Современный русский консерватизм

Современный русский консерватизм*

История и перспективы

Сергей Пантелеев**

Грядущее – извечный сон корней…

Максимилиан Волошин

Вот уже несколько лет в российских общественно-политических кругах ведется дискуссия о консерватизме. Долгое время мы наблюдали за тем, как консерватизм становился модным «брендом», присвоить который спешили прямо противоположные друг другу политические силы. Причины этого были очевидны. Знамя либерализма, под которым на протяжении последнего десятилетия проводились радикальные преобразования в стране, изрядно потрепалось и выцвело, все больше напоминая белый флаг пораженчества. Красные же знамена социализма крепко держали в своих руках коммунисты, и близко к ним не подпуская большеголовых по причине рахитичности социал-демократов. Десятилетние попытки создания между этими двумя крайностями некоего «центра» долгое время оборачивались временными новообразованиями, «центризм» которых более всего выражался в преобладании в них «центральных» чиновников Москвы и региональных столиц.

И вот – консерватизм. «Хоть слово дико, но мне ласкает слух оно», – могли бы мы повторить вслед за нашим великим философом. Действительно, долгие годы советские учебники истории прививали нам сугубо негативное отношение к этому «реакционному» политическому явлению, да и властители демократических умов – шестидесятники – уж никак не жаловали своей любовью наследников Каткова и Победоносцева. Но время первоначального накопления капитала прошло. И не пришел ли срок перековать революционно-либеральные мечи на консервативно-охранительные орала? Без сомнения, определенная часть «новых консерваторов» объявляют себя таковыми, стремясь к сохранению постприватизационного статус-кво. Но проблема этим далеко не исчерпывается.

Русский консерватизм как современное явление возник отнюдь не за кремлевскими стенами и не в недрах «Серафимовского клуба». Он имеет свою более чем десятилетнюю историю, которая и будет рассмотрена в настоящей статье. Нынешние дискуссии очень часто поражают тем, что их участники подразумевают под консерватизмом порой прямо противоположное. Поэтому не излишним представляется определиться в терминах. Не изобретая ничего нового, мы понимаем консерватизм как идеологию, опирающуюся на национальную традицию, рассматривающую общество как органическую систему, уделяющую значительное внимание религиозному фактору, противопоставляющую абстрактному просвещенческому разуму, как отмечал К. Мангейм, понятия «История, Жизнь и Нация»[1].

Именно приверженностью национальной традиции, наследованием, в том числе, своим идеологическим предшественникам и определяется степень «консервативности» той или иной общественно-политической силы. Консерватизм не возникает на «пустом месте». Этот подход мы рассматриваем как принципиальный при оценке соотнесенности с консерватизмом тех партий, движений и идеологов, деятельность которых будет предметом анализа. Сразу же оговоримся, что самоназвание этих сил для нас не имеет принципиального значения. В российском политическом карнавале маски зачастую скрывают истинное лицо их обладателей: «консерватор» на поверку оказывается вчерашним революционером, а наследник революционных идей – «пламенным реакционером». Наша задача – выяснив причины идеологической подмены, увидеть не маски, а лица.

Восстановить связь времен

Главной проблемой, стоящей на пути современного русского консерватизма, часто называют разрыв национальной традиции, уничтожение коммунистическим режимом традиционной русской культуры, исчезновение, собственно говоря, самого предмета охранительства для русских консерваторов. Думается, все же, что в этом подходе слышны отголоски новой «либеральной» революционности, представители которой, так же как их предшественники – большевики, стремятся писать историю России с чистого листа, подгоняя ее под искусственные и выгодные им схемы.

Проблема исторической преемственности, действительно, остается актуальной для современной России. Впрочем, на прерывность русской истории и катастрофический характер ее развития указывал еще Н. Бердяев. Смута, церковный раскол, петровские реформы, революция 1917 г. – примеры того, что нынешние проблемы отнюдь не новы для русской традиции. Речь должна идти о другом – об осмыслении нашего исторического опыта, о кропотливой работе восстановления прерванных связей, примирения в русском сознании непримиримых в прошлом идей, примирения не в смысле эклектики, а в смысле осознания их как эпизодов нашей общей национальной судьбы. И это – дело консерваторов.

В этом смысле отношение к опыту советского периода, бесспорно, является ключевым. Но речь должна идти не о тотальном отрицании тоталитарного опыта, а о внимательном изучении уцелевших, часто – принявших иную форму, с сохранением прежнего содержания, национальных традиций.

Известный немецкий консерватор Г. Рормозер обращает внимание на то, что при абстрагировании от идеологических обозначений, в советском государстве легко просматриваются элементы, специфические для консервативных социально-политических систем: сильная государственность, авторитет как основа системы, принцип иерархии. Он называет эти элементы «триединой консервативной структурой» и указывает на то, что советский режим использовал этот этос, уходящий глубокими корнями в историю России. Думается, современным российским консерваторам следует обратить внимание на это мнение их зарубежного коллеги, а также прислушаться к следующим его словам: «Создавая новую Россию, народ не может отбросить историческую память этого семидесятилетия, сколь бы страшной она ни была, не может прервать преемственность. И в этой эпохе есть определенные элементы, которые нужно было бы сохранить, очистив их от наслоений… Не будь этих жизненных устоев, как могла бы тогда столь долго продержаться сама советская система? Только террором? Только извращениями?»[2].

Советский период не был монолитным по отношению к историческим традициям. Антинациональный режим большевиков-интерационалистов к 30-м годам постепенно начал трансформироваться в сторону «национал-большевизма», получив огромную национально-русскую прививку в ходе Великой Отечественной войны. Из этого, конечно, не следует, что Сталин был «русским патриотом». Он умело использовал национальный фактор в своих целях, введя его, наряду с другими элементами, в государственную идеологию. Впрочем, коммунистические вожди так и не смогли преодолеть марксизм-ленинизм, сделав страну заложницей этой догматической доктрины. Так что, когда в 70-х годах доказывал миру, что «термины «русский» и «советский», «Россия» и «СССР» – не только не взаимозаменяемы, не равнозначны, не равнолинейны, но – непримиримо противоположны, полностью исключают друг друга»[3], он был по-своему прав. Хотя, думается, не во всем.

В отличие от догматической верхушки партаппарата, чуждой национальным традициям, в послевоенном советском обществе все большую силу стало набирать общественно-культурное течение, ориентирующееся на консервативные идеалы дореволюционной России. Особенно ярко эта тенденция отразилась в деятельности т. н. «русской партии» внутри Союза писателей СССР, имея своих представителей и в других областях советского общества, в том числе и в партийно-государственном аппарате. Именно к этому кругу принадлежали «писатели-деревенщики» Ф. Абрамов, В. Астафьев, В. Белов, В. Распутин, В. Солоухин и др., создавшие неповторимые картины жизни русской уходящей деревни, проникнутые глубокими размышлениями над судьбами русского народа. Главным центром национально-консервативного движения в СССР стало восстановленное в 1966 г. Всероссийское общество охраны памятников истории и культуры. При ВООПИК возник негласный «Русский клуб», в котором активно велась работа по осмыслению исторического опыта России. Журналы «Молодая гвардия», «Наш современник», «Москва» стали своеобразным рупором этого движения. Из этой среды вышли такие оригинальные мыслители как В. Кожинов, продолжившие традицию русского самопознания. Она же родила отдельное направление диссидентского движения, отстаивающего русские национальные идеалы (В. Осипов, Л. Бородин). К последнему может быть причислен и А. Солженицын, отношение к которому в среде «русской партии» было неоднозначным по причине его радикальных антисоветских взглядов и сотрудничества с враждебным для патриотов Западом.

Следует признать, что в то время как творческие достижения консерваторов были бесспорны, организационно-политическая сторона их деятельности была куда менее удачной. В этом плане весьма показательна судьба общества «Память». Возникнув на основе близкого к ВООПИК «Общества книголюбов», в работе которого принимали активное участие представители «русской партии» (В. Ганичев, Д. Жуков, В. Крупин, В. Кожинов, С. Куняев и др.), и, получив свое название от одноименной книги , «Память», с переходом во второй половине 80-х к политическим формам деятельности, быстро потеряла собственно консервативно-просветительскую составляющую, все более превращаясь в маргинальную политическую группу. Судьба «Памяти» показательна еще и в том плане, что именно с нее начинается отождествление национально-консервативного движения с мифическим «русским фашизмом» – идеологемой, активно использовавшейся властью и либералами в борьбе с патриотической оппозицией в 90-е гг. ХХ в.

В годы перестройки русские патриоты поддерживали «консервативные» силы в КПСС и КП РСФСР, видя в стремительной либерализации советского общества путь к разрушению русской государственности и уцелевших национальных традиций. Представители этих сил (В. Распутин и др.) поставили свои подписи под «Словом к народу» – документом, который некоторые позже расценили как «духовную программу ГКЧП».

Начало либеральных реформ

и провал «консервативного реванша»

Августовская «революция», последовавший за ней распад Советского Союза и «шоковое» начало либеральных реформ вызвали к жизни первую «консервативную волну».

Своеобразие консервативной реакции на катастрофические события начала 90-х гг. состояло в том, что, пожалуй, впервые в российской истории была предпринята попытка объединения двух до этого непримиримых политических сил – национальных патриотов, видящих свои идеалы в дореволюционной России, и коммунистов, проповедующих лозунги пролетарского интернационализма и марксизма-ленинизма. В новых условиях эти силы попытались объединиться для совместной борьбы против общего врага – либерального правительства и президента Б. Ельцина, чей курс отрицал как традиции дореволюционной русской государственности, так и опыт советского периода.

Уже в декабре 1991 года происходит организационное оформление Российского общенародного союза, лидер которого С. Бабурин пытался соединить «демократию, народовластие и патриотизм». В идеологии РОС присутствовали консервативные элементы, прежде всего – явно выраженное государственничество, учет российских национальных особенностей, хотя в целом ее политическую платформу можно было определить как «державный социал-демократизм». В феврале 1992 года был создан Русский Национальный Собор, стоявший на отчетливо консервативных позициях. РНС задумывался как представительный орган русского народа, объединяющий лучших представителей национальной интеллигенции. В его состав вошли известные писатели В. Распутин, В. Белов, академик И. Шафаревич, кинорежисер С. Говорухин. Лидером Собора стал генерал-майор КГБ А. Стерлигов, заявивший, что Собор принимает в качестве своей программы Послание «Творением добра и правды» владыки Иоанна, митрополита С.-Петербургского и Ладожского – одного из крупнейших консервативных идеологов этого времени. В феврале 1992 года, возникло Российское народное собрание, объединившее ряд русских националистических и государственно-патриотических организаций. Среди коллективных членов Собрания были демократические организации, которые осенью 1991 года покинули проправительственное движение «Демократическая Россия» и перешли в оппозицию президенту Б. Ельцину: Конституционно-демократическая партия (кадеты) М. Астафьева и Российское христианско-демократическое движение В. Аксючица с этого времени стали участниками «патриотической оппозиции», пытаясь соединить демократические установки с органически присущими России экономическими, социальными и культурными особенностями.

Наряду с этим, в условиях запрета деятельности КПСС и КП РСФСР после августа 1991 года, произошло организационное оформление ряда неокоммунистических партий, боровшихся между собой за лидерство в коммунистическом движении. Недавний активный деятель запрещенной Российской компартии Г. Зюганов пытался выполнять роль своеобразного «связующего звена» между «правыми» и «левыми» организациями. С этой целью в январе 1992 года был реанимирован Совет народно-патриотических сил, созданный за год до этого по инициативе ЦК КП РСФСР для координации деятельности всех «государственно-патриотических» движений». Вместе с тем, Г. Зюганов принимал активное участие в деятельности Русского Национального Собора, являлся сопредседателем Думы РНС, участвовал в создании и деятельности Российского общенародного союза. В марте 1992 г. появилась Декларация о создании объединенной оппозиции, которую подписали 25 общественных организаций и партий, в том числе РНС, РОС, РКРП, Российское народное собрание, Совет НПС, Союз офицеров и др.

Своеобразным апофеозом политической тенденции к объединению левых и правых сил стало создание в октябре 1992 года Фронта национального спасения, организации, декларативно объявившей о преодолении исторического раскола между «красными» и «белыми». Одним из главных идеологов ФНС стал известный писатель, главный редактор газеты «День» А. Проханов. На страницах газеты в равной мере располагались публикации как коммунистов, так и национальных патриотов, а сам А. Проханов пытался обосновать тезис о естественности соединения «красной» и «белой» идей, отражающих разные стороны русского духа: «Трагедия «красно-белого» противоборства должна быть преодолена в сверхусилии. «Красное» – социальная справедливость для отдельного, проживающего век человека. И «белое» – национальная справедливость для неповторимого в своей бесконечной судьбе народа... Идеология национального спасения - идеология примирения... Социальная правда и национальная красота соединят патриотов...»[4].

Впрочем, достаточно быстро стала очевидной скоропалительность утверждений о преодолении «красно-белого» раскола. С самого начала работы Фронта начался необратимый процесс выхода из него «правых» организаций, обвинявших его лидеров в неизжитом коммунизме и стремлении «подмять» под себя все патриотическое движение. В итоге РНС Стерлигова, РОС Бабурина, РХДД Аксючица, и другие национально-патриотические организации либо вообще не вошли в ФНС, либо достаточно быстро покинули его. В самом же Фронте все большую роль стала играть восстановленная КПРФ с ее новым лидером Г. Зюгановым.

Здесь необходимо остановится на самом характере консерватизма «объединенной оппозиции». Без сомнения, мировоззренческий консерватизм, стремление сохранить те ценности, разрушение которых открыто декларировалось либеральным режимом (Е. Гайдар: «необходимо сменить свою социальную, экономическую, в конечном чете историческую ориентацию, стать республикой «западного» типа»[5]), объединяло и «левых» и «правых». Но собственно идеологически далеко не бóльшая часть этих организаций по праву могли назвать себя «консервативными», хотя, впрочем, дело не в самоназвании, а в самом характере идеологии.

Естественно, ничего общего не имели с консерватизмом левые радикалы из РКРП, «Трудовой России» и ВКПб Н. Андреевой. С КПРФ дело обстоит несколько сложнее, и об этом мы поговорим позже.

Но и на «правом» фланге далеко не все идеологически были консерваторами. Соотношение националистических, социалистических и консервативных элементов в идеологии этих организаций иногда распределялось отнюдь не в пользу последних. Русский национализм, так или иначе определявший лицо почти всех «национально-правых» организаций и их лидеров, принимал порой весьма радикальный характер. Наиболее ярко крайние формы национализма нашли отражение в идеологии движения А. Баркашева «Русское национальное единство». В программных документах объявлялось, что организация основывается «не на политической, социальной или религиозной основах, а на общности происхождения – кровном родстве и на общности по национальному характеру – родстве по духу»[6]. Подобные идеологические установки, конечно же, не имеют ничего общего с русской традицией. «Неотзывчивость» основной массы русского населения к крайним формам этнонационализма во многом объясняется именно тем, что традиционно русские всегда были «имперским народом», открытым для «инородцев», становящихся «русскими» при принятии православия. Культурно-религиозная составляющая национальной сомоидентификации у русских всегда доминировала над этнической.

Многие процессы, происходящие внутри оппозиционного лагеря в гг. могут увидеться в несколько ином свете, если взглянуть на них с точки зрения теории «консервативной революции». Идеология большинства членов «красно-белой» оппозиции вполне вписывается в идеологию «третьего пути», соединяющую правые и левые компоненты. Думается, именно этот подход был характерен для оппозиционеров, группирующихся вокруг газеты «День» и журнала «Элементы. Евразийское обозрение». Проханова с философом А. Дугиным – активным адептом концепции «третьего пути», видимо, сыграло определенную роль при формировании идеологии «право-левой оппозиции». Дугин в это время находился под влиянием идей национал-большевизма Н. Устрялова и левого евразийства, выступив даже наряду с Э. Лимоновым в качестве отца-основателя Национал-большевистской партии (сразу оговоримся, что дальнейшая история НБП показала полное ее несоответствие какой бы то ни было разновидности консерватизма).

В идеологии самой КПРФ начинают вырисовываться новые черты, весьма отличные от «классического» марксизма-ленинизма. Новый партийный лидер Г. Зюганов при разработке идеологии «национального возрождения» стремится воедино связать дореволюционную и советскую Россию, видя общий смысл в формулах «Москва - Третий Рим», «Православие. Самодержавие. Народность» и в борьбе «за народное счастье» в ходе революции 1917 г., оговариваясь, что именно эта общая идея, сохранила «народную душу» вопреки потугам идеологов «перманентной революции»[7]. В дальнейшем эти идеологические новшества будут все более закрепляться, обогащаясь геополитическими теориями, напоминающими концепции «неоевразийцев» и европейских «новых правых».

Логика политического процесса в рассматриваемый период подчинялась борьбе законодательной и исполнительной ветвей власти. Верховный Совет, в котором существенную роль играли лидеры «право-левой» оппозиции, все более склоняется к совместным действиям с ФНС. На эти же позиции постепенно переходят председатель ВС Р. Хасбулатов и вице-президент А. Руцкой. В итоге противостояние заканчивается трагическими событиями сентября-октября 1993 г., в ходе которых значительная часть представителей объединенной оппозиции оказывается среди защитников «Белого дома». Их поражение и последовавшее за этим приостановление деятельности ряда ведущих оппозиционных организаций подводит черту под первой попыткой «консервативного реванша». Недопущение национально-консервативных сил к участию в выборах в новый парламент – Государственную Думу – приводит к ошеломительной победе псевдопатриотов из ЛДПР В. Жириновского, монополизировавших идеологию и политическую нишу национально-правых.

Консерватизм и «демократический патриотизм»

Разгром «патриотической оппозиции» обернулся взятием на вооружение властью многих элементов их идеологии. Стали все настойчивей раздаваться голоса о необходимости «вырвать святое знамя патриотизма из рук «красно-коричневых», на станицах либеральных СМИ появились публикации о «национальной идее», а в высших коридорах российской власти даже заговорили о необходимости выработки «новой идеологии», несмотря на то, что вновь принятая конституция содержала положение о запрете государственной идеологии. Державно-патриотическая риторика стала все более активно использоваться Б. Ельциным, заговорившем о «единой и неделимой» Великой России, о реинтеграции евразийского пространства, о необходимости использовать отечественный исторический опыт и опираться на национальные традиции. Некоторые аналитики стали говорить о формировании властной идеологии «демократического патриотизма», в которой центральное место заняла теория формирования политической нации «россиян».

Одним из проявлений этой общей тенденции стала попытка создания околокремлевскими кругами нового политического движения консервативного характера. Во главе процесса встал С. Шахрай, создавший Партию российского единства и согласия, второе название – Консервативная партия России. Преодолев на выборах в декабре 1993 г. пятипроцентный барьер, и образовав в Государственной Думе собственную фракцию, ПРЕС попытался выстроить идеологию нового российского консерватизма.

В октябре 1994 г. С. Шахрай и В. Никонов обнародовали «Консервативный манифест», в котором попытались обрисовать черты «консерватизма с российским лицом». В «Манифесте» пересказывались основные постулаты классического консерватизма, разброс цитат «классиков» при этом варьировался от У. Черчиля до К. Леонтьева. В экономической части документа, правда, ощущалось явное дыхание либерализма. Авторы видели свой экономический идеал в таком обществе, в котором «перемены, обеспечивающие экономический рост, происходят… сами по себе, без участия власти». Они признавали, что «до такого идеала нам еще далеко», не уточняя каким образом этот «идеал» соотносится с российским традициями. Вопрос соотнесения всех перечисляемых «постулатов консерватизма» именно с российскими традициями был явно «больным местом» «Манифеста». Несмотря на заявленное стремление учитывать «российскую специфику», после прочтения документа оставалось совершенно непонятно, в чем же она состоит[8].

Еще более отчетливо это отразилось в принятой в сентября 1995 года программе партии, согласно которой ПРЕС объявлялась «общероссийской консервативной партией - партией российской провинции, деятельность которой базируется на консервативных ценностях российских народов»[9]. Национальная составляющая – один из центральных элементов консервативного сознания – при этом абсолютно выхолащивалась, и «консервативные ценности» начинали приобретать то же идеологическое содержание, что и ценности «общечеловеческие». Впрочем, «общечеловечность» здесь фигурировала в качестве столь же абстрактного «россиянства», понимаемого как сумма народов, проживающих в Федерации. Мы уже и не говорим об основе основ консерватизма – религиозном факторе, который у авторов, фактически, и не обозначается. Многое объясняют слова главного партийного идеолога, президента фонда «Политика» В. Никонова, сказанные в интервью «Независимой газете» несколько лет спустя. По его мнению, отечественная консервативная традиция «по идее, ничем не должна отличаться от существующей на Западе». И в этом плане он, например, с оговоркой относился к консерватизму Н. Михалкова, так как «его идеология несет сильный национальный отпечаток и не очень похожа на классический консерватизм»[10].

Дальнейшая политическая судьба ПРЕС показала, что эта организация оказалась лишь одной из карт в том политическом пасьянсе, который разыгрывал Кремль накануне каждой избирательной кампании. Впрочем, среди различных вариантов «партий власти», существующих от выборов до выборов, ПРЕС интересна именно как попытка создать идеологическую партию. Но эта идеология оказалась голой схемой, не заполненной консервативной «душой», ибо консерватизм не может существовать в отрыве от конкретной национальной традиции.

Конкретная же национальная традиция для ельцинских «демократов» ассоциировалась исключительно с «национализмом», ибо только так они понимали любое упоминание «русской проблемы». Из членов Президентского совета, пожалуй, только А. Мигранян пытался всерьез говорить об актуальности этого вопроса, и то, видимо, только на правах «этнически нерусского». «Русское» вытеснялось «российским». Последнее же все больше пропагандировалось как принадлежность к новой российской политической нации, по аналогии с американской понимаемой как объединение граждан одной страны. То, что «русский» и «российский» раньше всегда были синонимами и обозначали, прежде всего, единство на культурно-мировоззренческой, а не на расово-этнической, основе, при этом абсолютно игнорировалось.

Впрочем, обращение к «российским традициям» и к «российским национальным интересам» становится для околокремлевского политического истеблишмента своеобразным хорошим тоном. Налет подобного рода «консерватизма», например, присутствовал в программе нового издания «партии власти» – движения «Наш дом – Россия», чей консервативный имидж поддерживал еще и известный своими монархическими пристрастиями режиссер Н. Михалков, активно участвовавший на стороне «НДР» в избирательной кампании 1995 г.

Думается, все же, что намного больше оснований для разговора о консерватизме давали процессы, происходившие на «левом» фланге российской партийной системы. Г. Зюганов продолжал выстраивать основы новой партийной идеологии, в которой на первое место выходили именно консервативные элементы[11]. Принятая в 1995 г. новая партийная программа, в итоге, базировалась во многом именно на консервативной идеологической основе, получившей следующую емкую и лаконичную формулировку: «в своей сущности «русская идея» есть идея глубоко социалистическая»[12]. Если учесть, что при этом коммунисты отнюдь не порывали с марксизмом-ленинизмом (существенно, впрочем, модернизируя это учение), увязывая его с геополитическими идеями, теорией устойчивого развития, цивилизационным подходом и т. д., документ получился, прямо скажем, противоречивый. Но в этом подходе, по сути, также можно увидеть консервативный стиль мышления: зачем резко порывать с прошлым учением, с которым и ассоциируется слово «коммунизм»? Что же делать, если для подавляющего большинства жителей нашей страны, так или иначе, именно с этим словом связаны «исторические традиции», а смена «красных одежд» может просто оттолкнуть от партии избирателей, для которых прошлое неразрывно связанно с советской державностью, с ее великими победами и не менее великими бедами. Другое дело, что нынешняя КПРФ достаточно далека от старой КПСС, и если здесь и можно найти какие-то идеологические параллели – то только со временем позднего Сталина, с его идеологическими элементами «национал-большевизма». Некоторые исследователи считают, что наиболее близкими идеологически к КПРФ из всех отечественных идейных течений XX в. являются сменовеховцы, а от Устрялова до консерватизма уже, действительно, рукой подать. Однако, думается, что в этом вопросе не все так однозначно, и наряду с «национал-коммунистами» в нынешней КПРФ (как в руководстве, так и среди рядовых членов) достаточно прочные позиции продолжают занимать марксистские ортодоксы. Вместе с тем, политическая тактика лидеров компартии в определенной мере продолжала наследовать тактики «право-левой оппозиции», создавая вокруг КПРФ блок народно-патриотических, в том числе и некоммунистических, организаций, позже оформившихся как НПСР. Одним из «патриотических» союзников КПРФ в это время становится движение «Духовное наследие» А. Подберезкина, в достаточно эклектической идеологии которого были заметны консервативные элементы. Но, несмотря на все это, коммунистически-патриотическая позиция Г. Зюганова и его партии оказывалась весьма уязвимой для пропагандистских атак со стороны «либеральной» власти, жестко увязывавшей в них образ КПРФ со всеми преступлениями антинационального коммунистического режима.

Плюсы и минусы «консервативно-коммунистической» доктрины особенно наглядно проявляются на фоне консервативного подхода, наследующего дореволюционной традиционалистской линии, развиваемой в дальнейшем И. Ильиным, а в наши дни – А. Солженицыным. Крупнейший современный русский писатель, без сомнения, является одновременно крупнейшим консервативным идеологом, чья судьба после возвращения на Родину в 1994 г. продемонстрировала неготовность ни власти, ни патриотической оппозиции, ни самого российского общества к восприятию идей, фактически, перечеркивающих весь советский опыт. Именно резкая оппозиционность писателя ко всему, что связано с коммунизмом, в том числе к советской державности, советскому патриотизму и т. д. во многом оттолкнула от него потенциальных союзников из национально-патриотического лагеря. Для подавляющего большинства из них более близок подход к советскому периоду другого выдающегося русского писателя консервативного направления – В. Распутина, считающего, что национальная Россия, в конце концов, «проросла» через коммунизм[13]. Но теоретические поиски А. Солженицына представляют значительный интерес с точки зрения развития русской консервативной мысли.

В то время как А. Солженицын призывает Россию отказаться от «азиатского подбрюшья», представители другого направления современной консервативной мысли именно в союзе с Востоком видят главное геополитическое преимущество России. Возникшая в 20-е гг. идеология евразийства, творчески осмысленная затем Л. Гумилевым, в 90-е гг. вновь заявила о себе как о перспективной и динамично развивающейся политико-философской концепции.

К евразийской парадигме обращались многие политические и общественные деятели. Одним из ее сторонников был литературовед и историк В. Кожинов, представитель еще доперестроечной «русской партии» Союза писателей. Значительный вклад в развитие неоевразийской теории внес философ, профессор МГУ А. Панарин. Но политически наиболее активно на «евразийском фронте» отличился А. Дугин. Его взгляды формировались в условиях достаточно длительного периода сотрудничества с рядом патриотических организаций, от «Памяти» до КПРФ. Начиная с 1994 г. он переключается на работу по выработке своей теории «неоевразийства», явно претендуя на монополизацию этой идеологии. Определяющее место в неоевразийской концепции А. Дугина занимает геополитическая теория «Великой Войны Континентов», противостояния «атлантизма» (США) и «евразийства» (Россия). Вслед за русскими традиционалистами, А. Дугин рассматривает «Московский» период русской истории как пик национально-религиозной миссии Руси, отрицательно относится к петровским реформам, пошатнувшим основы Православия и обернувшихся «романо-германским игом», разделившим русский народ на западнические элиты и национальные массы. Советский же период он оценивал достаточно «радикально» – как реванш национальных масс, период «советского мессианизма», восстанавливающего основные параметры Московского вектора. Дугинская концепция проникнута идеями мессианизма, ее целью является восстановление великой Евразийской империи с русским национальным ядром. А. Дугин делает ставку на русский национализм, который, правда, по его мнению, должен использовать не государственную, а культурно-этническую терминологию с особым ударением на такие категории как «народность» и «русское православие», с одновременным существованием наднациональной имперской государственности, перед которой «этно-религиозные общины имеют равный статус и которая руководствуется беспристрастными принципами имперской гармонии и справедливости»[14]. Вместе с тем, многие критики дугинской концепции указывают на то, что, несмотря на декларированное православие, в ее основе лежит «эзотерический традиционализм», весьма далекий от христианской традиции.

В 1994 г. была предпринята попытка создания консервативной организации, базирующейся на принципах русского традиционализма – Социально-патриотического движения «Держава» А. Руцкого. «Православную идеологию» новой организации разрабатывал близкий к митрополиту Душенов. По мнению ряда исследователей, идеология «Державы» была весьма гармоничным образцом русской национально-традиционалистской идеологии. Но эта организация так и не смогла превратиться в серьезную политическую силу.

Центральное место в идеологии большинства национал-патриотических организаций и в теоретических поисках консервативных идеологов занимал «русский вопрос», понимаемый как широкий круг этнополитических и мировоззренческих проблем, связанных с разрушением единства русского народа, вызванного распадом СССР. Еще в 1993 г. был создан «Конгресс русских общин», призванный защищать интересы русских в странах «ближнего зарубежья», лидером которого стал Д. Рогозин. В 1994 г. КРО совместно с Союзом Возрождения России опубликовал «Манифест возрождения России», в котором стремился дать «русский национальный ответ» на ключевые вопросы национально-государственного строительства современной России, воспроизводя основные постулаты русской консервативно-традиционалистской идеологии. На выборах в Госдуму 1995 г. КРО рассматривался как один из фаворитов избирательной гонки, и имел шанс стать первой национально-правой организацией, образовавшей собственную фракцию в парламенте. Среди первых лиц федерального списка КРО были такие яркие личности как «восходящая звезда» российской политики генерал А. Лебедь и известный экономист С. Глазьев. Однако лидером КРО в это время становится бывший вице-премьер и секретарь Совета безопасности Ю. Скоков, привнесший в организацию явные вненациональные черты, а Д. Рогозин был «отодвинут» на 5-е место федерального списка. В итоге, это избирательное объединение так и не преодолело 5% барьер, не сумев отобрать голоса «патриотических» избирателей у ЛДПР и КПРФ.

А. Лебедь немногим более полгода спустя, все же, добился существенного политического успеха, заняв 3-е место на президентских выборах 1996 г., и став затем на непродолжительное время Секретарем Совета безопасности РФ, особо отличившись на этом посту подписанием печально знаменитых «Хасавюртовских соглашений» с мятежной Чечней. Политик без четких идеологических взглядов, он, тем не менее, стремился занять патриотическую нишу, заставив говорить некоторых журналистов и аналитиков даже о своем «либеральном консерватизме». Хотя, подчеркнем еще раз, идеологическое лицо генерала всегда было размытым и говорить о его «консерватизме» нет никаких оснований.

По-другому дело обстоит с еще одним лидером КРО в кампании 1995 г. – экономистом С. Глазьевым. Он прошел достаточно характерную политическую эволюцию от члена гайдаровского правительства, которое покинул в знак протеста против действий Кремля осенью 1993 г., до активного сотрудничества с рядом патриотических организаций, в том числе с КРО. И это было не случайным – в его взглядах с течением времени все более выдвигались на первый план национал-консервативные взгляды, распространявшиеся, в том числе, и на экономические воззрения. Показательно, например, его мнение о том, что «православные религиозные ценности, которые воплощены в нашей культуре и традициях… это как раз то, что в сочетании с современными технологиями может дать колоссальный эффект с точки зрения экономического роста»[15].

Возвращаясь к президентской кампании 1996 г., отметим, что она, как раз, очень ярко продемонстрировала противоречия и слабости «консервативно-коммунистической» доктрины КПРФ, лидер которой Г. Зюганов выступил в качестве главного противника Б. Ельцина. Г. Зюганов на этих выборах фигурировал не в качестве кандидата от КПРФ, а как лидер «народно-патриотических сил», объединяющих, в том числе, и национально-правые организации. Предвыборная же тактика команды Б. Ельцина была выстроена на жесткой привязке личности главного соперника к коммунистическому прошлому, со всеми его наиболее негативными сторонами. Естественно, что главным орудием подобной тактики президентской команды стал жесткий антикоммунизм, соединенный с патриотической риторикой и с безоглядным популизмом. В итоге президентской стороне удалось навязать потенциальным избирателям свою схему принятия решений, по которой выбор сводился, фактически, к голосованию за «плохое» и «еще более худшее».

Победив во втором туре своего главного соперника, Б. Ельцин, очевидно, не мог не осознавать, с одной стороны, не бесспорности своего успеха, с другой - необходимости преодоления идеологической поляризации российского общества, вызванного, во многом, его же собственной избирательной тактикой. Выступая на встрече со своими доверенными лицами 12 июля 1996 г., президент делает заявление о необходимости выработки новой национальной идеи. При этом Б. Ельцин особо подчеркнул, что «она может понадобиться уже в 2000 году, на следующих президентских выборах»[16]. Реальным положительным последствием этой президентской инициативы стала широкая общественная дискуссия по проблеме «национальной идеи», выявившей приверженность большинства ее участников консервативным национальным ценностям[17].

Новая «консервативная волна»

Второй срок президентского правления Б. Ельцина был ознаменован усилением влияния на власть олигархического капитала и т. н. «семьи» с параллельно развивающимся процессом усиления «консервативно-охранительных» начал в идеологии президентской власти. При этом сам образ президента все более обретал монархические черты, вплоть до того, что Б. Ельцин однажды сам себя публично назвал «Борисом Первым». Ближайшее же окружение всячески «подыгрывало» этому образу. Своеобразное отражение эта тенденция получила в затее с захоронением «царских останков» летом 1998 г.

Предпринятая как акт покаяния, способствующий консолидации общества, она обернулась прямо противоположным результатом. Решение Государственной комиссии во главе с вице-премьером Б. Немцовым об идентификации найденных под Екатеринбургом останков как принадлежащих семье Николая II вызвало серьезные сомнения и даже противостояние в Церкви и в обществе. Поскольку Архиерейский собор РПЦ в 2000 г. должен был решить вопрос канонизации членов царской семьи, опасность обретения «лжемощей» заставила православных иерархов, фактически, отстраниться от участия в мероприятиях по захоронению «екатеринбургских останков». Это событие, которое, действительно, могло стать историческим, неумелыми и скоропалительными действиями правительственной комиссии было превращено в скандальный и политизированный спектакль. Оно же в очередной раз показало непростые отношения, существующие между властью и Церковью.

Тема Русской Православной Церкви при разговоре о современном отечественном консерватизме является одной из ключевых. Церковь является традиционным институтом, сохраняющим неизменную связь с прошлым Святой Руси, охраняющим высокие христианские идеалы, облаченные в форму тысячелетней национальной традиции. Именно она выступает «надмирным» оплотом консервативных ценностей, именно к ней так или иначе апеллируют те общественно-политические силы, которые можно назвать «консервативными». Но РПЦ придерживается строгого «нейтралитета» по отношению к политическому процессу, в ряде своих документов оговорив невозможность поддержки той или иной политической силы, и, тем более – участия в политической борьбе. Что касается ряда существующих общественных организаций православного толка, участвующих в политическом процессе, то решением Архиерейского собора 1997 г. они не могут иметь благословения церковного священноначалия и выступать от имени Церкви. Этот подход был закреплен в принятом Архиерейским собором 2000 г. документе «Основы социальной концепции РПЦ». Вместе с тем, все это не означает, естественно, отказа Церкви от активной социальной позиции, ибо, как часто повторяют наши церковные иерархи, «Церковь отделена от государства, а не от общества».

Одним из примеров сотрудничества РПЦ со здоровыми консервативными силами русского общества служит деятельность действующего под ее эгидой «Всемирного Русского Народного Собора». Созданный в 1993 г., Собор стал местом встречи представителей различных общественных сил, несмотря на различия в своих политических взглядах объединенных общими проблемами национального возрождения страны. Существенную роль в деятельности Собора выполняют представители «старых» консервативных сил, объединенных вокруг Союза писателей России (, , и др.), активное участие в работе соборных встреч, посвященных важнейшим проблемам российской действительности, принимают ведущие российские политики, деятели науки и культуры.

Характерно, что во время острейшего политического кризиса, разразившегося в стране в августе 1998 г., Всемирный Русский Народный Собор во главе с Патриархом Алексием II впервые в новейшей истории России собрал за одним столом ведущих политиков и государственных деятелей с целью поиска путей преодоления кризиса. Эта встреча, в частности, еще раз подтвердила тот факт, что, российская элита, независимо от своих политических взглядов, признает духовный и нравственный авторитет Церкви и II видит гаранта конструктивного диалога, ведущего к общественному примирению.

Августовский кризис 1998 г. еще более сдвинул планку общественных настроений в сторону консервативных ценностей. Становилось очевидным, что исповедовавшийся до этого либеральный подход, отрицающий отечественные традиции сильной государственности и культурного своеобразия, оказался несостоятельным. Отрицание радикализма, желание стабилизации, стремление к порядку и усилению государственной власти стали определяющими настроениями в обществе. Именно поэтому как политическая элита, так и народ приняли .

Сущностью недолгого премьерства Е. Примакова стала осторожная, но последовательная работа над восстановлением дееспособности государства. Многими отмечается, что в политической практике Е. Примаков выступил как последовательный консерватор-государственник. Конечно, говорить об идеологическом консерватизме здесь очень сложно. «Консерватизм» Е. Примакова имел левоцентристский характер и основывался на опыте советского государственного деятеля «горбачевского призыва». Весьма характерны его мысли о том, что на повестке дня для России стоят конвергенция капитализма и социализма, их взаимокорректировка и взаимовлияние, «в результате которых появляется нечто с уже размытыми характеристиками обеих систем»[18]. По сути, это воспроизведение утопической теории «конвергенции» , с ее общечеловеческим гуманистическим пафосом. Но в тех условиях любая деятельность, связанная с укреплением государства, расценивалась не иначе, как «консерватизм».

На фоне все более усиливающейся недееспособности президента Е. Примаков стал восприниматься и частью политической элиты, и народом, в качестве полноценного национального лидера. При этом нельзя не отметить, что в непродолжительные периоды работоспособности образ самого главы государства продолжал приобретать все более «консервативные» черты. Представляя членами Федерального Собрания Послание за 1999 г., он использовал фразеологию русских национальных традиционалистов, заявляя, что «никакие временные трудности не способны перевести Россию в разряд второстепенных держав. Трудности не сломают, а только сплотят нацию. Закалят ее волю и дух»[19]. В таких же тонах было составлено и само Послание Президента РФ «Россия на рубеже эпох». В нем президент обращался к духовным вопросам, подчеркивая, что «после десятилетий запретов и гонений на церковь мы вновь обращаемся к своим духовным истокам». Он призывал «поднять дух нации, обрести чувство собственного достоинства, веру в свои силы и способности». Президент даже полемизировал сам с собой, заявляя, что «не стоит выдумывать абстрактные национальные идеи» и признавал авторитетом в этом вопросе самого видного современного русского национального консерватора: «Реальной национальной задачей становится, как это точно выразил «сбережение» народа». При этом глава государства подчеркивал, что на нынешнем руководстве страны лежит особая ответственность за «обеспечение исторической преемственности»[20].

За последней фразой скрывалась сущность консервативной риторики президента: «историческая преемственность» здесь фигурировала не столько в смысле преодоления исторических расколов 1917 и 1991 гг., а как необходимость легитимной передачи власти, с сохранением той политической системы, которая сложилась при нем. Собственно, неуверенность президентского окружения в том, что Е. Примаков подходит на роль подходящего «преемника», и предопределило его скорую отставку.

Впрочем, консервативная риторика соответствовала не только внутриполитической ситуации. Подобно тому, как августовский кризис подвел черту под реализовывавшейся на протяжении последних семи лет политической и социально-экономической моделью, война НАТО против Югославии, стала «ушатом холодной воды» для российской внешней политики. Она еще более укрепила патриотические настроения общества и политической элиты, возродив традиционное для России «оборонное сознание».

Примакова, скоротечное премьерство С. Степашина и, наконец, назначение главой правительства В. Путина, были эпизодами той подковерной борьбы в окружении Б. Ельцина, которая как раз и заключалась в обеспечении пресловутой «исторической преемственности».

Показательно, что готовящиеся в это время к выборам в Государственную Думу политические силы, все чаще начинают обращаться к понятию «консерватизм». О создании на базе НДР новой по сути политической организации, исповедующей идеологию «российского консерватизма», заявил руководитель фракции НДР в Госдуме . Выражая философию нового консерватизма лозунгом «За сильную и свободную Россию!», он расшифровывал ее как отказ и от демонтажа, и от реставрации советской системы в качестве отправных пунктов современного политического мышления, предлагая «совершенно новое», по его мнению, видение страны и ее дальнейшего пути. Эта «новизна» рисовалась в виде формулировки новых, единых для всего российского общества ценностей – ценностей свободы, развития и традиции. Интересно, что, говоря о новой консервативной идеологии «НДР», В. Рыжков очень часто делал акцент на «новизну», перемежая его с «революционностью». Нужно отдать ему должное, он признавал, что «консервативной ниши» в готовом виде, как некоего политического пристанища для НДР, пока не существует»[21]. Что, собственно, говоря, и подтвердили выборы, на которых НДР не сумел преодолеть 5%-й барьер.

На консервативном поле начало действовать и движение «Отечество». Его лидер – московский мэр Ю. Лужков – давно уже зарекомендовал себя в качестве «патриота», энергично выступая в свое время за возвращение России Севастополя и осуществив давнюю мечту всех консерваторов о восстановлении храма Христа Спасителя. На рубеже гг. даже ходили упорные слухи о его возможном союзе с КПРФ. Характерным консервативным штрихом стало вхождение в лужковское «Отечество» КРО во главе с Д. Рогозиным. Однако дальнейшее объединение Ю. Лужкова со «Всей Россией» М. Шаймиева, за которой стояли региональные бонзы, не мало поспособствовавшие децентрализации государства, привело к демонстративному выходу КРО из ОВР, и превращению последней в очередную «центристскую» «партию начальников», претендующих на звание «партии власти».

В самой КПРФ в это время не происходит каких-либо существенных идеологических изменений. Она продолжает позиционировать себя как «коалицию народно-патриотических сил», привлекая в свои ряды некоммунистических национал-консервативных политиков. Активное сотрудничество с КПРФ в рамках НПСР начинает С. Глазьев. Являясь сторонником мобилизационного типа экономики, он участвует в создании экономической программы Компартии. В конце 1999 г. он становится членом фракции КПРФ в Госдуме (без членства в партии).

Самым же любопытным стало то, что в это время начинают себя идентифицировать как «консерваторы» силы ультралиберального лагеря, группирующиеся вокруг А. Чубайса и Е. Гайдара, и объединившиеся, в конце концов, в «Союз правых сил». Попытка их консервативной идентификации основывалась на аналогиях с западным вариантом «неоконсерватизма», основывающегося на классической либеральной традиции XVIII-XIX вв., экономические установки которого активно использовались либеральными «младореформаторами». Только вот можно ли на основании этого называть наших «правых» консерваторами? Ведь, если они и имеют какое-то отношение к национальным русским традициям, то только как их активные разрушители и безусловные противники, о чем сами и на словах и на практике доказывали в течение многих лет. «Отчего же младореформаторам… понадобился столь явный терминологический подлог?», - вопрошала на страницах «Независимой газеты» Т. Филиппова. «Не оттого ли, что введением «либеральных ценностей» было на десятилетия вперед дискриминировано само это понятие… Пусть уж потрудятся отстирать прежние либеральные одежды и не скрывать свою не слишком популярную нынче политическую идентичность под маской просвещенного консерватизма»[22]. Добавим от себя, что вполне можем понять стремление определенных кругов к сохранению нажитой за последнее десятилетие собственности и к «консервации» удобной для этого политической системы. Но стремление к приватизации теперь еще и «консерватизма» выглядит, по меньшей мере, политически безграмотно.

Между тем, новый премьер-министр, еще при назначении на эту должность объявленный официальным преемником Б. Ельцина, что по началу многих просто позабавило, начал активную политическую деятельность, быстро изменившую отношение к нему российского общества. В. Путину удалось дистанцироваться в общественном мнении от ближайшего ельцинского окружения, сосредоточившись, прежде всего, на решении чеченского вопроса. В итоге проявленные им жесткость и целеустремленность в решении сложнейшего вопроса российской внутренней политики, подкрепленная имиджем убежденного государственника, оказались созвучными общественным настроениям. По сути В. Путин впервые за многие годы вернул власти национально-патриотические черты, используя идеи государственничества, патриотизма, в определенной мере – антизападничества.

Присоединив к этому новейшие политические технологии, власти удалось в кратчайшие сроки создать «под Путина» избирательное объединение, одним своим названием и символом «бившее» по национальному русскому архетипу. Таким образом, правительственный блок «Единство-Медведь» на поднимающейся волне популярности В. Путина «вытеснил» из своего электорального поля главного соперника – избирательный блок Е. Примакова и Ю. Лужкова «Отечество-Вся Россия» и обеспечил формирование подконтрольной правительству Государственной Думы.

В начале ноября 1999 г. на встрече с ректорами российских вузов высказался о необходимости в России новой общенациональной идеологии, в основе которой должен лежать «патриотизм в самом положительном смысле этого понятия». В конце декабря он публикует программную статью «Россия на рубеже тысячелетий», в которой, по сути, формулирует основы такой идеологии. Говоря о необходимости искать «свой путь» обновления страны, он указывал на идеологическую составляющую этой задачи. По его мнению, «Новая российская идея родится как сплав, как органичное соединение универсальных, общечеловеческих ценностей с исконными российскими ценностями, выдержавшими испытание временем, в том числе и бурным двадцатым столетием». Он подчеркивал, что «сегодня эти ценности видятся вполне отчетливо» как патриотизм, державность, государственничество и социальная солидарность[23].

Один из комментаторов этого текста назвал его «даже по жанру образцово консервативным»[24]. Действительно, статья В. Путина содержит элементы консервативной идеологии, прежде всего – обоснование необходимости сильного государства в России, стремление учитывать национальные традиции и историю. Но не нужно переоценивать степень этого консерватизма. «Свой путь» обновления Путина – это далеко не «особый путь» Г. Зюганова, или даже А. Солженицына. В статье В. Путина обращает на себя внимание признание универсальности просвещенческой либеральной доктрины. Об этом свидетельствуют, с частности, следующие слова: «Россия завершает первый, переходный этап экономических и политических реформ. Несмотря на все трудности и промахи, мы вышли на магистральный путь, которым идет все человечество. Только этот путь, как убедительно свидетельствует мировой опыт, открывает реальную перспективу динамичного роста экономики и повышения уровня жизни народа. Альтернативы ему нет»[25]. В документе не затрагивается и важный для консерваторов религиозный аспект, не обозначается позиция по национальному вопросу. Впрочем, можно согласиться с теми, кто оценивает эту политическую платформу как «либеральный консерватизм». Вопрос только в том, насколько в российских условиях либерализм может быть органично соединен с консерватизмом?

Дальнейшая политическая судьба В. Путина, определилась решением президента Ельцина от 01.01.01 г. о добровольном сложении с себя президентских полномочий и назначении председателя правительства и. о. президента России. Ельцина с общественным покаянием и встречей 2000-летия христианства на Святой Земле, кстати сказать, был выдержан во вполне патриархальном духе. Несмотря на все закулисные причины этого поступка, легитимная передача власти закладывала здоровый фундамент в основу новой политической эпохи.

Президент

и перспективы русского консерватизма

Избрание 26 марта 2000 г. на пост президента России и первые же его шаги в этой должности – административная реформа Федерации, наступление на олигархов, укрепление армии и государственных структур – говорили о начале постепенного демонтажа политической системы, сложившейся при Б. Ельцине. Стали высказываться мнения о начале принципиально нового «консервативного» курса. Характерно, например, следующее утверждение: «Продолжавшаяся пятнадцать лет революционная эпоха закончилась. В России устанавливается «термидорианский» режим политической власти. Возрождается традиционная «русская власть» со своей традиционной социальной базой и традиционными политическими приоритетами»[26].

Начало правления В. Путина было ознаменовано заявлениями о его безусловной поддержке ряда бывших оппозиционеров из национально-консервативного лагеря. Так, в марте 2000 г. на вопрос о том, кто является сегодня лидером патриотических сил, председатель КРО Д. Рогозин уверено ответил: «Владимир Владимирович Путин». И далее следующим образом объяснил свою нынешнюю позицию: «Для меня сегодня является отрадным факт, что я наконец из разряда гонимых оппозиционеров с полным основанием и душевным комфортом перешел в депутатскую группу, которая поддерживает президента и правительство»[27].

Вскоре о полной поддержке президента объявил другой бывший оппозиционер – А. Дугин, создавший в 2001 г. Общероссийское политическое общественное движение «Евразия», преобразованное год спустя в одноименную партию. При этом А. Дугин усмотрел в действиях В. Путина реализацию евразийского проекта, на основании чего заявил буквально следующее: «Многие сегодня поддерживают президента с оговорками. Мы поддерживаем его радикально. Поэтому мы определяем нашу позицию как радикальный центр… Мы поддерживаем президента сознательно, созидательно, активно. Мы поддерживаем его как евразийского лидера… Мы готовы теснейшим образом и в любых формах сотрудничать с ним, для того чтобы помочь судьбоносному явлению, которым являются евразийские реформы Владимира Путина»[28].

Степень «очарования» В. Путиным самых различных представителей консервативных сил, характеризует, пусть и ироничный, но показательный, отзыв о нем А. Проханова: «Народ видит маленького твердого Путина, похожего на Болконского… Путин, направляющий генералов вперед, выглядит как Ермолов, покоряющий дерзких абреков. Как спаситель, собирающий Русь… Русское сердце бьется в тайной надежде – вот он, выстраданный лидер России, новый Иосиф Сталин, до времени скрывавшийся в тайниках еврейской власти… Путин державник! Он внук Петра Первого»[29].

Президентская власть при В. Путине быстро приобрела черты «просвещенного авторитаризма», столь близкого чаяниям консерваторов. Заявленный им курс на укрепление Российского государства был поддержан большинством населения. При этом идеология общественной консолидации базировалась во многом на своеобразном альянсе нового президента непосредственно с широкими слоями граждан страны, минуя часть политической и интеллектуальной элиты. Наиболее наглядно эта тенденция проявилась во время острой дискуссии вокруг «нового старого» государственного гимна на музыку Александрова, остро негативно воспринятого либеральной интеллигенцией. Выступая по телевидению, и ратуя именно за этот вариант музыки к гимну, В. Путин произнес сакраментальную фразу «допускаю, что мы с народом ошибаемся», имея в виду, что определенная часть общества не согласна с этим консолидированным мнением президента и подавляющего большинства российских граждан. Именно об этом союзе президента и народа как об основе современного режима часто и недвусмысленно говорил и писал близкий к Кремлю политтехнолог Г. Павловский. Очевидно, что в данном случае воспроизводится традиционное для России отношение к власти как к верховному арбитру, опирающейся непосредственно «на народ». Примечательно, что в последнее время социологи заговорили о формировании у определенной части российских граждан (в основной своей массе – нижний уровень среднего класса) «новой консервативной субъектности», носители которой, наряду со «старыми консерваторами», составляют ядро поддержки В. Путина[30]. Вместе с тем, подчеркнем еще раз, переоценивать степень президентского «консерватизма» не стоит. В. Путин исповедует прагматичную политику, используя те идеи, которые необходимы для реализации собственных планов. Использование консервативных элементов политического «имиджа» ему ни сколько не мешает реализовывать последовательно либеральную экономическую стратегию.

В течение первого срока правления В. Путина наметилась тенденция и к формированию «нового консерватизма» как политико-идеологического явления. Она нашла отражение, в частности, в деятельности «Серафимовского клуба», инициаторами создания которого выступил ряд известных журналистов и представителей творческой интеллигенции. Главным медийным рупором этого направления «нового консерватизма» стал журнал «Эксперт». В Меморандуме «Серафимовского клуба» «От политики страха к политике роста», ставилась задача выстраивания «общего чертежа грядущей России», плана ускоренной модернизации и адекватной ему национальной идеи. По сути, этот вариант «нового консерватизма» стал продолжением тенденций в лагере либералов, наметившийся в конце 90-х гг., когда была сделана первая неудачная попытка позиционирования «правых» как консерваторов. «Серафимовцы» по сравнению с «чубайсовцами» несколько дальше ушли от российского квазилиберализма, но у тех и других, как выразился член клуба А. Привалов, «больше общих позиций, чем поводов для ссор». Привалов очень доходчиво объяснил главное различие, по его мнению, между либералами и консерваторами: «Если вы считаете, что самое важное – создать в стране институт частной собственности, а некий процент нарушений прав собственника печален, но допустим, то вы либерал. Если вы считаете, что становление института частной собственности – это замечательно, но каждый случай нарушения прав собственника есть уголовное преступление, которое должно караться немедленно, то вы скорее консерватор»[31]. В политико-экономической практике это означает вполне определенную программу: сохранение под флагом «консерватизма» постприватизационного статус-кво, невзирая на то, каким образом была нажита собственность в 90-е годы. То есть, фактически, речь идет об окончательном и бесповоротном «законсервировании» того, что было осуществлено под флагом либерализма в предыдущее десятилетие. Что же касается «идейной» искренности «новых консерваторов», то она ярко проявилась в реакции некоторых из них на другое направление «неоконсерватизма».

Речь идет о т. н. «младоконсерваторах», громко заявивших о себе в просуществовавшей менее года газете «Консерватор». Быстро ставшее скандальным и одиозным в либеральной среде, это издание в своей эклектичной идеологии совмещало левизну, национализм, консерватизм, нарочитый антилиберализм (хотя либеральные компоненты в нем также присутствовали) с вполне заметной оппозиционностью по отношению к В. Путину. При всех недостатках «Консерватора», необходимо признать, что его авторам во главе с Д. Ольшанским удалось создать газету, на страницах которой ставились вопросы неприемлемые среди либералов, а сами «младоконсерваторы» не могут не вызывать интерес как своеобразное идеологическое явление. Но то, что было привычным в газете А. Проханова, казалось недопустимым в стремящимся быть респектабельным издании «для богатых». В итоге на «младоконсерваторов» быстро навесили привычный ярлык «фашисты», а один из членов «Серафимовского клуба» М. Соколов публично открестился от самого термина «консерватор», заявив следующее: «Дурно пахнут мертвые слова», и пусть фашики остаются с теперь им принадлежащим дурным запахом»[32]. От выстраданных идей так легко не отказываются. И подобная реакция только подтверждает искусственный характер либеральных попыток оседлать консервативную волну в российском обществе.

В преддверии думских выборов 2003 г. все заметнее стали активизироваться и «старые консерваторы». В начале года о намерении участия в выборах заявил лидер партии «Народная Воля» С. Бабурин. Эта организация была создана в конце 2001 г. на основе объединения Российского общенародного союза С. Бабурина, движения «СПАС», среди членов которого присутствовал ряд бывших активистов РНЕ, «Союза реалистов» и некоторых других патриотических организаций. В программе партии объявлялось, что она строит свою деятельность «на принципах современного русского консерватизма»[33].

В марте состоялся внеочередной съезд КРО, который должен был избрать нового лидера взамен ушедшего «на государеву службу» Д. Рогозина. В итоге новым председателем Конгресса стал стремительно набиравший популярность С. Глазьев. Член фракции КПРФ, сопредседатель НПСР и Союза православных граждан, он все отчетливей начинает претендовать на место нового вождя консервативного движения. В обновленный руководящий состав КРО вошел ряд знаковых фигур из консервативного лагеря (С. Бабурин, генерал-лейтенант Н. Леонов, православный журналист А. Крутов и др.), фактически, признавших на тот момент лидерство С. Глазьева.

Борьба за консервативный электорат стала определяющей во время думской кампании 2003 г. «Безусловно консервативной партией» позиционировала себя в идеологическом манифесте «партия Кремля» «Единая Россия», еще более отчетливо преподносила себя в подобном качестве «Народная партия», традиционно действовала на этом поле ЛДПР, появился целый ряд мелких новообразований типа «Евразийской партии», «Руси» и т. п., соревнующихся между собой в большем патриотизме и государственничестве.

Появление мелких «патриотических» организаций было призвано, прежде всего, «откусить» как можно большее количество голосов у КПРФ. Сама Компартия подходила к выборам далеко не в лучшем организационном состоянии. Проблемы возникли как раз с главным «патриотическим союзником» – НПСР, лидер которого Г. Семигин пытался выступить в качестве внутрипартийного конкурента Г. Зюганову. Данный конфликт привел к отказу лидеров КПРФ от формирования блока «КПРФ-НПСР-Аграрии», за который настойчиво ратовал С. Глазьев. К тому же, Г. Зюганов не без основания усматривал в самом С. Глазьеве возможного претендента на собственный пост.

Постепенно выявилась тенденция к собиранию С. Глазьевым собственной «народно-патриотической» коалиции, что было выгодно Администрации Президента, заинтересованной в появлении на электоральном поле КПРФ конкурирующей организации. В итоге к обустройству блока подключился Д. Рогозин, выполнявший, фактически, роль «смотрящего» от Кремля. Распространено мнение об изначальной подконтрольности власти этого блока. Однако, вполне вероятно, создание Народно-патриотического союза «Родина» стало результатом многоходовой комбинации, в которой С. Глазьев стремился выполнять относительно самостоятельную роль. Вряд ли правомерна и трактовка «Родины» как исключительно «левой», тем более – «социал-демократической» организации. Одной из блокообразующих партий стала консервативная и умеренно националистическая «Народная воля» С. Бабурина, с которой был связан первый из череды дальнейших скандал, связанный с демонстративным выходом из коалиции партии «Евразия» А. Дугина, обвинившего союзников именно в русском национализме (в федеральный список от «Народной воли» был включен ряд бывших активистов РНЕ, что, по словам А. Дугина, было неприемлемым для его евразийских союзников – мусульман и буддистов). Другая блокообразующая организация – Социалистическая единая партия России ведет свои корни из консервативного движения А. Подберезкина «Духовное наследие», активно сотрудничавшего в свое время с КПРФ. Что же касается «Партии российских регионов», изначально ориентированной на полную лояльность президентской администрации, то, думается, именно сделав ставку на союз с этой организацией, С. Глазьев допустил главную ошибку, «аукнувшуюся» ему в феврале-марте 2004 г.

Успех «Родины» на выборах 2003 г. стал во многом неожиданностью для самих кремлевских кукловодов, рассчитывавших на то, что она будет способна лишь «откусить» у КПРФ около 3-4%. В реальности произошло то, что должно было произойти: «Родина» аккумулировала голоса того протестного консервативного электората, который ранее голосовал либо за КПРФ, либо вообще не ходил на выборы, не видя среди политических сил защитника «русских интересов». С. Глазьев стал «своим» именно среди тех, кого условно можно назвать «старыми консерваторами». Для них православные ценности и умеренный русский национализм соединяются со стремлением к социальной справедливости, и потому для этой категории граждан оказались близкими идеи «Родины» о природной ренте и жесткая критика в отношении олигархов.

Оглушительная же победа пропрезидентской «Единой России», помимо задействования огромного административного ресурса, объясняется, в том числе, и феноменом «нового консерватизма», представители которого именно во В. Путине персонифицируют свои надежды на улучшение жизни. Характерный штрих – «Серафимовский клуб» в определенной мере выполнял роль интеллектуального штаба при ЕР, а один из его активных членов М. Леонтьев даже стал членом партии. Но говорить сегодня о разработанной идеологии «Единой России» очень сложно. Фактически, она сводится к фразе «мы с Президентом», и консервативна настолько же, насколько консервативен президентский курс. Да и саму организацию сложно назвать собственно партией – организованная в ЕР бюрократия обеспечила пропрезидентское большинство в Думе, но может нанести значительный удар именно по развитию партийной системы в России, подмяв ее под себя и вытеснив на политическую обочину партии с более четкими идеологическими ориентирами.

Здесь уместно поставить вопрос о дальнейших путях развития российской партийной системы и в частности – о представленности в ней консервативной составляющей.

Крах на последних думских выборах и стремительная маргинализация либеральных партий отражает степень популярности в российском обществе олицетворяемых ими идей. Видимо, нам еще предстоит увидеть новые попытки создания внятных либеральных организаций, свободных от антипатриотических болезней их предшественников. Возможно, именно здесь окажутся востребованными идейные поиски организаций, подобных «Серафимовскому клубу».

Не на много лучше дела обстоят и у КПРФ. Помимо известной внутрипартийной фронды, одна из главных ее проблем – противоречие между исповедовавшейся на протяжении последнего десятилетия Г. Зюгановым консервативной «идеологией государственного патриотизма» с реалиями современности. Фактически, «президент-патриот» В. Путин, сделавший государственный патриотизм собственной идеологией, не оставляет шансов левой оппозиции действовать в дальнейшем на этом идеологическом поле. Дальнейшая радикализация патриотической составляющей в идеологии КПРФ способна лишь окончательно превратить ее в национал-консервативную организацию, а значит – отказаться от самой идеи коммунизма, что, очевидно, является неприемлемым. К тому же, КПРФ в последнее время получила конкурентов «новых левых» - жестких антигосударственников и революционных эгалитаристов (НБП, АКМ, РКСМ(б)). Подобные идеи, к тому же, получают все большую популярность и в молодежном крыле самой Компартии с ее главным идеологом И. Пономаревым. Учитывая эти обстоятельства, вероятней всего, КПРФ предстоит возвращение в «материнское лоно» левой идеи, с переориентацией собственной идеологии от консерватизма к эгалитаризму. Вопрос о том, какова будет роль в этом процессе нынешнего лидера коммунистов Г. Зюганова пока остается открытым.

Что же касается собственно консервативной составляющей российской партийной системы, то на настоящий момент можно констатировать очередной кризис русского консерватизма. Впервые в новейшей истории добившись победы на выборах в Государственную Думу, консерваторы из «Родины» после этого особо отличились многочисленными склоками, в очередной раз продемонстрировав свои традиционные болезни – излишнюю амбициозность лидеров и отсутствие политической гибкости. Окончилась неудачей и попытка С. Глазьева закрепить свой успех на думских выборах достойным результатом на выборах президентских. Сознательно пойдя с одной стороны – на радикализацию антипутинской риторики во время президентской кампании, а с другой – на установление единоличного лидерства в блоке «Родина», он добился прямо противоположных результатов. Попытка самостоятельной от Кремля политики обернулась санкционированными властью кампанией по дискредитации и информационной блокадой его действий в качестве кандидата в президенты, а также смещения с поста лидера фракции «Родина», полный контроль над которой получил «пламенный путинец» Д. Рогозин. Конфликт внутри «Родины» вывел на поверхность противоречия между «рогозинцами» и «глазьевцами», заложенные еще при формировании блока. По сути, это конфликт между теми консерваторами, которые вписались в государственную систему, сложившуюся при В. Путине, и теми, кто ратует за мобилизационную экономическую политику, видя в либеральной экономике главное препятствие ускоренной модернизации России, за более решительную позицию во взаимоотношениях с Западом, за большую актуализацию во внутренней политике «русских ценностей».

Этот конфликт намечает и возможные дальнейшие пути развития консервативного движения. С одной стороны – пропрезидентские позиции, сотрудничество с нынешней властью (что отнюдь не исключает ее публичной критики и даже декларативной оппозиционности), стремление к включению в правящую элиту (или закрепление в ней) со стороны тех, кого условно можно назвать «рогозинцами», и радикализация антиправительственных, антиолигархических и, в определенной мере, националистических настроений со стороны «глазьевцев». Оба этих течения уже предприняли ряд действий по своему организационному оформлению. Преобразование «Партии российских регионов» в партию «Родина» может быть оценено как первый шаг в этом направлении со стороны Д. Рогозина. При этом обновленная «Родина» все больше теряет консервативные черты, дрейфуя в сторону социал-популизма. Оставшийся без фракции С. Глазьев сегодня может рассчитывать, видимо, лишь на слабый организационно и политически КРО, на немногочисленных своих сторонников из части «СЕПР», на внесистемных оппозиционеров из православно-патриотичесих кругов, а также на часть «левых», разочаровавшихся в КПРФ Г. Зюганова. Его стремление создать на базе этих разрозненных сил новое объединение «За достойную жизнь», название которого отражает идеологическую и организационную неструктурированность движения, натолкнулось на ряд административных препятствий. Данное обстоятельство может свидетельствовать о том, что конфликт С. Глазьева с нынешней властью носит достаточно серьезный характер, а это, в свою очередь, ведет к вытеснению бывшего лидера консервативного движения на обочину политического процесса.

Наконец, возникновение самостоятельного консервативного движения в России, как и развитие партийно-политической системы в целом, зависит от позиции Кремля. Предельная централизация власти в руках президента, превратившая Госдуму и правительство лишь в придаток президентской администрации, может привести к тому, что называться «консервативной» (как, впрочем, и «коммунистической» или «либеральной») у нас будет иметь право только полугосударственная организация, полностью «централизованная» в государственную вертикаль и регулярно получающая инструкции из Кремля. И то, что уже сейчас мы начинаем наблюдать подобную картину, говорит о противоречии между заявленным президентом стремлением к формированию гражданского общества и действенной партийной системы с реальной политикой по вытеснению оппозиционных организаций на политическую обочину, с их последующей маргинализацией и неизбежной радикализацией. Помимо всего прочего, это может поставить под угрозу главное завоевание первого срока правления В. Путина – общественную консолидацию, которую, видимо, ожидают серьезные испытания во время второго путинского четырехлетия. Впрочем, нельзя исключать того, что нынешнее переформатирование партийно-политического пространства является всего лишь попыткой укрепляющегося государства, в условиях отсутствия развитого гражданского общества, создать новую основу для будущей партийной системы, свободной от таких болезней «старых партий» ельцинской эпохи как зависимость от крупного бизнеса, немногочисленность, идеологическая неопределенность и др. В этом случае открытым остается вопрос о принципиальной возможности создать «сверху» те институты, которые, по своей природе, должны являться результатом гражданских инициатив.

В России революция была

исконнейшим из прав самодержавья.

(Как ныне – в свой черед – утверждено

Самодержавье правом революций)…[34].

– писал в 1924 г. в своей поэме «Россия» Максимилиан Волошин. Революционные события последнего десятилетия ХХ в. и их исход в очередной раз продемонстрировали силу архетипов русской истории. Сегодня на наших глазах вновь разворачиваются революционные по своей сути преобразования, реализация которых многими безропотно воспринимается как «право самодержавья». Ценность консерватизма заключается в том, что он бережно относится к историческому опыту и выступает надежным компенсатором революционных потрясений. России всегда не везло с политическим консерватизмом. И сегодняшние попытки создания консервативного политического движения вновь оборачиваются наступлением на старые грабли маргинализации. Возможно, прав был , на заре ХХ в. заметивший, что «мы глубоко нуждаемся не в политическом консерватизме, а в культурно-народном консерватизме… в том консерватизме, которому служил ,… в том консерватизме, которому служил Пушкин, который сказался в «Войне и мире» и в произведениях Достоевского»[35].

* Статья опубликована в журнале "Свободная мысль – ХХI" № 11, 2004 г. под названием "Русский консерватизм сегодня". В данной публикации воспроизводится авторский вариант статьи.

** ПАНТЕЛЕЕВ Сергей Юрьевич – историк, политолог.

[1] Диагноз нашего времени. М., 1994. С. 615.

[2] Френкин консерватизм: вызов для России. М., 1996. С. 109.

[3] Солженицын : В 3 т. Т. 1. Ярославль, 1995. С. 303.

[4] А ты готов постоять за Россию? //День. 1992. № 43. С. 1.

[5] Гайдар : в 2 т. М., 1997. Т. 1. С. 166.

[6] Русские националистические и праворадикальные организации. . Документы и тексты (В 2-х ч.). М., 1995. Ч. II. С. 487.

[7] Зюганов власти. М., 1993. С. 182-184.

[8] См: Никонов перемен: Россия 90-х глазами консерватора. М., 1999. С. 11-15.

[9] , Заславский многопартийность. М., 1996. С.71.

[10] Есть ли будущее у российских консерваторов? // Независимая газета. 20января. С. 12.

[11] См: Зюганов . М., 1994. С. 165-166.

[12] III Съезд Коммунистической партии Российской Федерации. Материалы и документы. М., 1995. С. 103.

[13] Национальная Россия судит по совести // Рабочая трибуна. 27 февраля 1998. С. 6.

[14] Основы геополитики. Геополитическое будущее России. Мыслить пространством. М., 1999. С. 258.

[15] Политики и духовные традиции. Религиозные портреты российских консерваторов // НГ-Религии. 19С. 2.

[16] Ельцин о «национальной идее» // Независимая газета. 19июля. С.1.

[17] См.: Пантелеев идеология в постсоветской России // Российское государство и общество. М., 1999. С. 431-434.

[18] Цит. по: Стабилизатор во дни кризиса // Независимая газета. 19мая. С. 16.

[19] Выступление Президента РФ // Российская газета. 19марта. С. 1.

[20] Послание Президента Российской Федерации «Россия на рубеже эпох» (О положении в стране и основных направлениях политики Российской Федерации) // Российская газета. 19марта. С. 6.

[21] За сильную и свободную Россию. Выступление на заседании Программной комиссии НДР 2 апреля 1999 года // Независимая газета. 19апреля. С. 12.

[22] Доверие к традиции // Независимая газета. 20января. С. 13.

[23] Путин на рубеже тысячелетий // Независимая газета. 30 декабря. С. 4.

[24] Либеральный консерватор // Независимая газета. 2000. 2 февраля. С. 8.

[25] Путин . Соч.

[26] Бызов политический консенсус в России. От государства «смуты» к государству «термидора» // Россия и современный мир. 2000. № 3. С. 54.

[27] Проявления духа. Дмитрий Рогозин с радостью перешел к поддержке новой власти // Независимая газета. 20марта. С. 9.

[28] Евразийство: от философии к политике // Независимая газета. 20мая. С. 8.

[29] Шлем Путина и саван Старовойтовой // Завтра. 1999. № 47. С. 1.

[30] См: Базовые ценности россиян: Социальные установки. Жизненные стратегии. Символы. Мифы. М., 2003. С. 45-96.

[31] По завету Пьера Безухова // Эксперт. 2003. №1. С. 84.

[32] Эпитафия слову «консерватор» // http://www. *****/opinions/132430/

[33] Партия национального возрождения «Народная Воля». Сборник документов. М., 2003. С. 7.

[34] Волошин распятая. М., 1992. С. 190.

[35] Розанов сочинений. Русская государственность и общество (Статьи гг.). М., 2003. С. 405.