История лингвистических учений (стр. 17 )

В 20-е гг. учение хотя и было популярно, особенно среди ленинградских языковедов, но существовало лишь наряду с другими. Однако к концу 20-х гг. , объявив свое учение "марксизмом в языкознании" (хотя его сходство с марксизмом было достаточно внешним), добился поддержки партийно-государственного руководства и установил монопольное господство в советском языкознании. Многие ученые, в том числе споривший с марризмом , лишились возможности нормально работать. Целые направления были объявлены "буржуазными", в первую очередь сравнительно-историческое языкознание; компаративистика на многие годы была в СССР свернута. В то же время даже в самый тяжелый период господства марризма, в первой половине 30-х гг., научные исследования продолжались. На те же годы пришелся пик деятельности специалистов по языковому строительству, разрабатывавших письменности и литературные языки для народов СССР. Для решения проблем языкового строительства необходимо было описывать соответствующие языки.

30-е гг. стали трагическим временем для отечественного языкознания. Погибли , , и др. В лагере или ссылке находились , , и др., впоследствии вернувшиеся к научной деятельности.

Господство марризма закончилось в июне 1950 г., когда против него выступил . Его серия статей была затем объединена в брошюру "Марксизм и вопросы языкознания". Брошюра в основном была написана с позиций языкознания конца XIX в., прежде всего в его младограмматическом варианте. Сравнительно-исторический метод был реабилитирован и объявлен приоритетным. Лингвистам велено было вернуться к традициям русской дореволюционной науки. Ведущую роль в советской лингвистике начала 50-х гг. играли упоминавшийся выше , к тому времени академик, возглавивший Институт языкознания, а позже Институт русского языка, и последовательный младограмматик по взглядам, грузинский кавказовед Арнольд Степанович Чикобава (). Лингвисты, ранее противостоявшие мар-ризму, включая и структуралистов по идеям, получили в 1950 г. возможность нормально работать, однако им первоначально приходилось вести исследования в полном отрыве от лингвистики за рубежом. Если наука XIX в. могла оцениваться объективно, то современная западная лингвистика, как и во времена марризма, продолжала замалчиваться или же резко критиковаться. Новый этап в развитии советской лингвистики начался со второй половины 50-х гг., когда развернулось активное освоение идей и методов зарубежной науки.

Рассмотрев развитие советской науки в целом, можно перейти к анализу взглядов наиболее крупных лингвистов 20-50-х гг.

СТАРШЕЕ ПОКОЛЕНИЕ ЯЗЫКОВЕДОВ. А. М. ПЕШКОВСКИЙ

В 20-30-е гг. продолжали еще работать ученые, полностью сформировавшиеся до революции. Одни из них оставались на традиционных, обычно близких к младограмматизму, позициях и занимались преимущественно историей индоевропейских языков или их отдельных групп, прежде всего славянской. К таким языковедам, в частности, относились крупные слависты, члены-корреспонденты АН СССР Григорий Андреевич Ильинский () и Афанасий Матвеевич Селищев (). Они последовательно сохраняли представления о языкознании как исторической науке. Однако новая общественная и научная ситуация влияла даже на такого традиционалиста, как . В 1928 г. он издал книгу "Язык революционной эпохи", посвященную самым новым явлениям в русском языке. Ученый постарался зафиксировать изменения, главным образом лексические, в русском языке послереволюционных лет. Однако новизна книги состояла больше в ее теме и материале, чем в методе. Автор принципиально ограничивался анализом отдельных фактов без какой-либо попытки системного подхода. Важное место в советской науке тех лет занимали ученики , члены-корреспонденты АН СССР Дмитрий Николаевич Ушаков () и Николай Николаевич Дурново (). был хранителем традиций своего учителя, хотя объект его исследований был иным: в первую очередь фонетика и лексика современного языка. , живший несколько лет в Чехословакии, испытал влияние идей Н. Трубецкого и своего ученика Р. Якобсона и во многом освоил структурные методы. Оба языковеда - и - создали как научную дисциплину русскую диалектологию, предложив используемую до сих пор классификацию диалектов и заложив основы методики сбора диалектных данных. также был крупным специалистом в области русского литературного произношения и орфоэпии. Под его руководством был создан широко известный Толковый словарь русского языка, вышедший в четырех томах в гг. (среди авторов словаря были , и другие видные лингвисты). внес значительный вклад в изучение истории славянских языков и русской грамматики, ему принадлежит первый в нашей стране словарь лингвистических терминов (1924).

Особо среди ученых старшего поколения следует отметить Александра Матвеевича Пешковского (). Он также принадлежал к Московской школе, однако помимо он испытал и влияние и , особо проявившееся в более поздних его работах. долго работал гимназическим учителем и сравнительно поздно сосредоточился на научных исследованиях. Его первый и самый крупный и известный труд "Русский синтаксис в научном освещении" впервые был издан в 1914 г.; в 1928 г. появилось его третье, значительно переработанное автором издание (всего книга выходила шесть раз, последнее издание - в 1956 г.). В 20-е гг. активно публиковался, преимущественно по вопросам русского языка. В связи со своей многолетней педагогической деятельностью он много занимался вопросами преподавания русского языка, опубликовав ряд учебных пособий ("Наш язык" и др.) и работ методического характера.

Главная книга и сейчас остается одним из наиболее детальных и содержательных исследований русского синтаксиса (и во многом грамматики в целом). Книга, как и ряд статей , отражает и общелингвистическую концепцию ученого. Не вполне отказавшись, как и , от представления о языкознании как исторической науке, ученый стремился к системному описанию фактов, к выявлению общих закономерностей. Последовательно выступая против логического подхода к языку, старался выработать четкие и основанные на собственно языковых свойствах критерии выделения и классификации единиц языка. С этой точки зрения важна статья "О понятии отдельного слова" (1925), где ставится нетрадиционный вопрос о том, что такое слово и как его можно выделить в тексте. От последовательно формального подхода, господствующего в первых изданиях "Русского синтаксиса...", автор книги затем отошел в сторону психологизма и большего учета семантики, пытаясь синтезировать идеи с идеями . В частности, части речи в окончательном варианте книги уже предлагалось выделять не по формальным, а по смысловым основаниям. В 20-е гг., когда многие лингвисты стали избавляться от психологизма, продолжал его сохранять; в книге "Hani язык" он писал: "Для науки о языке, когда она занимается значениями слов, важно не то, что есть на самом деле, а что представляется говорящим во время разговора". В связи с психологическим подходом он одним из первых наряду с поставил вопрос об эксперименте в языкознании; в частности, он считал важным постановку лингвистом экспериментов над собой с помощью интроспекции.

Особо остановимся на изданной в 1923 г. статье "Объективная и нормативная точки зрения на язык". Как отмечалось в первой главе данного учебного пособия, все лингвистические традиции исходили из нормативной точки зрения. Однако в XIX в. возобладал объективный подход, сначала в сравнительно-историческом, а потом и в остальном языкознании; об этом шла у нас речь в связи со статьей X. Штейнталя. По словам , "не только к целым языкам, но и к отдельным языковым фактам лингвист, как таковой, может относиться в настоящее время только объективно-познавательно... В мире слов и звуков для него нет правых и виноватых". Если для него и есть разница между литературным, нормированным языком и деревенским говором, то лишь в том, что последним, живущим "естественной жизнью", заниматься интереснее, "подобно тому, как ботаник всегда предпочтет изучение луга изучению оранжереи". Столь же равноценны и часто даже более интересны для лингвиста диалектные факты речевых ошибок, дефектов речи, индивидуальных отклонений от нормы и т. д.

очень верно отмечает, что такая точка зрения, естественная для ученого, "чужда широкой публике", то есть противоречит представлениям "нормальных" носителей языка (вспомним уже приводившиеся слова: "Языки равны только перед Богом и лингвистом"). Нормативная же точка зрения "составляет самую характерную черту этого обычного житейско-интеллигентского понимания языка". Каждый человек, как отмечал помимо и Ж. Вандриес, обладает теми или иными представлениями о норме. Наибольшее значение имеет норма литературного языка, фиксируемая в нормативных словарях и грамматиках. Эта норма существует как некоторый сознательно ощущаемый языковой идеал. Сам литературный язык создается и поддерживается благодаря существованию такого идеала у говорящих. Реальная речь носителей литературного языка до какой-то степени расходится с этим идеалом, но его существование необходимо.

перечисляет основные черты "этого литературно-языкового идеала". Это консерватизм, стремление сохранить норму в неизменном виде ("из всех идеалов это единственный, который лежит целиком позади"), местный характер, ориентация на тот или иной языковой центр (Москву для русского языка, Париж для французского и т. д.), наконец, особое требование ясности и понятности языка. Если в бытовой речи взаимопонимание достигается почти автоматически, то литературная речь ввиду особой сложности выражаемых понятий и отсутствия или недостаточного развития поясняющего контекста приводит к большим трудностям во взаимопонимании. Оказываются нужны специальные средства, предназначенные для того, чтобы делать речь логичной, ясной и, следовательно, понятной. "Каждый из нас, как только он выйдет из пределов домашнего обихода, как только он заговорит о том, чего нет и не было ранее перед глазами его собеседника, должен уметь говорить, чтобы быть понятым".

Поскольку в современном мире главным источником распространения литературного языка, включая умение "говорить, чтобы быть понятым", является школа, то перед лингвистикой встает задача помочь школе в решении этой задачи. Тем самым помимо теоретической науки о языке, исходящей лишь из познавательного отношения к своему предмету, необходимо и существование прикладного языкознания, основанного на нормативной точке зрения. прямо отождествляет понятия "нормативная наука" и "прикладная наука". В заключительной части статьи он сопоставляет две позиции: носителя языка и лингвиста. Любой лингвист не может одновременно не быть носителем того или иного языка, и эти две позиции ему необходимо различать. В качестве лингвиста он выступает с объективной, а в качестве носителя языка - с нормативной точки зрения. Их смешение недопустимо, но в качестве носителя языка он может выступать более квалифицированно, чем другие, поскольку у него "гораздо больше специальных знаний". В связи с этим он имеет полное право вмешиваться в процесс языковой эволюции, хотя при этом отмечает: "Стихийность языковых явлений плохо мирится с индивидуальным вмешательством и придает ему всегда вид донкихотства". Тем самым точка зрения по вопросу о сознательном вмешательстве в язык оказывалась промежуточной между точками зрения Ф. де Соссюра, вообще отрицавшего такую возможность, и -на де Куртенэ и , считавших такое вмешательство важным и необходимым. Отметим, что , как и , изучал изменения в русском языке после революции, а также активно участвовал и в поддержании сильно расшатанной в это время литературной нормы.

Высказанные в статье идеи имеют несомненное теоретическое и практическое значение и в наше время. Безусловно, лингвисту при решении прикладных задач приходится неизбежно отходить от нейтрального отношения к своему объекту, а возвращение к синхронной лингвистике в начале XX в. открыло больше возможностей для практического применения лингвистических идей и методов. Однако со времен написания статьи область практического применения языкознания, в те времена в основном ограничивавшаяся школой, сильно расширилась. Сейчас школа уже утеряла роль единственного источника обучения языковой норме: не менее, а иногда и более значительна здесь роль средств массовой информации, прежде всего телевидения. Кроме того, появилась огромная область, связанная с автоматизацией и компьютеризацией информационных процессов, развитие которой невозможно без участия лингвистов.

не создал законченной общелингвистической теории и иногда в своих работах совмещал разнородные идеи разных концепций. Но и в главной своей книге, и в статьях он высказал немало свежих и интересных идей, до сих пор сохраняющих значение.

Л. В. ЩЕРБА

К числу языковедов, сформировавшихся до революции, но продолжавших активно работать и в советское время, относился и академик Лев Владимирович Щерба (). Он был учеником де Куртенэ, и почти вся его деятельность была связана с Петербургским-Петроградским-Ленинградским университетом (лишь незадолго до смерти, в годы войны, он переехал в Москву). Ученый разносторонних интересов, Л, В. Щерба более всего был известен как фонетист и фонолог. Еще в дореволюционные годы он возглавил в университете фонетическую лабораторию, ставшую главным центром экспериментальной фонетики в стране. Лаборатория существует до настоящего времени и носит имя . Ему самому принадлежат выдающиеся исследования, основанные на экспериментах: "Русские гласные в количественном и качественном отношении" и "Фонетика французского языка" (выдержала 7 изданий). также стал основателем фонологической концепции, известной как "ленинградская". Эту концепцию затем развивали его ученики и , также совмещавшие в себе фонологов и фонетистов-экспериментаторов.

был выдающимся лексикографом, ему принадлежат "Русско-французский словарь" (совместно с ) и содержательная теоретическая работа "Опыт общей теории лексикографии". Он также занимался нечасто изучаемой лингвистами-теоретиками теорией письма, методикой преподавания родного и иностранных языков, изучал один из наименее исследованных славянских языков - лужицкий в Германии. был выдающимся педагогом и подготовил много учеников.

Общее количество публикаций сравнительно невелико, но почти каждая из них, независимо от тематики, представляет значительный интерес. Как и его учитель, он умел писать ясно и четко, избегая при этом в отличие от де Куртенэ стремления вводить большое количество новых необычных терминов. Даже в работах по конкретным языкам он стремился рассматривать общетеоретические проблемы. Основные работы ученого по общему языкознанию собраны в посмертном издании "Языковая система и речевая деятельность", вышедшем в свет в 1974 г.

В области фонологии воспринял от своего учителя де Куртенэ концепцию фонемы, однако подверг ее значительному переосмыслению. В соответствии с общими тенденциями мировой лингвистики тех лет он постепенно отказался от какого-либо психологизма и стремился к объективным критериям для выделения фонем. В то же время, будучи выдающимся фонетистом-экспериментатором, он довольно строго придерживался фонетических критериев для их выделения. Фонема для Ленинградской школы - класс близких по физическим свойствам звуков; например, оба гласных в русском вода для этой школы - разновидности фонемы о. Критерий звукового сходства оказывался решающим для и его учеников, поэтому их противники из Московской школы упрекали их в "физикализме". В области теории грамматики важное значение имеет работа о частях речи, впервые опубликованная в 1928 г. Здесь отмечается, что научных классификаций слов может быть много: по значению, по морфологическим свойствам и т. д., однако классификация по частям речи - нечто иное: "В вопросе о "частях речи" исследователю вовсе не приходится классифицировать слова по каким-либо ученым и очень умным, но предвзятым принципам, а он должен разыскивать, какая классификация особенно настойчиво навязывается самой языковой системой, или точнее... какие общие категории различаются в данной языковой системе". У этих категорий должны быть "какие-либо внешние выразители", но эти выразители, разные в разных языках, нельзя считать определяющими сущность частей речи: "Едва ли мы потому считаем стол, медведь за существительные, что они склоняются; скорее мы потому их склоняем, что они существительные". Здесь мы видим полемику с Московской школой, выделявшей части речи по морфологическим признакам, в том числе существительные по признаку склонения.

Таким образом, части речи - не морфологические и не синтаксические классы слов, в то же время против и того, чтобы выделять их целиком по значению. Но тогда что такое "навязывание" классификации языковой системой? прямо не отвечает на этот вопрос, видимо, потому, что в этот период он уже начал отходить от психологизма своего учителя и не желал апеллировать к психологическим критериям. Однако по существу здесь речь идет именно о том, какая классификация "навязывается" не только языковой системой (она может навязывать разные классификации), а психолингвистическим механизмом человека; какие единицы лексики связаны между собой в человеческом сознании. Отсюда и допустимость для -бы пересечений частей речи, возможность некоторых слов оставаться вне классификации. Для научных классификаций все это - недостаток, а для моделирования психолингвистического механизма человека такой подход может быть оправданным. Работа интересна и его конкретными решениями; в частности, он предложил выделять для русского языка особую часть речи - категорию состояния, куда входят слова типа надо, нельзя и т. д. Как выяснилось впоследствии, и выделение этой части речи имеет психолингвистические основы.

В наибольшей степени общие вопросы лингвистической теории рассмотрены у в статье "О трояком аспекте языковых явлений и об эксперименте в языкознании", впервые опубликованной в 1931 г. и посвященной памяти умершего незадолго до того -на де Куртенэ. Здесь наряду с А. Гардинером, К. Бюлером, А. Сеше, Л. Ельмслевом и рядом других ученых предлагает собственную оригинальную интерпретацию соссюровского противопоставления языка и речи.

Вместо двух понятий языка и речи вводит три понятия: речевая деятельность, языковая система и языковой материал. Речевая деятельность, как указывает сам автор концепции, соотносима с речью у Ф. де Соссюра, но не вполне с ней совпадает. Речевая деятельность понимается как процессы говорения и понимания, обусловленные психофизиологической речевой организацией индивида и в то же время имеющие социальный характер. Языковой материал - понятие, не имеющее прямых соответствий у Ф. де Соссюра - определяется как "совокупность всего говоримого и понимаемого в определенной конкретной обстановке в ту или другую эпоху жизни данной общественной группы. На языке лингвистов это тексты. Языковой материал - результат речевой деятельности". Наконец, языковые системы, соотносимые с языком в соссюровском смысле, понимаются достаточно своеобразно. Согласно , языковые системы - не что иное как словари и грамматики языков, но не столько реально существующие, сколько некоторые идеальные описания, которые "должны исчерпывать знание данного языка". "Мы, конечно, далеки от этого идеала, но... достоинство словаря и грамматики должно измеряться возможностью при их посредстве составлять любые правильные фразы во всех случаях жизни и вполне понимать все говоримое на данном языке".

Где находится языковая система и существует ли она вообще объективно? На последний вопрос безусловно отвечает положительно. Он возражает против мнения о том, что она "является лишь ученой абстракцией" (такое мнение он усматривает у Э. Сепира). С другой стороны, он спорит и с представлениями ряда других ученых, включая Ф. де Соссюра, о том, что язык (языковая система) существует "в качестве психических величин в мозгу"; по-видимому, здесь ведется спор и с прямо не названным де Куртенэ. Как считает , "все языковые величины, с которыми мы оперируем в словаре и грамматике, будучи концептами, в непосредственном опыте (ни в психологическом, ни в физиологическом) нам вовсе не даны", они лишь извлекаются из языкового материала. К тому же языковые представления индивидуальны, а языковые системы коллективны. И здесь, как и в случае с частями речи, исходил из общего антипсихологизма, свойственного языкознанию этой эпохи.

Языковая система рассматривается как нечто производное от языкового материала: языковая система "есть то, что объективно заложено в данном языковом материале и что проявляется в "индивидуальных речевых системах", возникающих под влиянием этого языкового материала". Единство языкового материала для некоторой социальной группы обеспечивает и единство языковой системы. "Лингвисты совершенно правы, когда выводят языковую систему, т. е. словарь и грамматику данного языка, из соответствующих текстов, т. е. из соответствующего языкового материала". То есть языковая система все-таки вопреки сказанному выше оказывается именно "ученой абстракцией", однако конструируемой не произвольно, а в соответствии с информацией, извлекаемой из языкового материала. Не удается полностью отвлечься и от психологии: в мозгу говорящих существуют "индивидуальные речевые системы", соотносимые (с возможными частными вариациями) с языковой системой.

Исходя из выдвинутого им трехкомпонентного подхода трактовал и изменения в языке. "Языковые изменения обнаруживаются в речевой деятельности" и обусловлены внеязыковыми факторами, "условиями существования данной социальной группы". Далее, согласно , "речевая деятельность, являясь в то же время и языковым материалом, несет в себе и изменение языковой системы". Получается таким образом, что сводит причины изменений в языке только к внешним факторам, игнорируя внутриязыковые; здесь на него, по-видимому, влиял распространенный в СССР в 20-е гг. во многих гуманитарных науках социологизм; ср. более разработанную концепцию . Однако далее указывает и на другие причины, изменяющие нашу речевую деятельность, а стало быть и языковую систему. Здесь он указывает на очень важный фактор, в дальнейшем рассматривавшийся и многими другими лингвистами: "Интересы понимания и говорения прямо противоположны, и историю языка можно представить как постоянное возникновение этих противоречий и их преодоление".

В статье затрагивается и еще одна важнейшая и к тому времени редко подвергавшаяся анализу проблема - проблема эксперимента в языкознании. К ней безусловно обратился в связи со своим богатейшим опытом экспериментатора-фонетиста, но он рассматривает ее не как специально фонетическую, а как общелингвистическую. Он пишет, что извлечение языковой системы из текстов вовсе не является единственным способом деятельности языковеда; им приходится неизбежно ограничиваться лишь при изучении мертвых языков. Если же так подходят к современным, реально функционирующим языкам ( признает, что такой подход распространен), то "получаются мертвые словари и грамматики". Необходимо проверять анализ текстов экспериментом. Выдвинув некоторую гипотезу, нужно проверить, правильна ли она, на более разнообразном материале и привлекая те или иные контексты. При этом лингвист может помимо обращения к информанту пользоваться и самонаблюдением, которое должно быть не пассивным, а активным: исследователь ставит условия эксперимента и проводит его на себе. Здесь сближался по идеям с .

Таким образом, отказываясь от психологического понимания языковой системы, тем не менее обращается к самонаблюдению и интроспекции как средству познания языковой системы. Он прямо отвергает точку зрения о том, что подобным образом будет исследоваться "индивидуальная речевая система", а не языковая система: "Индивидуальная речевая система" является лишь конкретным проявлением языковой системы, а потому исследование первой для познания второй вполне законно и требует лишь поправки в виде сравнительного исследования ряда таких "индивидуальных языковых систем". Ср. точку зрения дескриптивистов, тоже активно прибегавших к эксперименту, но допускавших его лишь с позиции стороннего наблюдателя и отвергавших самонаблюдение.

В связи с вопросом об эксперименте вводит важное понятие отрицательного языкового материала. Традиционно наука о языке широко использовала подтверждающие примеры, но систематически не рассматривала все то, что не соответствовало норме и правилам. Известно было, как можно и нужно говорить, но редко описывали то, как нельзя говорить. же отметил, что при анализе итогов эксперимента "особенно поучительны бывают отрицательные результаты: они указывают или на неверность постулированного правила, или на необходимость каких-то его ограничений, или на то, что правила уже больше нет, а есть только факты словаря, и т. п.". Отрицательный языковой материал не только выявляется в эксперименте, но присутствует и в реальном языковом материале. "Роль этого отрицательного материала громадна и совершенно еще не оценена в языкознании". Такая ситуация продолжалась еще несколько десятилетий, и лишь в генеративной лингвистике роль отрицательного языкового материала стала очень значительной.

Особое место среди работ занимает его последняя статья "Очередные проблемы языковедения", написанная в драматических обстоятельствах. Полный планов и замыслов ученый внезапно заболел и согласился на тяжелую операцию, которую не перенес. Готовясь к операции и зная ее возможный исход, в декабре 1944 г., уже в больнице, торопился изложить на бумаге проблемы языкознания, которые больше всего его беспокоили. Статья как бы оказалась завещанием этого крупного языковеда, опубликована она была уже посмертно. Написанная в такой ситуация статья не могла быть последовательным изложением теории, она представляет собой отдельные идеи, положения и замечания по разным вопросам языкознания. Многие из них весьма интересны. Автор статьи не ограничивается проблемами внутренней лингвистики, указывая на такие задачи науки, как изучение афазий, языка жестов. Весьма интересны идеи по проблеме двуязычия. Он указывал, что двуязычие бывает двух типов, различие между которыми зависит от способов усвоения второго языка. Может быть чистое двуязычие, когда языки усваиваются естественным путем через общение с одноязычными носителями разных языков (например, с родителями и гувернерами-иностранцами), в таком случае две системы не связаны с друг с другом. В обычном же случае, когда второй язык усваивается, например, в школе, получается смешанное двуязычие, при котором "второй язык усваивается через первый", а первый язык даже при очень хорошем знании второго служит как бы точкой отсчета.

В связи с двуязычием поднимается очень актуальная не только для 40-х гг., но и для нашего времени проблема: "При изучении языков у подавляющего большинства лингвистов получается смешанное двуязычие и изучаемый язык в той или иной мере воспринимается ими в рамках и категориях родного. В связи с этим особенности структуры изучаемых языков или стираются, или фальсифицируются. Такому положению вещей пора объявить беспощадную войну". "Со стороны лингвиста при превращении "parole" в "langue" необходима неусыпная борьба с родным языком: только тогда можно надеяться осознать все своеобразие структуры изучаемого языка". В связи с этим указывает на важность изучения лингвистических традиций, упоминая Панини.

В связи с разным строем разных языков указывает на неясность традиционных типологических классификаций и на неопределенность такого понятия, как слово: "Что такое "слово"? Мне думается, что в разных языках это будет по-разному. Из этого собственно следует, что понятия "слово вообще" не существует. Однако если согласиться с тем, что в "речи" ("parole") "слово" не дано и что оно является лишь категорией "языка как системы" ("langue"), то "слово" представится нам в виде тех кирпичей, их которых строится наша речь ("parole") и некоторый репертуар которых необходимо иметь в памяти для осуществления речи". Итак, ученый, пытавшийся отказаться от психологизма, в итоговой работе вернулся к психологическому пониманию языка и его важнейшей единицы - слова. Если понимать слово как "кирпич, из которого строится наша речь", то слова в разных языках могут иметь неодинаковые лингвистические свойства, что и показывают, как отмечалось в первой главе, разные лингвистические традиции.

В связи с проблемой слова разграничивает слова в языке, хранящиеся в памяти, и слова, существующие только в речи, типа шлемоблещущий, русско-французский и т. д. (особенно много таких слов в санскрите и в немецком языке). Слова последнего типа не входят "в репертуар языка как системы".

Из прочих идей статьи "Очередные проблемы языковедения" отметим еще три: о взаимосвязанности явлений в системе, о противопоставлении словаря и грамматики и о различии активной и пассивной грамматики.

Своеобразно понимание у соотношения между грамматикой и словарем языка. Данное противопоставление может проводиться по двум основанием. Во-первых, "естественно противоположить обозначение самостоятельных предметов мысли - лексики и выражение отношений между этими предметами - грамматики". При таком понимании, например, служебные слова "попадают только в грамматику и совершенно исчезают из словаря", а словообразование рассматривается как часть лексики. Во-вторых, "возможно... и иное противоположение: с одной стороны, все индивидуальное, существующее в памяти как таковое и по форме никогда не творимое в момент речи - лексика, и с другой стороны - все правила образования слов, форм слов, групп слов и других языковых единств высшего порядка - грамматика. И тот и другой отдел, само собой разумеется, со своей семантикой". При втором понимании, очевидно, словообразование речевых слов попадает уже в грамматику. Далее говорится о том, что в грамматику попадает все, что происходит по правилам, а в лексику - все индивидуальное: "спряжение глаголов есть, дать, быть является достоянием словаря, а при глаголе играть в словаре должна быть лишь ссылка на тип спряжения". Наконец, весьма актуально введенное разграничение активной и пассивной грамматики, в частности, синтаксиса. При "пассивном аспекте грамматики" идут от форм к их значениям, а в "активном аспекте" "рассматриваются вопросы о том, как выражается та или иная мысль". Оба аспекта признает важными, при этом отмечает, что до сих пор синтаксис и грамматика в целом в основном занимались "пассивным аспектом". Мы уже отмечали, что аналитический подход, "пассивный", по , действительно составлял одно из основных свойств европейской традиции и выросшей из нее научной лингвистики. Синтетический, "активный" подход (если оставить в стороне Панини и его продолжателей) стал развиваться в европейской и американской науке лишь с конца 50-х гг. Прежде всего такие задачи выдвинул генеративизм как в американском, так и в отечественном (модель "смысл-текст") вариантах; наряду с этим от смысла к форме идут и исследователи, далекие от генеративизма; см. например, работы по функциональной грамматике и его сотрудников, выполненные в русле традиции Ленинградской школы, непосредственно восходящей к .

Таким образом, в последней своей работе поставил ряд вопросов, продолжающих сохранять актуальность и в современной науке. До изучения некоторых из них наука доходит лишь сейчас.

Г. О. ВИНОКУР

Григорий Осипович Винокур () принадлежал к более молодому поколению языковедов, сформировавшемуся уже после революции. Он окончил Московский университет, где учился вместе с , и по основным идеям принадлежал к Московской школе. В дальнейшем он был профессором Московского городского педагогического института, а в последние годы жизни - МГУ. Он занимался достаточно разнообразными проблемами русистики и общего языкознания. Вместе с он заложил основы истории русского литературного языка как особой лингвистической дисциплины (книга "Русский язык. Исторический очерк" и ряд статей). Ему принадлежит ряд важных работ по стилистике и культуре речи, по вопросам поэтического языка. Он вел активную лексикографическую работу, участвуя в составлении словаря под редакцией ; под руководством начиналась работа по составлению словаря языка , завершенная в соответствии с его теоретическими разработками уже после его неожиданной смерти. был автором и работ по русской грамматике и словообразованию, в частности, отметим его статью о частях речи, где для русского языка построена последовательно морфологическая классификация слов, которая оказывается достаточно отличной от традиционной системы частей речи. Ряд работ посвящен и литературоведению. Наиболее значительные лингвистические работы , включая работы по истории литературного языка, собраны посмертно в однотомнике "Избранные работы по русскому языку", изданном в 1959 г., а работы по поэтическому языку и литературе - в выпущенном в 1990 г. сборнике.

Особо остановимся на статье "О задачах истории языка", впервые опубликованной в 1941 г., в которой наиболее полно отразились его общелингвистические взгляды. Здесь прежде всего разграничиваются две области лингвистики. Во-первых, это общее языкознание, где "изучают факты различных языков мира для того, чтобы определить общие законы, управляющие жизнью языков". Цель исследования здесь "в том, чтобы узнать, что всегда есть во всяком языке и каким образом одно и то же по-разному проявляется в разных языках". Во-вторых, это такие исследования, "предмет которых составляет какой-нибудь один, отдельный язык или одна отдельная группа языков, связанных между собой в генетическом и культурно-историческом отношении" (в связи с этим не без оснований замечает, что "все индоевропейское языкознание есть наука об одном языке"). "Эти исследования устанавливают не то, что "возможно", "бывает", "случается", а то, что реально, именно в данном случае есть, было, произошло".