Универсализм и этноспецифика корейской культуры

, Иркутск, ИГЛУ

Универсализм и этноспецифика корейской культуры

В рамках представленной темы рассматривается возможность сосуществования в одной культуре, в одном языке универсальных и этноспецифических черт. Проявление этноспецифического очевидно обнаруживается на уровне определенного, конкретного языка. В свою очередь, универсализм свойственен формам мышления, присущим всем людям, независимо от их языковой принадлежности.

, Иркутск, ИГЛУ

Перевод кинодиалога в «тесном контакте» культур

Мы живем в поликультурном мире, проблемы которого усугубляются в контексте глобализации. Представим, к примеру, объединенную Европу и постулируемую свободу перемещения и трудоустройства, которым, как представляется, могут способствовать наличие единой европейской валюты, Европарламента и Европейского суда.

Но, почему же французы, живущие в непосредственной близости от испанской границы, отказываются говорить по-испански, а испанцы делают вид, что не понимают французский язык, даже проживая в пограничном с Францией городке Хироне? Почему англичане с противоположного французскому побережья Ла-Манша говорят исключительно на английском в магазинах г. Гавра, куда они достаточно часто заглядывают в целях покупки более дешевых товаров (в том числе английских), учитывая, что для этого им надо совершить всего лишь пятичасовое путешествие на пароме, обеспечивающем морское сообщение Сутамптон – Гавр? Достаточно поговорить с представителями отдельных европейских культур, чтобы в очередной раз осознать важность и неоспоримую значимость языка как средства межкультурного общения.

Но тема нашего исследования не предусматривает анализ языковой ситуации в Европе. Наша цель гораздо ýже и конкретнее – перевод кинодиалога в «тесном контакте» культур. Чем объясняется такая формулировка? Дело в том, что переводчик кинодиалога находится в ситуации непосредственного пересечения, как минимум, двух культур, требующей практически немедленной интерпретации, чего не происходит, к примеру, при восприятии переводчиком письменного текста, отличающемся возможностью более длительного прочтения и многократного к нему обращения. Не происходит этого и в ситуации собственно устного перевода, когда переводчик, в определенной степени избавленный от воссоздания художественно-эстетического эффекта, ограничивается информативным аспектом перевода. Что касается киноперевода, здесь переводчик находится в специфической роли рецептора и ретранслятора поступающей с экрана информации, причем его активная роль состоит, главным образом, в передаче вербальной составляющей указанной информации. Казалось бы, все просто. Но так ли это на самом деле?

Лучшей иллюстрацией к «тесному контакту» культур при переводе в кино может служить фильм режиссера Александра Рогожкина «Кукушка» (Россия, 2002), съемочная группа которого в 2004 г. была удостоена Государственной премии Российской Федерации в области литературы и искусства.

События фильма разворачиваются в 1944 г. за несколько дней до выхода Финляндии из Второй мировой войны. Фильм примечателен любопытным решением проблемы кинематографического пространства. Действие происходит далеко на карельском севере, что чем-то напоминает произведения А. Кристи, в которых автор искусственно ограничивает возможности передвижения героев (как правило, благодаря природным катаклизмам), усиливая тем самым интерес к происходящему и способствуя нагнетанию таинственности и загадочности происходящего. Но, если у А. Кристи все герои чаще всего относятся к одной лингвокультуре, то в фильме «Кукушка» на указанном ограниченном пространстве сходятся финн Вейкко, русский Иван и женщина Анни, представительница народа саамы (или саами), именование которого этимологизируется из финского языка как «жители окраинной земли».

Национальная принадлежность персонажей фильма не играла бы столь важной роли, если бы наши протагонисты владели единым, возможно четвертым, языком межкультурного общения, который позволил бы им адекватно понимать друг друга и не создавал откровенного непонимания и имеющих место конфликтных ситуаций. Однако это не так. Тот факт, что Вейкко и Анни территориально практически соседствуют и близки этнографически, абсолютно не способствует успеху их вербальной коммуникации. Саамы представляют собой совершенно самостоятельную этнографическую группу, занятия которой определяются сочетанием оленеводства, рыболовства и охоты. Строго говоря, даже с точки зрения антропологии общность финнов и саамов неоднозначна. Саамы принадлежат к лапоноидному типу. Его отличительными особенностями являются низкий рост, широкое лицо, темные волосы, глаза и пигментация кожи. Финны же, напротив, относятся к северной ветви евразийской расы, которой свойствен средний или выше среднего рост, округлое лицо, высокая частота светлых и русых волос, а также светлых глаз.

Наши персонажи оказались в едином и достаточно замкнутом пространстве волей случая и именно «его величество Случай» и определяет их взаимоотношения и развитие последних на протяжении фильма как своеобразного любовного треугольника, в основе которого лежит вербальное непонимание. Дело в том, что Анни, Иван и Вейкко в прямом смысле говорят на разных языках – русском, финском и саамском. И поэтому бывший капитан советской армии Иван никак не может понять, что пацифист Вейкко не «фашист», а просто был переодет в эсэсовскую форму перед тем, как его приковали к скале как снайпера-смертника, и только всепоглощающая воля к жизни позволила ему освободиться, заставив окончательно понять, что для него война закончилась. Непонимание приводит к тому, что Иван несколько раз делает попытки убить Вейкко и не достигает своей цели только из-за слабости после контузии.

Интересен момент знакомства персонажей. При первой встрече Вейкко и Анни принимают фразу Ивана «пшёлты» (от «Пошёл ты!») за имя Ивана. И даже по прошествии довольно большого периода времени, когда контакт, хотя бы относительный, все же устанавливается между протагонистами, Иван пытается объяснить, что его имя – Иван, что лишь смешит Вейкко, для которого все русские Иваны. Однако это не мешает ему в момент окончательного расставания назвать своего незадачливого врага «Пшелты Иван». В свою очередь, оба мужчины воспринимают звучание первых слов, произнесенных саамкой, как «Анни», хотя на самом деле ее по-саамски зовут «кукушка». Отсюда и название фильма, имеющее тройное значение. С одной стороны, «кукушка» (käki) – это прозвище финских снайперов (каковым и является смертник Вейкко), с другой – это имя главной героини, имеющее еще и дополнительное значение «баба-бобылиха», что в полной мере относится к Анни, уже пятый год живущей без мужа.

Как отмечалось выше, переводчик, в первую очередь, передает смысл вербального компонента кинодиалога. Но передача эта невозможна без учета визуального ряда, без учета общей поведенческой и речевой характеристики персонажей фильма. Своеобразный разговор «глухих» не всегда оказывается совершенно бессмысленным. Иногда имеет место определенная «точность попадания» по смыслу, особенно, если слова подкрепляются жестом или имеют место звуковые ассоциации.

Переводчику важно четко провести смысловую линию реплик каждого из протагонистов. Дело в том, что в приведенном диалоге, например, вскрывается суть мировидения трех представителей трех различных культур – саамки Анни и важность для нее таких жизненных ценностей, как брак, простота и ясность отношений; русского Ивана, потрясенного наветом, столь неестественно естественным в ту пору в его стране, всю жизнь находившегося под впечатлением встречи с Поэтом и уверовавшего в то, что и он имеет право писать; финна Вейкко, присутствие духа, практицизм и природная сметка которого постоянно выручают его во всех жизненных коллизиях.

Что касается понимания фильма как эстетического целого, не беда, что все трое с лингвистической точки зрения говорят на разных языках. Непосредственный человеческий контакт для них, выживших в абсолютно экстремальных условиях, важнее проговариваемых слов, важнее смысла сказанного в каждой отдельной реплике. На первое место выходят интонация, с которой слова говорятся, выражение глаз, жесты. Если убрать звук, визуальный ряд отражает мирно беседующих людей, и даже в голову не придет, что эти люди не понимают друг друга. Но поскольку главное достоинство художественного перевода заключается в произведенном художественно-эстетическом эффекте, этот эффект достигнут в полном объеме, и не без помощи переводчика.

Библиографический список

Саамы [Электронный ресурс]. – http://www. *****/karelia/etnos/saam/main. html.

Лопари (саамы) [Электронный ресурс]. – http://*****/obraz/lopari

, Иркутск, ИГУ

Ценностный аспект фразеологии бурятского языка

Объектом исследования является фразеологизмы бурятского языка, которые выступают в функции хранителей культурной информации. В них находит отражение взаимосвязь и непрерывное взаимодействие культурной, языковой и ценностной картин мира. Во фразеологии бурятского языка обнаруживаются многочисленные пословично-поговорочные ФЕ, которые передают национальное своеобразие бурятского этноса, обусловленное экстралингвистическими факторами. ФЕ бурятского языка представляют собой особый пласт художественных средств, передающих в том числе и особенности индивидуального стиля писателя.

, Иркутск, ИГЛУ

Место толерантности в коммуникативном пространстве контактирующих языков и культур

В рамках единого коммуникативного пространства контактирующих языков и культур процесс понимания осложняется за счет разного осмысления терпения, терпимости и толерантности, которые являются составляющими межкультурной коммуникации. Толерантность является категорией, объединяющей межкультурную коммуникацию и взаимодействие языков и культур. При взаимодействии разных лингвокультур возникают конфликты, обусловленные противоположностью мировоззренческих позиций, несовместимостью убеждений и верований. И толерантность возникает именно в конфликтных ситуациях, является переходным состоянием от конфликта к взаимопониманию и сотрудничеству, возможностью для взаимодействия. Впервые проблема толерантности возникла в западной цивилизации на религиозном уровне. Исторически это духовное явление, реакция на последствия мировоззренческого конфликта, ставшего предпосылкой религиозных конфликтов, которые и подготовили легитимизацию толерантности.

Рассмотрим этимологию слова толерантность. Оно происходит от латинского tolerantia — «терпение, терпимость». Толковые словари русского языка толкуют толерантность как терпимость к чужим мнениям, верованию, поведению. Терпимость определяется как способность мириться с кем-, чем-либо и как терпимое отношение. Терпимое отношение, согласно словарям, это «терпимое, мягкое отношение к слабостям и недостаткам другого» (URL: http://*****/feb/mas/mas-abc/18/ma416613.htm), и соотносится со снисходительностью, милостью, милосердием, доброжелательностью, либеральностью. Способность мириться соотносится с такими близкими категориями, как великодушие, добро, сердечность, отзывчивость, чуткость, душевность, мягкость, готовность помочь. Мириться имеет значение «терпимо отнестись к чему-либо, прекратить состояние ссоры вражды с кем-либо» (URL: http://*****/feb/mas/mas-abc/13/ma227513.htm). Терпение означает способность терпеть, стойко и безропотно переносить что-либо, также способность долго, упорно и настойчиво делать что-либо.

Приведенные значения понятия терпимость и терпение выражают идею преодоления конфликта, достижение консенсуса, но не являются тождественными понятию толерантность. Также в словарных статьях лексема терпимость как определение толерантности встречается чаще, чем лексема терпение. Это связано с тем, что терпение соотносится больше со страданием, долготерпением.

Толерантность понимается шире, чем терпимость и терпение, является гиперонимом по отношению к ним. В понятийном объеме терпимости и терпения заложен признак пассивности человека по отношению к воздействиям, которые на него оказываются. А толерантность – это проявление активного положительного отношения к «Другому», к различиям во мнениях, поведении, мировоззрении.

Изучение толерантности становится актуальным в современных условиях этнических, социальных, политических, религиозных различий, в условиях плюралистического общества и глобализации. Так, 16 ноября 1995 года была принята Декларация принципов толерантности ЮНЕСКО, в которой толерантность определяется как «уважение, принятие и правильное понимание богатого разнообразия нашего мира, форм самовыражения и способов проявления человеческой индивидуальности». Данное определение все же не выражает всей сути толерантности, так как уважение есть нечто большее, чем толерантность.

В связи с возросшим интересом к вопросу толерантности и с достаточно противоречивой природой этого понятия в современной науке дается множество различных дефиниций толерантности с различных точек зрения.

Так, толерантность трактуется как свойство сознания и поведения, как способность понять и принять различия, инаковость, как качество личности. Данные определения образуют на наш взгляд психическую составляющую толерантности.

Рассматривая толерантность как активное отношение к мнениям, убеждениям и верованиям другого, как продукт коммуникации и условие успешного диалога, мы говорим о ее коммуникативно-значимой стороне. Социально-значимая составляющая толерантности – это соблюдение условий содружества и ненасилия, переходное состояние от конфликта к взаимопониманию и сотрудничеству, определенная ступень социальной зрелости человека. Духовная ценность личности, готовой к взаимопониманию и сотрудничеству является морально-нравственной составляющей толерантности. Помимо всего толерантность неразрывно связана с межличностным и социальным взаимодействием и взаимопониманием. Достижением взаимопонимания определяется успешность этого взаимодействия, коммуникация. Таким образом, толерантность – это категория межкультурной коммуникации, которая учитывает взаимодействие языка и культуры, имеет 4 составляющих: психическую, коммуникативно - и социально-значимую, морально-нравственную.

В зависимости от способов дискурсивного проявления толерантности различают межконфессиональную, политическую, этническую, гендерную, межвозрастную, лингвистическую толерантность и др. Объектом нашего исследования является лингвистическая толерантность, которая наполняется своим особым содержанием и трактуется как тип речевого взаимодействия со специфическими лингвистическими единицами, противопоставленный вербальной агрессии, как единица концептосферы личностной пристрастности человека с положительной маркированностью по отношению к другому, партнеру по общению.

Факторами обеспечения лингвистической толерантности являются взаимопонимание в диалоге; терпимость друг к другу как к участникам речевого акта и терпение в плане способности выждать какой-то момент времени, чтобы найти взаимопонимание; выбор языковых средств с учетом специфики «противоположной стороны», стремление к комфортному самочувствию коммуникантов, стремление избегать конфликтных речевых ситуаций и умение выходить из них, используя речевые стратегии и тактики с положительной маркированностью.

В процессе коммуникации «адресанта» и «адресата», в котором они могут меняться ролями, можно наблюдать два вида проявления лингвистической толерантности. А именно, толерантность адресанта к адресату и толерантность адресанта к описываемому/обсуждаемому событию в сообщении.

Таким образом, определяя место толерантности в коммуникативном пространстве контактирующих языков и культур, мы ставим проблему лингвистической толерантности и способов ее проявления в языке.

, Иркутск, ИГЛУ

Место концепта АНТИПАТИЯ в национальной концептосфере

Эмоции затрагивают все ипостаси человеческого бытия, включая его поведение, общение и познание. Всё, что представляет для нас хоть малейший интерес, вызывает в нас особую, пусть даже незначительную эмоцию. При этом человек предстаёт не только как биологическая особь, использующая эмоцию как «соматическую реакцию», необходимую для выживания, но и как личность, познающую окружающую действительность и мир себе подобных через призму личностной пристрастности.

По утверждению , любое взаимодействие человека с миром начинается с симпатий или антипатий. Это говорит о том, что симпатия и антипатия присущи представителям каждой культуры. Антипатия– это комплексная эмоция, которая отражает негативное пристрастное отношение субъекта к фрагментам мира: агентам, объектам, событиям. Антипатия как комплексная эмоция включает в себя: неприятные ощущения / состояния физиологического характера – отвращение, неприязнь, сопровождаемые телесными реакциями такими как тошнота, паника или обморок, экспрессивными проявлениями (мимика, жесты) и чувства-отношения с ярко выраженными поведенческими характеристиками – вражда, ненависть.

Смесь эмоциональных состояний, испытываемая человеком при переживании антипатии, её физиологические, поведенческие и экспрессивные характеристики репрезентируется концептом. Этноцентрические концепты ориентированы на определённый этнос. Универсальные концепты культуры можно разделить на этические и эстетические с положительной и отрицательной оценкой. Этические концепты отражают представление человека о моральных ценностях, о том, что такое хорошо и что такое плохо и «регулируют взаимодействие человека с Другим (другими, социумом) (Арутюнова 2000: 54).

Наряду с этическими среди универсальных концептов выделяются и эстетические концепты. Эстетические концепты отражают представления носителей каждой культуры о красоте (прекрасном) и уродстве (безобразном). Рассмотрение данных концептов основывается на положении об антиномичности языкового существования концептов, что предполагает взаимодействие концептов и соответствующих антиконцептов, которые являются производными от базовых концептов и кореллируют с ними «по принципу отрицания» (Болдырев 2001: 84).

Помимо этических и эстетических среди универсальных концептов можно выделить эгоцентрические концепты, характеризующие внутренний мир человека – его интеллектуальную и эмоциональную сферы – и отражающие многообразие его отношений с реальной действительностью – социальной и материальной сферами.

Универсальные концепты культуры – эстетические, этические и эгоцентрические с отрицательной и положительной оценкой и этноцентрические концепты формируют национальую концептосферу – некоторое целостное и структурированное пространство, представляющее «мировидение, мировосприятие, миропонимание носителя языка» (Маслова 2004: 34). Из национальной концептосферы можно выделить концептосферу личностной пристрастности, которая «простирается во все основные модусы видения человеком мира и себя в этом мире» (Малинович 1996: 88).

Концепт АНТИПАТИЯ как структурно-смысловое образование репрезентирует всю совокупность знаний об эмоции «антипатия», отражающей негативное пристрастное отношение субъекта к фрагментам мира, является конституентом концептосферы личностной пристрастности – непосредственной составляющей национальной концептосферы. Концепт АНТИПАТИЯ относится к универсальным, эгоцентрическим концептам, характеризующим эмоциональную сферу человека, терминах отрицательной оценочности. Он является компонентом концептосферы эмоций, занимает определённую нишу в концептосфере личностной пристрастности – сфере проявления эмоций, воли, желания. Концептосфера личностной пристрастности входит в национальную концептосферу – целостное структурированное пространство, создающее основу для национального мировидения и оценки мира.

Библиографический список

Арутюнова, Н. Д. О стыде и совести // Логический анализ языка : Языки этики / отв. ред. : , , . – М. : Языки русской культуры, 2000. – С. 54-79.

Болдырев, семантика: курс лекций по английской филологии; 2-е изд., стер. – Тамбов : Изд-во Тамб. ун-та, 2001. – 123 с.

Малинович, личностной пристрастности как одна из актуальных проблем современной лингвистики // Язык в эпоху знаковой культуры : тез. докл. и сообщений междунар. науч. конф. (Иркутск, 17-20 сент. 1996). – Иркутск, 1996. – С. 87-89.

Маслова, в когнитивную лингвистику: учеб. пособие. – М. : Флинта : Наука, 2004. – 296 с.

Пак Кун Ву, Республика Корея

История существования иероглифической письменности и ее влияние на корейский язык

Взаимодействие контактирующих языков на территории корейской культуры и языка происходит наглядно в письменной форме языка. Определяется место китайской иероглифики в письменной традиции корейского языка. Предлагается анализ особенностей функционирования китайских иероглифов в корейском языке.

, Иркутск, ИГЛУ

Социальное пространство как коммуникативное пространство

В наши дни происходит нарушение устойчивой корреляции между социальным и физическим пространством. Социальное пространство начинает соответствовать не только физическому пространству – модель 1, но и коммуникативному пространству, то есть пространству общения, обмена смыслами, обмена информацией – модель 2.

Первая модель является традиционной социологической моделью; согласно ей, социальное пространство всегда должно воплощаться в определенном физическом пространстве, например, университет как социальное пространство должен воплощаться, объективироваться в зданиях, аудиториях, оборудовании, в людях, занимающих в нем определенные институциональные позиции и выполняющих различные социальные роли в рамках общей иерархической ролевой структуры.

П. Бурдье определяет взаимодействие физического и социального пространства, используя понятия проникновения и присвоения: физическое и социальное пространства проникают друг в друга, присваивают друг друга. Он пишет: «Социология должна действовать, исходя из того, что человеческие существа являются в одно и то же время биологическими индивидами и социальными агентами, конституированными как таковые в отношении и через отношение с социальным пространством, точнее, с полями. Как тела и биологические индивиды, человеческие существа помещаются, так же как и предметы, в определенном пространстве (они не обладают физической способностью вездесущности, которая позволяла бы им находиться одновременно в нескольких местах) и занимают одно место. Место, topos может быть определено абсолютно, как то, где находится агент или предмет, где он «имеет место», существует, короче, как «локализация», или же относительно, релятивно, как позиция, как ранг в порядке» (Бурдье 1993: 33).

Если в физическом пространстве человек занимает определенную площадь и имеет конкретную локализацию относительно других людей, то в социальном пространстве он занимает абстрагированную релятивную позицию по отношению к другим людям (выше других, ниже других, между ними, на одном уровне, на разных уровнях с ними и т. д.). По образному выражению Бурдье, каждое социальное пространство отдает «глухие приказы» структурам своего присвоенного физического пространства – приказы об искоренении и депортации ненужного, неприемлемого для данного пространства.

Согласно этой модели, социальное пространство не может мыслиться без физического: эти два типа пространств неразрывны, одно без другого не существует. Бурдье подчеркивает это очень четко: «Социальное пространство – не физическое пространство, но оно стремится реализоваться в нем более или менее полно и точно. Иначе говоря, физическое пространство есть социальная конструкция и проекция социального пространства, социальная структура в объективированном состоянии» (Бурдье 1993: 34).

Таким образом, согласно первой модели, любое социальное пространство может существовать лишь проецируясь на некое физическое пространство. Считается, что для существования социального пространства требуется постоянное физическое соприсутствие определенных людей и объектов на общей территории, при этом социальное пространство главенствует над физическим, присваивает его себе путем привлечения в него необходимых людей и объектов или, наоборот, устранения из него ненужных людей и объектов.

Наряду с первой, базовой, моделью в наши дни, в эпоху Интернета и других современных средств связи все более утверждается вторая модель, согласно которой социальное пространство организуется по коммуникативному принципу.

Коммуникативное пространство может мыслиться как совпадающее с эвклидовым пространством, в тех случаях, когда коммуниканты находятся рядом друг с другом, непосредственно видят и слышат друг друга. Вместе с тем, коммуникативное пространство может мыслиться иначе – как несовпадающее с эвклидовым пространством: как некая логическая сетевая среда, как виртуальная реальность, в которую человек погружен в качестве свободного индивида – свободного в том плане, что он обладает свободой слова.

Современная лингвистика предлагает теории, которые позволяют по-новому определить понятие свободы слова. Свобода слова предстает как дискурсивная и коммуникативная свобода, когда человек может свободно производить сообщения, дискурсы, и свободно реагировать на них вне зависимости от своего социального статуса и своего ближайшего окружения (Плотникова 2008).

Тем самым, социальное пространство человека расширяется, становится не только видимым, но и невидимым. В последнее время в среде ученых появилось выражение «Invisible College» - «Невидимый Университет» - оно означает, что исследователи, работающие в университетах в разных городах и в разных странах, то есть в разных физических мирах, общаясь друг с другом, как бы начинают работать в одном и том же, пусть и невидимом университете, то есть благодаря постоянной коммуникации люди создают для себя новый социальный мир, независимый от окружающей их социальной среды.

Подобное социально-коммуникативное объединение людей мы наблюдаем и в других сферах, в политике, в культуре, когда создаются обширные коммуникативные пространства, объединяющие по всему миру людей с одними и теми же политическими взглядами, с одними и теми же интересами или носителей одной и той же культуры; в этом смысле можно говорить, к примеру, о русскоязычном мире, англоязычном мире, романском мире и т. д.

Итак, в наше время социальный мир конституируется не только как физический, но и как коммуникативный мир. Социальное пространство начинает соответствовать не только физическому пространству, в котором оно объективируется в виде агентов, выполняющих определенные институциональные роли, оно начинает соответствовать также коммуникативному пространству, создаваемому свободно вступающими в общение людьми поверх физических границ, в виртуальной реальности.

Библиографический список

П. Бурдье. Социология политики. – М.: Socio-Logos, 1993.

. Языковое, дискурсивное и коммуникативное пространство // Вестник ИГЛУ. Сер. Филология Вып. 1: Язык. Культура. Коммуникация. – Иркутск: ИГЛУ, 2008.

, Иркутск, ИГЛУ

Романский мир: аспекты семиометрии

Известное в языкознании терминопонятие «Романия» есть устойчивое означивание, на основе латинского корня (от Roma – Рим; ср.: фр. Romania; it. Romania; русск. Романия), особого типа реальности. Изначально оно обозначает «территорию, населенную романскими народами» (Степанов 2001:285). По своему происхождению в латинском языке Рима, его прототип Pax Romana означал «мир (отсутствие войны) с Римом» (Ibid). Референциально данное понятие, однако, гораздо шире указанного и репрезентирует сегодня историческую, геополититическую, цивилизационно-культурологическую и лингвистическую реальность, представляющую особый интерес для понимания процессов контактирования и длительного сосуществования разных народов и языков во времени и пространстве и, значит, являет собой поле многовекторной интерпретации, включая интерпретацию концептуально-аксиологическую. Изучение Романии имеет глубокую традицию, внутри которой выдвинуты теории понятия «романские языки», их происхождения и вариативности, структурной и типологической общности; ареальных и другого вида исследований данной генетически родственной семьи романских языков. Романское языкознание сегодня представляет собой отдельный и постоянно развивающийся раздел общего языкознания (Языки мира. Романские языки 2001).

Если интерпретация будет иметь целью выход анализа на некоторое «глубинное» измерение понятия «Романия», то оно может быть произведено путем семиометрии, то есть установления аксиологических оснований знакового образования концептуального статуса и определенного типа упорядочения выводимого спектра данных оценочных смыслов, восходящих к ценностным параметрам. Понятие «Романия» в указанном видении аксиологически интерпретируется как «мир» - не столько как «мир в отсутствие войны», но мир жизни, мир духовно - событийный, мир со своими параметрами и ценностными ориентирами. Исходя из этих оснований, уникальность данного мира состоит в том, что, исторически возникнув в первые столетия нашей эры как постепенное, географически распространяющееся объединение народов внутри одного экспансионистского типа государства (Римской Империи) с одним политическим центром - Римом, на основе одного языка – «народной» латыни, он прошел несколько этапов в своем развитии от «древней» Романии до «новой» Романии, включая «утерянную» Романию, оформившись в лингвокультурологическую общность и сохраняет в настоящее время свою значимость не реального наднационального пространства, но некоторого единого цивилизационного и лингвистического феноменологического пространства общей истории и коллективной памяти. Обладая такой значимостью, «Романский мир» выполняет вплоть до наших дней роль постоянного «источника» и модели для современных политологических, культурологических способов осмысления подобного типа общностей. Романский мир является уникальным для лингвистического изучения тех сращений, аналогий или отклонений и их факторов, которые могут возникнуть в волновом и синергетическом движении от одного остова, одного центра – Рима и внутри одного языка – латинского.

Идея осмыслить Романию именно как Романский мир является поэтому закономерной, как это показано в работах и (Домашнев 2001:3-11; Степанов 2001:285-289). Если под «миром» понимать все то событийное, которое «случается, происходит» внутри данного пространства (Л. Витгенштейн) и определяет бытие как со-бытие в нем живущих, то очевидным становится чрезвычайная насыщенность понятия и задаваемой им модели общности обозначаемой как «Романский мир». Исторически данное понятие составляет парадигму корреляций: «греческий мир – римский мир», «греко-римский мир – окружающие их миры», расширение «римского мира», границы «римского мира». В современном мире оно представляется особенно «аттрактивным», служит моделью, с опорой на которую понимаются внутренние мотивационные основания такого над-национального европейского объединения, как Евросоюз; осмысливаются возможные параметры таких общностей, например, как «Русский мир». Одной из актуальных проблем является вопрос о «границах» романского и смежных с ним «миров», прежде всего германского.

Понятие «древней Романии» соотносится с периодом формирования, укрепления и высшего развития тысячелетней Римской империи и в лингвистическом плане охватывает совокупность языков, развившихся на основе «народной», то есть романских языков, к которым в расширенном составе традиционно относят одиннадцать языков: итальянский, испанский, французский, португальский, окситанский, каталанский, франко-провансальский румынский, рето-романский, сардский, далматинский языки (DH:3281). «Утраченная» Романия соотносится с теми территориями и народами, которые, будучи завоеванными римлянами, не стали в конечном счете постоянной частью империи. В этом случае языки народов, заселявших данную территорию, испытали на себе определенное влияние латинского языка в данный период своей истории, но остались в употреблении. К составу «утерянной Романии» следует отнести прежде всего английский язык. «Новая Романия» означает совокупность всех тех языков и наречий, которые сформировались на основе уже «романских», то есть нео-латинских языков в ходе экспансии европейских государств, исторически и лингвистически принадлежащих к «древней Романии». К «новой Романии» относятся языки «Латинской Америки»): испанский язык Мексики и других испаноязычных народов, португальский язык Бразилии, французский язык в Африке и других частях света.

Как цивилизационное понятие, Романия образует, таким образом, целостный мир, в котором исторически и через латинский язык (и далее романские языки) закладываются основы, ценностные корни культурных традиций. Перечислим наиболее очевидные аксиологические векторы семиометрии понятия «Романский мир», которые дают представление об указанных цивилизационно-духовных корнях:

·  Христианство как культурообразующая доминанта, являющейся кодовым образованием для мировоззрения, мировосприятия, философии, развития науки, пластических и изящных искусств, архитектуры, литературы, способа жизни и речевого поведения в течение многих веков; одновременно это вектор особой «пассионарности» (Н. Гумилев) для Романского мира;

·  Европеизм – культурологическая цивилизационная принадлежность к европейской культуре, колыбелью и постоянным источником которой является греческая и римская цивилизация; существование прецедентного континуума – устойчивого в коллективном сознании семиотического ряда для категоризации и квалификации артефактов и феноменов культуры по их связи с прототипическим древними образцами;

·  Превалирование ценностной ориентации на гуманистические достижения европейской культуры, включая наследие римского права и гражданского права Наполеона, идеи свободы личности, ценности его индивидуальной креативной трудовой деятельности и ответственности за свою судьбу, личностной субъектной ангажированности человека в обществе; прав человека, индивидуализма, гедонизма; исторически выводимая ориентация романского мира на достижения и идеи эпох Возрождения, Просвещения и Великой французской революции 18 века «свободы, равенства, братства»; воплощение эстетических идеалов красоты, изящества, искусства «жить», вплоть до идей современной моды, дизайна, европейского урбанизма; гуманистическая ориентация прослеживается в современных движениях с «био» - «эко» логической доминантой.

- Классическая и рационалистически – критическая эпистема в архиве знания (М. Фуко) в ее соотношении с философией Платона; включенность картезианства, маккиавеллизма в романский мир.

- Наличие «кодовых» аксиологем культуры и социального мира, лингвокультурологических символов, общих текстов культуры и «персонажей» истории. Отметим здесь в качестве примера лишь один ряд аксиологем. Речь идет о таком ряде как этикет, политесс, открытость для общения, изначальная вежливость и симпатия к другому, куртуазность. «Куртуазность» (ср. фр. “Courtois”; ит. : cоrteggiano)- понятие. изначально связанная с образом поведения истинного аристократа – придворного, оно постепенно приобретает качество регулятива образцового способа жизни «человека – внутри – общества».

·  Ядерным словом семьи слов, связанных с Романией и, соответственно, Романским миром, следует, очевидно, считать, прежде всего, само имя «Rom-a» ‘Рим’, центральная позиция которого определяется 1) в порождении на его основе целостного семиотического цивилизационнного ряда, маркируемого относительным прилагательным «it. romano, fr. romain» ‘римский’ (Римская Империя, римская цивилизация, римское право и др.); 2) по значению узуальных дескрипций для него (Citta eterna, Capo mundi); 3) изначальному приложению именно к Риму латинского понятия «urbs» (ср.: урбанизм) как идеи «города». К числу элементов образующейся таким образом семьи отнесем слова - трансформы от «Rom-a». Данные слова существуют не только в языках «Романии», но и стали элементами «интеркультуры», вошли в другие языки и культуры. Каждый из элементов данной семьи слов образует, в свою очередь, специальное лингвокультурологическое поле, поскольку безусловно является знаком языка и культуры. Более детальная семиометрия, по крайней мере, указанной здесь минимальной деривационной семьи, будет способствовать раскрытию суммарной ценности аксиологемы «Романский мир».

Библиографический список

Домашнев романского мира в трудах [Текст] // /RES PHILOLOGICA – II. Филологические исследования. Сборник статей памяти академика . К 80-летию со дня рождения (1919 – 1999) - СПб: Петрополис, 2001 . – С. 3-11.

Степанов культурологических идей к теме «Романский мир в его отличиях от германского» Степанова [Текст] // /RES PHILOLOGICA – II. Филологические исследования. Сборник статей памяти академика . К 80-летию со дня рождения (1919 – 1999) - СПб: Петрополис, 2001 . – С. 285 – 289.

Языки мира. Романские языки [Текст] /Ред. коллегия , , . – М.: Academia, 2001. – 720 c.

Dubois J. Dictionnaire étymologique [Text] // J. Dubois, H. Mitterand, A. Dauzat. – P. : Larousse/VUEF, 2001. – 822 p. (DE)

Le Robert. Dictionnaire historique de la langue française. Sous la direction d’ Alain Rey [Text] / Tome 3 Pr-Z. – P. : Dictionnaires Le Robert, 1992. – 4303 p. (DH)

, Иркутск, ИГЛУ

Дискурсивные технологии продвижения ценностных смыслов в рамках американского коммуникативного сообщества

Для любого социума необходимо обеспечить регулирование социальных отношений, используя при этом такой семиотический код, который бы эффективно доносил необходимую информацию наибольшему числу реципиентов данного социума, делая ее доступной для понимания, социально привлекательной и легко усвояемой.

Вспомним примеры античной Греции с ее развитой политической жизнью и борьбой разных партий за влияние на массы. В этих условиях умение убеждать людей, приводить убедительные аргументы против своих оппонентов, подкреплять их фактами, воздействовать не только на разум, но и чувства и эмоции слушателей было величайшим искусством и даже «лингвистическим» мастерством.

Относительно процесса убеждения Аристотель делает интересное замечание, которое имеет прямое отношение к нашим дальнейшим рассуждениям о технологиях убеждения, а именно, он различает среди приемов убеждения те, которые “не нами изобретены”. К ним он относит всевозможные факты, данные, свидетельства, т. е. посылки, на которые опираются в доказательных и правдоподобных рассуждениях.

С другой стороны он выделяет “технические” методы, которые “могут быть созданы нами с помощью метода и наших собственных средств” [Аристотель].

С появлением коммуникационных технологий, таких как, пресса, радио, телевидение, Интернет, реклама, PR, способы убеждения не только не изменились, но стали более регулируемыми и технологичными. Любому оратору, пользующемуся этими средствами, можно отшлифовать свою речь заранее; воспользоваться текстом речи, написанным профессиональными спичрайтерами и командой профессионалов той сферы, в рамках которой осуществляется интеракция; добавить визуальные или звуковые семиотические коды.

Например, в журнале The New Yorker, журнал для интеллектуальных американцев, автор статьи War and Words отмечает буквально следующее A President is well advised to choose his words carefully. The speaker speaks off the teleprompter, not the cuff (с бухты-барахты, необдуманно) ( New Yorker, 2007) .

Высокая технологичность коммуникации американского социума привела к тому, что в американском коммуникативном пространстве появилось, интенсивно саморазвивающееся информационно-коммуникационное пространство. С философской точки зрения два этих пространства находятся в отношениях целого и частного. «Познание целого и частей происходит одновременно: выделяя части, мы анализируем их как элементы данного целого, а в результате синтеза целое выступает как диалектически расчлененное, состоящее из частей» [ФЭС].

Информационно-коммуникационное пространство все больше захватывает обычного американца, и как результат, происходит частичная подмена реальной межличностной коммуникации ее виртуальным аналогом. Достаточно привести несколько примеров: через сети Интернет создаются клубы по интересам (любители мыльной оперы, клуб анонимных алкоголиков и т. д.), появляется огромное количество чатов. Интернет программа YouTube берет на себя не только функции копилки словесного и визуального информационного мусора, но и информационного канала для трансляции публичных лекций (лекции и интервью профессора Хомского, Лакоффа или Фоконье).

Американцы научились общаться в рамках информационно-коммуникационного пространства, доверять информации, принимая на веру многое из того, что им преподносится.

Много раз приходилось наблюдать за поведением американцев, которые вступали в воображаемый диалог с участниками той или иной телевизионной программы, выражая свое согласие, недоумение, негодование или восторг (No way. Oh, my God, what you are talking about. Kidding? и др.). Подобное речевое поведение свидетельствует о сильном эмоциональном воздействии, которому подвергаются субъекты информационно-коммуникационного пространства.

Более того, СМИ, являясь информационным каналом коммуникации между властью и остальной частью населения американского социума, выстраивает интерпретирующие структуры, задающие границы и основные блоки, служащие поддержанию идеологической гегемонии.

Идеология доминирующей власти задает взаимосвязь социальных отношений, являясь при этом комплексным когнитивным инструментом, который контролирует образование, трансформацию и функционирование многих социальных когниций, таких как, знание, мнение, отношение, социальные репрезентации [Т. А. ван Дейк]. Власть, как правило, апеллирует к традиционным для данного социума общественно-нравственным ценностям, чем обеспечивает его способность к саморегуляции.

По словам , «в основе мировидения и мировосприятия каждого народа лежит своя система предметных значений, социальных стереотипов, когнитивных схем» [Леонтьев, 1993: 20].

Поскольку патриотические призывы, исходящие от представителей власти в ходе встреч со своими согражданами, достаточно часто бывают не эффективными, появились другие способы продвижения правящей идеологии и формирования общественного национального сознания. Массмедиа, это именно тот институт, который берет эту функцию на себя. Массмедиа, как считает ван Дейк, предписывают не столько, "что" люди должны думать, а то, "как" они должны думать [Т. А. ван Дейк].

Проблема моделирования информационно-коммуникационного пространства и дискурсивных технологий его построения представляет для нас научный интерес с точки зрения декодирования данных приемов с помощью методов критического дискурсивного анализа. Именно с помощью лингвистических средств происходит активизация уже знакомых социальных смыслов или продвижение новых, необходимых в данное время и при определенных социально-политических условиях.

Актуальность данной проблематики, а именно изучение дискурсивных технологий моделирования информационно-коммуникационного пространства американского социума невольно подтверждают сами американцы. В частности, директор Института независимых средств массовой информации, главный редактор AlterNet. org, написавший предисловие к известной книге Лакоффа “Don’t Think Of An Elephant!” Дон Хейзен утверждает буквально следующее “..when you control the language, you control the message, and the corporate media does the rest” [Hazen: xii].

Современному обществу в целом, и каждому национальному сообществу, в частности, для их стабильности и процветания необходимо сохранить и приумножить ценностные ориентиры, и наилучшим способом достижения этого результата в американском социуме является осознанное моделирование информационно-комуникационного пространства. Успешное построение модели коммуникационного пространства напрямую связано с выбором эффективных дискурсивных технологий, на изучение которых и нацелено наше исследование.

Библиографический список

Аристотель. Риторика [Текст] /Аристотель// собр. соч. в 4 т. - М., 1978.

Дейк, . Discourse semantics and ideology [Электронный ресурс]: http://libra. msra. cn/Author/427479.aspx

Информационная эпоха: экономика, общество и культура [Электронный ресурс] / Мануэль Кастельс. http://www. gumer. info/bibliotek_Buks/Polit/kastel/01.php

Леонтьев сознание и образ мира// Язык и сознание: парадоксальная рациональность [Текст] / .- М., 1993.- С. 16-21.

Хейзен Дон. Предисловие [Текст] / Д. Хейзен // George Lakoff. don’t think of an elephant!. Introduction by Don Hazen. - Chelsea Green Publishing. White River Junction, Vermont, 2004.

ФЭС - Философский энциклопедический словарь [Словарь]/Под. Ред. , -Оглы, и др. – 2-е изд. – М.: Сов. Энциклопедия, 1989.

, Иркутск, ИГЛУ

Кодификация представлений о «доме» в национальных лингвокультурах: сравнительный анализ на материале русского, английского, японского языков

В настоящее время при изучении языка в тесной взаимосвязи от культуры, общества, этноса вновь приобретают актуальность проблемные вопросы о сосуществовании и соотношении универсального и специфического в языке (Вежбицкая, Эко), уникальности отдельной лингвокультуры (Гумбольдт, Сэпир, Уорф, Гачев). Наряду с этим, в рамках когнитивного и лингвокультурологического подходов, основным объектом исследования признаётся человек в языке и окружающей действительности. Бытие человека в мире основано на оценочном отношении, т. к. процессы восприятия, осмысления, освоения и присвоения, т. е. введения в сетку собственного опыта знаний, ценностных ориентиров, связаны с процессом оценивания и ситуацией морального выбора в зазоре «между миром должного и сущего».

Фундаментальные универсальные человеческие ценности фиксируются языком любой национальной лингвокультуры, особенно посредством идиоматических и паремиологических выражений, которые, во-первых, функционируют в роли культурных кодов, передавая сложившуюся систему коннотаций, оценок образного восприятия мира [Гуревич, 2005: 84]; во-вторых, значительная часть подобных выражений имеет оценочный характер, судя по рубрикациям «хорошо - худо», «много - мало», «далеко - близко» [Баранов, 2008: 76].

В связи с вышесказанным, оправданным можно считать утверждение о том, что в языке существует (можно установить/выявить) модель-код, отражающую процессы познания, освоения, концептуализации и категоризации мира, его символизации в данных этнокультурных условиях и обстоятельствах жизни человека/общества. Данную модель следует рассматривать как код, который состоит из знаковых образований, дающих ключ к пониманию целостной лингвокультуры. Код представляет глубинное измерение семиотической деятельности человека, т. е. измерение аксиологическое, предполагающее установление оценочного отношения, приводящего к формированию и существованию ценностей. Под кодом понимается также свод правил согласования его элементов и «переключения» на другие фрагменты семиосферы, свойственный данной лингвокультуре.

Понятие «кода», имплицируя значения «системы» и «структуры», обусловливает необходимость определить единицу структуры предполагаемого кода лингвокультуры. На наш взгляд, единицами данного кода, отражающими глубинное аксиологическое измерение, являются элементы инвариантного характера, которые можно назвать аксиологемами.

Одним из важнейших фрагментов НЦК любой лингвокультуры следует считать «дом», т. к., во-первых, в широко распространённой оппозиции пространственного кода «своё - чужое» «дом» занимает центральное место в «своём», «родном», привычном мире в противопоставлении «чужому», «неведомому», «враждебному»; во-вторых, даёт представление о ценностных отношениях между людьми «домашнего» пространства; в-третьих, повествует о вещах, наполняющих «дом», которые, нередко имеют символическое либо ритуальное значение в данной культуре. «Дом» есть одновременно духовный и материальный микромир человека, в котором он наиболее близок к своей природе, естествен, может быть самим собой. Человек – хозяин своего дома в плане отношения к материальным вещам, а также создатель, творец, выстраивающий отношения с другими «обитателями» домашнего пространства.

В настоящее время, как в нашей стране, так и в Японии, Англии большинство людей живёт в многоквартирных домах, и речь идёт уже не о строительстве дома, а о приобретении квартиры, жилья (по сути, жилплощади). Однако, несмотря на этот факт, идеалом остаётся свой дом, в случае Японии - традиционный японский дом, в России – коттедж или даже деревянный дом с русской печью, в случае Англии – частное владение, предпочтительно загородное.

В России коттедж является символом процветания, богатства, власти, для многих людей – пределом мечтаний. Строительство деревянных домов, а также возникновение новых поселений (Ладога, Радолюбия, Живой Родник) в русле Анастасиевского движения и ему подобных, основанных на почти забытых русских традициях, земледелии, идеалам большой русской семьи, говорит об определённой тенденции к возврату к «корням», стремлению сохранить русские ценности и передать их потомкам. В подобных поселениях в духовном плане нередко обращаются именно к языческим традициям, связанным с божествами Сварогом (солнце), Макошью (земля), Марой (зима, ночь, смерть), а значит, обращаются к почитанию природных явлений.

Прототипическим образом и идеалом «дома» в английской культуре является крепость - castle, который является как защитным сооружением от внешнего мира, так и символом частной жизни (privacy), которую англичане ревностно оберегают. Основная оценка «дома» как «крепости» вербализуется в английском языке в виде пословиц-девизов My home is my castle; An Englishman’s home is his castle. Вторая пословица подчёркивает, что именно «дом» англичанина, а не представителя другой нации, предстаёт в данном качестве. «Англия – это царство частной жизни, гербом которой могло бы стать изображение изгороди и девиз «Мой дом – моя крепость!» [Овчинников, 2005: 280].

Говоря о японском доме, следует, прежде всего пояснить понятие «своё - чужое» (букв. «внутри - снаружи», 内 - 外, uchi - soto), являющейся «основным понятием, которое формирует японское общество» [Танака, цит. по Алпатов, 2008: 79], поскольку японская культура в силу исторических (находясь длительный период времени в изоляции от других стран) и географических факторов (будучи островным государством) сложилась как культура «групповая». Понятие «своё» ограничивает пространство, внутри которого каждый член группы осознаёт свою принадлежность к ней. Под группой, в зависимости от ситуации, понимается нация, семья, круг коллег по работе и т. п. «Чужое» обозначает пространство вне группы, т. е. другую нацию, соседскую семью, фирму или организацию, с которой контактируют, сотрудничают.

Одно из основных отличий японского традиционного дома как от русского (просторного, широкого), так и от английского (особняка, растущего ввысь), в том, что он очень мал по размерам, и это ещё больше способствует сплочению семьи как группы.

Ценностное отношение к фундаментальным, жизненно важным фрагментам действительности сохраняется и передаётся из поколения в поколение. Универсальным, «вечным» в любой лингвокультуре является особое ценностное отношение к дому. На материале паремиологических выражений можно выделить наиболее важные аксиологические значения, восходящие к инвариантным, фрагмента «дом», а также смоделировать данный фрагмент в составе ценностного кода лингвокультуры. В русской культуре за прототипический образ дома принимается «изба» с русской печью, и, в широком смысле, Родина, которые характеризуются «открытостью», «хлебосольством», «простором». В английской культуре прототипическим идеалом дома считается «крепость» - castle, устремляющийся ввысь, а также «родная земля» - homeland, которые выступают в роли «частных владений», призванных оберегать сложившиеся традиции английского общества, и, главное, частную жизнь. В японском обществе идеалом дома является традиционный японский дом и родная страна со «свёрнутым» внутрь пространством, т. е. ориентацией на «группу», коллективное поведение в соответствии с «подобающим местом» в «упорядоченном космосе» иерархических отношений японского общества и мира окружающей природы.

Библиографический список

Алпатов, : язык и культура: Учебное пособие [Текст] / – М.: Языки славянских культур, 2008. – С. 79.

Баранов, стратегии в структуре языка (паремиология и лексика) [Текст] / // Вопросы языкознания, № 3. – М.: Наука, 1989. – С. 74-89.

Гуревич, Т. М. «Фразеология – ключ к взаимопониманию» [Текст] / // Актуальные воспросы японского и общего языкознания: Памяти . Отв. ред. , . – М.: Вост. лит., 2005. – С. 84.

Даль, и поговорки русского народа [Электронный ресурс] / . - http://www. *****/dal/70.html.

Овчинников, и Дуб: Ветка сакуры, Корни дуба [Текст] / . – М.: Дрофа, 2005.

, Шведова, словарь русского языка [Текст] / , . – М.: АЗЪ, 1994.

Longman Dictionary of Contemporary English, 2001 [Electronic Resource] http://www. /dictionary/home_1.

The Oxford Dictionary of English proverbs [Text] / revised by F. P. Wilson. – Oxford University Press, 1970. – p.379, 394.

広辞苑［テキスト］－東京:　岩波書店、1998 －341ページ.

日向一雅　ことわざ新辞典　［テキスト］/ 一雅日向 － 東京:　高橋書店、2003.

, Иркутск, ИГЛУ

Аспекты межъязыковой синонимии в системе

контактирующих языков

Сравнительно-сопоставительные исследования языков имеют богатую историю анализа языковых явлений, однако, проблема устранения противоречий, возникающих при столкновении с перифрастической системой контактирующих языков, остается одним из наименее освещенных разделов в лингвистике. Перевод и перенос свойств единиц одного языка на другой язык вызывают не только трудности, но и таят в себе опасность неадекватности, обусловленную частичным соответствием смысловых объёмов синонимов в разных языках. Пренебрежение частичным, иногда очень незначительным, несоответствием языковых единиц вызывает нарушение смысла при переводе с одного языка на другой, являющейся одним из важных признаков свободного владения языком. Умение оперировать многообразными и тонкими различиями, часто едва уловимыми и, возможно, поначалу необъяснимыми, между составляющими множество выражений смысла, играет важную роль в практическом использовании языка. Однако, современное состояние разработанности русских и немецких синонимических словарей не всегда гарантирует передачу многих тонкостей смыслового содержания языковых единиц при переводе с одного языка на другой, что свидетельствует об актуальности изучения межъязыковой синонимии.

Одним аспектов межъязыковой синонимии является установление основания, по которому осуществляется отождествление синонимических единиц разных языков. Следующий аспект межъязыковой синонимии – критерии осуществления сопоставительного анализа синонимического соотношения языковых единиц в системе контактирующих языков. Прежде всего, это внешние референции в смысловой структуре сопоставляемых синонимических единиц, которые в силу «генетического родства» переводного текста с исходным совпадают. Поскольку проблема отражения внешней референции в человеческом сознании является лишь частью общей референции, исследование межъязыковой синонимии в системе контактирующих языков не может ограничиваться анализом лишь внешней референции. Поэтому в качестве другого критерия избирается единая система человеческого мышления, его динамика и направленность в синонимических соотношениях исходного и переводного текстов. При исследовании синонимических отношений необходимо учитывать и особенности каждой отдельно взятой ситуации.

Лингвистический анализ показывает, что для синонимических рядов с одной и той же смысловой доминантой в разных языках характерны частичные, иногда незначительные, а иногда очень значительные, соответствия, которые обусловлены рядом факторов: не всегда лежащая на поверхности семантическая открытость синонимических соответствий в сопоставляемых языках; с трудом уловимые элементы смысла; личностные характеристики говорящего или пишущего, особенности ситуации общения.

Библиографический список

Девкин, -русский словарь разговорной лексики: Свыше 12000 слов [Текст] / . – М.: Рус. яз., 1994.

2.Евгеньева, и парадигматические отношения в русской лексике [Текст] / //Синонимы русского языка и их особенности. – Л.: Наука, 1972. – С. 5–22.

Сепир, Э. Избранные труды по языкознанию и культурологии [Текст] /Э. Сепир; общ. ред. и вступ. Ст. . – М.: Прогресс: Универс, 1993.

(ССРЯ) Словарь синонимов русского языка в двух томах. Том 2 [Текст] / под общ. редакцией . – М.: Наука, 1975.

Remarque, E.-M. Drei Kameraden [Text] / E.-M. Remarque. – Moskau: Verlag für deutschsprachige Literatur, 1960.

Ремарк, Э.-М. Три товарища. Роман [Текст] / Э.-М. Ремарк; [пер. с нем. Б. Кремнева, И. Шрайбера]. – Харьков: Фашо: М.: «Издательство АСТ», 1998.

, Иркутск, ИГЛУ

Технологии моделирования процессов коммуникации контактирующих языков и культур

Заданная мною проблематика входит в круг исследований ареальной лингвистики, когнитивной лингвистики, интерлингвистики с точки зрения фрактальной парадигмы лингвистических исследований. Объектом теоретического осмысления становится исследование ментальных пространств культур, функционирующих в нашем регионе на стыке Европы и Азии. Акцент ставится не на отдельных следствиях языковых контактов, проявляющихся на разных уровнях языка, а на изучении универсальных когнитивных процессов языкового развития при естественном и искусственном билингвизме. Интерес представляют разные способы контактов ментальной сферы представителей разных языков и культур непосредственно и опосредованно.

С одной стороны, геополитические условия диктуют необходимость динамического развития двуязычия и многоязычия с устойчивой тенденцией к росту в мире, нашей стране и нашем регионе. В Европе эта тенденция усиливается бурными процессами создания единого геополитического и экономического союза, объединяющего большинство развитых европейских стран в конфедеративное государство. Общемировая тенденция становления многоязычия в условиях России развивается в двух направлениях: внутреннем и внешнем. В первом случае речь идет о стремлении малочисленных народов изучить государственный язык своей страны - русский - который является языком «титульной» нации, для того, чтобы иметь возможность в полной мере реализовать свои гражданские права в рамках своего государства.

Во втором случае имеется в виду стремление образованной части россиян к интеграции в мировую систему информационных, социальных и иных взаимоотношений, приобщение к ценностям мирового культурного наследия посредством изучения иностранных языков европейской части земного шара - английского, немецкого, французского, испанского, итальянского.

Тенденция становления многоязычия в условиях Прибайкалья развивается центростремительно и центробежно. Центростремительность направлена на постижение собственного эго внутри этнической культуры, разнообразие который широчайшим образом представлено на территории нашего региона. Отсюда – интерес с собственной этнической культуре в виде организационного оформления национальных культурных автономий и центров национальной культуры и языка. Центробежность ориентирована на постижение языков и культур в двух направлениях – Запад и Восток.

Все это позволяет очертить новую концептуальную область - взаимодействие разных ментальностей - в которой релевантными являются вопросы специфичности и универсальности, частного и общего в плане соприкосновения разных языков на географической территории Иркутской области, с одной стороны, и на территории нашего университета, с другой стороны.

Дискретность пространственного континуума существования разных культур и языков состоит в наложении друг на друга разных видов пространств – коммуникативного, дискурсивного, геополитического, социального, языкового, культурного, образовательного. В этой пространственной дискретности можно обнаружить четыре основных вида отношений, которые составляют коммуникативное пространство ментального взаимодействия контактирующих языков и культур.

Первое отношение назовем отношением взаимодополнительного контакта или взаимодополнением контактов языков и культур. Подлинное логическое основание такого контактирования составляет отношение полноты, в котором присутствуют культуры и языки в во всей своей полноте и этнокультурной специфичности.

Второй тип отношений - отношения пересечения контактов или контрастный контакт языков и культур. Подлинное логическое основание такого контактирования составляет отношение симметрии, при котором возникает возможность сопоставления языков и культур по универсальным параметрам - категории межкультурной коммуникации (отношение к власти, маскулинность и фемининность, коллективизм и индивидуализм), системные языковые отношения, отношения инвариантности и вариативности.

Третий тип отношений образуют отношения включения контактирующих языков и культур или контактирование в условиях частичной эквивалентности. Подлинное логическое основание такого контактирования составляет отношение транзитивности.

Полнота, симметрия, рефлексия, транзитивность являются основанием для проявления двуязычия и полиязычия. Два вида дву - и полиязычия - смешанное и несмешанное - являются следствием контактов языков. Смешанное двуязычие характерно для разговорного стиля современного периода развития бурятского, якутского, тувинского языков в условиях широкого распространения русского языка, немецкого языка в социальной среде российских и турецких немцев, английского языка в российском культурном и языковом пространстве (бурятский fastfood, шейпинг клуб Tatiana lake, vita центр).

Примером к сказанному может быть рекламный проспект со следующим названием open Baikal Fest. Заявляется открытый фестиваль на Байкале. Языковая форма данного рекламного продукта ориентирована на привлечение внимания к событию на берегах Байкала. На данном языковом материале можно проиллюстрировать пример контакта разных языков: английского, немецкого, русского, бурятского. Контактируют пять ментальных пространств. Внедряем английское слово open, на латинице прописываем бурятское слово байгал, в нарушение орфографических правил прописываем немецкое слово Fest, мероприятие проводим в условиях русскоязычного пространства «титульной» нации. Область блендинга заключена в новом ментально-языковом единстве, которое имеет непосредственное отношение к процессу частичного смешения (на лексическом уровне).

Несмешанное двуязычие является свидетельством высокого уровня контакта языков и культур, при котором сохраняется своеобразие и самобытность каждого естественного языка, создаются условия для его сохранения, развития и распространения, разрабатываются методики преподавания в условиях единого европейского образовательного пространства по модели европейского языкового портфеля. Это позволяет говорить о расширении коммуникативного потенциала языковой личности, вступающей в зону когнитивной диффузии в условиях соприкосновения разных ментальных пространств. Именно такая зона, представляет собой особое ментальное пространство, которое является наблюдаемой зоной лингвистического объективирования.

, Иркутск, ИГЛУ

Технологии когнитивного моделирования

Проблема когнитивного моделирования реальной действительности стала актуальной для лингвистического сообщества в области когнитивистики. Человек подсознательно создает множество моделей, чтобы освоить, проанализировать, описать действительность, в которой он живет. При исследовании предметов, событий или явлений действительности мы сталкиваемся с проблемой, как найти логические толкования проведенным эмпирическим наблюдениям. Одним из способов такого толкования в рамках когнитивной лингвистики является репрезентация в виде когнитивных моделей.

Модель – это некое идеальное ментальное абстрактное образование в сознании человека, имеющее свою структуру и функционирующее по законам логики. Формы знаний о мире организованны в виде ментальных структур или ментальных моделей. Ментальные модели развиваются неосознанно и возникают интуитивно и индивидуально, однако требует соблюдения полноты и ясности выражения, законченности, адекватности.

По нашему мнению, модели метафорические и метонимические представляют особый интерес на современном этапе развития когнитивной лингвистики. В теории концептуальной метафоры в процесс метафоризации (так же как метонимизации) заложено взаимодействие двух структур знаний, двух концептуальных доменов: сферы-источника и сферы-мишени. При метафорическом (либо метонимическом) однонаправленном проецировании из сферы-источника в сферу-мишень при взаимодействии опыты человека с окружающей действительностью элементы или целые структуры концептуальной сферы-источника структурируют менее понятную концептуальную сферу-мишень. Отражая в метафоре или в метонимии свое личное мировоззрение, мы выражаем ее, используя определенные метафорические и метонимические модели. Таким образом, процесс образного построения мира характеризуется через описание, классификацию и анализ метафорического моделирования.

Метонимическая модель – это «своего рода схемы человеческого мышления» [Чудинов 2003: 32]. Мы мысленно моделируем наши представления о ситуациях и явлениях окружающей действительности, используя как метафору, так и метонимию. Метонимическая модель лежит в основе формирования новых концептов, моделируя различные фрагменты языковой картины мира. Каждая метонимическая модель обладает следующими параметрами: концепт-«цель» А, используемый для каких-либо целей в каком-либо контексте; концептуальная структура, включающая концепт А и концепт В; В – это часть концепта А или концепт, находящийся в близких ассоциативных связях с концептом А в пределах одной концептуальной структуры; По сравнению с А, В легче понимается, легче запоминается, легче распознается или непосредственно пригоден для данной цели в данном контексте; Метонимическая модель – это модель, как А и В взаимосвязаны в концептуальной структуре; данная взаимосвязь обусловлена функцией: сущность А вытекает из сущности В [Lakoff 1987: 84-85].

З. Кёвечеш обратил внимание на то, что образование метонимических моделей может быть обусловлено двумя способами концептуализации: 1) ЦЕЛОЕ вместо ЧАСТИ или ЧАСТЬ вместо ЦЕЛОГО (схема 1); 2) ЧАСТЬ вместо другой модели. Следовательно, метонимические модели, наряду с метафорическими, - это один из способов репрезентация предметов или явлений окружающей действительности, с помощью которых можно представить, какой образ возникает у адресанта при характеристике определенного фрагмента действительности. Концептуальные метонимии, как и концептуальные метафоры, включает в себя две понятийные области: сущность-средство (источник) – слово, выражающее частный случай, объект или явление действительности и сущность-цель (мишень) – слово общего понятия. Обе семантические области функционируют в общем концептуальном пространстве или ИКМ и находятся «в отношениях смежности, они взаимопереходящи» [Хахалова 2008:353]. Существование метонимических моделей и их систематичность указывает на их устойчивость в обыденном сознании, что способствует процессу конвенционализации метонимии [Barcelona 2003: 14-15].

Исходя из всего выше сказанного, метонимическая модель функционирует за счет ассоциации по смежности, где составляющими элементами модели являются две смежные семантические области: сущность-средство и сущность-цель, функционирующие в общем концептуальном пространстве. В отличие от метафорической, в метонимической модели семантическая проекция одной области на другую протекает внутри одной общей концептуальной сферы. Следовательно, для описания особенностей функционирования метонимической модели необходимо охарактеризовать: 1) общую концептуальную сферу функционирования модели; 2) составляющие элементы этой сферы, которые функционируют в виде двух смежных семантических областей: сущность-средство и сущность-цель; 3) типовые для данной модели сценарии метонимического проецирования;

4) семантическое пространство (признаки) сущности-средства; 5) семантическое пространство сущности-цели; 6) концептуальное пространство – общее для двух смежных областей (т. е. общие семантические признаки, позволяющие сущности-средству входить в область сущности-цели).

Библиографический список

Хахалова, С. А.. Личность и мораль: между метафорой и метонимией.//Личность и модусы ее реализации в языке: Коллективная монография. – М.:ИЯ РАН; Иркутск: ИГЛУ, 2008. - С. 353

Чудинов, А. П. Метафорическая мозаика в современной политической коммуникации. – Екатеринбург, 2003. – 248 c.

Barcelona,A. Introduction. The cognitive theory of metaphor and metonymy.// Metaphor and Metonymy at the Crossraods. A Cognitive Perspective/ Edited by Antonio Barcelona. - Berlin; New York: Mouton de Gruyer, 2003. – 356 p.

Kövecses, Z. Metaphor: A practical introduction. Oxford University Press, 2002. – 285 p.

Lakoff G. Women, Fire and Dangerous Things: What Categories Reveal about the Mind. The University of Chicago Press, Chicago 1987. – 614 p.