то смышленым оказался. На лету схватывал все, если бы не его эти странные задвиги, так совсем все хорошо было.

Потом, когда мальчик подрастать стал, лексикона набрался, он стал с запинками объяснять мамке и папке, а иногда и просто случайным окружающим, какие-то странные вещи.

Говорил, например: «Мама, какая ты хорошая, когда добро поешь». На удивленный вопрос мамы о том, что это значит, он смущался и пытался перефразировать: « Мам, ну когда ты светишь счастьем!»… Мама, недоуменно, разговор на другую тему переводила… Или про цвета рассказывал, про звуки, что люди «светятся» разными цветами и «звучат».

…Представьте, каково это. Родится в стране слепых зрячим. Видеть все вокруг, пытаться объяснить слепым, что такое свет. Слепым с рождения, которые понятия не имеют о том, что это такое – видеть. Он пытался рассказать окружающим о том, что он чувствует. Чувствует людей и все вокруг в своем особом «свете». Он чувствовал доброту, исходящую от людей, зло, какие-то оттенки, которым он названия не знал. Предметы вокруг тоже имели свою «духовность». Камень имел свою «каменность». Столб на дороге имел свою «столбовитость».

Люди его отвергли, не поняли и стали смеяться. Чем он чувствовал? Каким таким органом? Не понятно. Мозг обычного человека ведь функционирует не полностью. Может у этого паренька особый какой отросток или нерв активизировался. Может, мутация какая-то у зародыша произошла в утробе матери, дефект какой-то, сбой в геноме.

Когда к нему пришло осознание того, что он чувствует, «видит» что-то такое, что другие люди не чувствуют, он перестал делиться этим с окружающими. Замкнулся в себе.

Общество ответило ему на его нелюдимость. В школе его били, дразнили. Учился он отлично, а это только добавляло масла в огонь.

Потом он окончил школу. Поступил в местный университет, что-то связанное с компьютерами. Новое окружение, но видимо, он все-таки чем-то отличался, здесь над ним тоже подтрунивали.

А на втором курсе он снова «увидел» её - девушку. Девушку, которая «светилась» голубым, чувствовалась по особенному. Повстречав её, он вдруг обнаружил, что и сам стал ярче искриться синими вспышками. Он встретил Девушку всей своей жизни.

- Когда эта девушка очень сильно обгорела на пожаре, у него случилось психическое расстройство. Он подумал, что его любимая погибла. Он не мог вынести потери.

- Бред сумасшедшего! – скривился я.

- Однако с психушки-то его отпустили! «Здоровым» выписали! – возразил Саня.

- Ну, там у них и так мест нет, вот, и отпустили его.

- Я нашел этого паренька. Он у нас в команде.

- Ну, тогда я уверен в вашем успехе! – хохотнул я.

- Знаешь… У меня Надя слепая совсем. Без вариантов…

Саня, кажется, обиделся. Он затушил сигарету об дно стеклянной пепельницы и засобирался домой…

IX.

…Шапку я решаю снять, потому что тело под теплой зимней курткой уже покрылось потом. Еще немного, и волосы тоже вспотеют. Снежные струны заливают улицу живой музыкой - куда уж арфе тягаться с этим звуком, переполняющим меня. Я бегу со всех ног, еле дождавшись окончания занятий. Мороз сегодня щадит прохожих, а мне преподносит настоящий подарок. Я знаю, что Наде можно выходить на улицу, если не очень холодно. А значит, я встречусь с ней, когда мама поведет ее на прогулку. Арфа и флейта. Чувствую, что хочу бежать еще быстрее и не вижу ничего, что могло бы мне помешать.

Надя одета в шерстяную шапку и лыжный костюм, лицо до самых глаз прикрыто хлопковым воротником, а сверху замотано шарфом. Даже небольшие изменения температуры на тонкую, недавно наросшую кожу производят болезненный эффект. Она вынуждена прятаться от всего, чтобы избежать жжения. Слепые глаза закрыты черными очками. Шапка плотно сидит на голове и закрывает лоб, но из-под нее только на шее еле-еле пробивается краешек светлого локона. Врачи говорят, что ничто не помешает Наде отрастить былую длину волос.

Я снова обретаю цвет: синие искры по телу.

- Я же говорила, Надюша. Придет твой ненаглядный, - слышу голос ее мамы.

- Ма-а-ама, - сдавленно шепчет она. – Я сама его вижу.

Тетя Лида замолкает и достает носовой платок из кармана пальто.

- Привет! – подбегаю я, и понимаю, что сбившееся дыхание мешает мне говорить.

- Здравствуй, Саша. Оставляю Надюшу на тебя, - изо всех сил пряча слезы произносить мать. – Мне еще в продуктовый сходить надо.

- Не беспокойтесь, - отвечаю автоматически, а сам думаю о том, что говорит моя Надя. – Пройдемся?

Осторожно беру ее за руку и чувствую, как она аккуратно сгибает пальцы. Ее лицо скорее похоже на маску невидимки, но мне не обязательно видеть, что оно выражает. Я вижу цвет и слышу звук.

- Мне нужна твоя помощь, Саша, – тихо произносит она.

Что это - смущение?

- Что случилось?

- Ничего. Вернее случилось давно. А в последнее время стало только хуже.

Она осторожно шагает вперед, вижу, как ее голубой становится насыщеннее, а сам силюсь понять, что могут значить ее слова: «Сама вижу….».

- Мама думает – это последствия… Ну - знаешь, сознание цепляется за привычные картинки. А на самом деле, - она затихает, а потом вдруг разворачивается ко мне. – Но я и раньше видела.

- Что?

- Галлюцинации. Я ненормальная?

- Не знаю, - мне кажется, я понимаю, о чем речь, но боюсь ошибиться. – То есть - нормальная конечно! – спохватываюсь я.

- Я хочу проверить кое-что, - тихо шепчет она. – Подними руку.

Чувствую, что жар от пробежки становится еще сильнее. Неужели…

- Теперь правую, - командует она. – Теперь сядь.

Сесть я не смог. Так и застыл с поднятой вверх рукой:

- Ты видишь меня.

- Ты сел?

- Нет. Так - ты видишь меня?

- Да, - она ждет чего-то еще, а я с трудом восстанавливаю дыхание. – Только тебя. Синие вспышки. Я ненормальная?

Я сажусь на снег и расстегиваю куртку:

- Да.

- Думаешь, это лечится? – осторожно подходит ко мне и садится рядом.

Я притягиваю ее за плечи, уверенно, будто не в первый раз и честно отвечаю:

- Нет.

- Что же делать? – устраивается удобнее так же просто и будто привычно. – Кто я?

- Ты – человек всей моей жизни, Надя.

Она переводит дух и прижимается крепче. Плачет. Глупая. А я понимаю, что это значит: теперь я для нее – целый мир.

X.

…Я ехал в такси до своей пустой квартиры, и ворочал сегодняшний наш разговор с Саней и так и сяк, и так и эдак. Что-то было в этом разговоре не так, что-то не давало мне покоя. Что-то я упустил из внимания, что-то важное. Саня. Датчики. Парнишка-псих. Его история. Стоп!

Я, вдруг, дернулся, подскочив на заднем сиденье машины, таксист тревожно поглядел на меня через зеркало заднего обзора и неодобрительно покачал головой.

Стоп! Меня осенило. Пазл сошелся. Карты легли. Я догадался.

Суматошно выхватил мобильник из внутреннего кармана и набрал номер Сашки. «Абонент временно находится вне зоны действия сети». Черт. Черт! Он, говорил, работает в какой-то шараге. Названия не сказал. Как? Как теперь извиниться перед ним? Я все понял. И академ на втором курсе. И год отсутствия. И конструирование принципиально новых датчиков. Я понял кто он. Мне стало стыдно за свои слова и усмешки. И мне очень сильно захотелось извиниться перед ним…