Л. К.НАУМЕНКО Доктор философских наук, профессор |
О «мыслящем теле», «действующем деле», о квадратных квадратах и квадратах жареных
О «МЫСЛЯЩЕМ ТЕЛЕ», «ДЕЙСТВУЮЩЕМ ДЕЛЕ», О КВАДРАТНЫХ КВАДРАТАХ И КВАДРАТАХ ЖАРЕНЫХ.
Зная автора статьи: «О мыслящих вещах и жареных квадратах» по другим публикациям, прихожу к выводу, что эта статья - розыгрыш, «подначка», шутка. Прихожу потому, что в этой статье все худо, от первой фразьгдо последнего абзаца. Все мимо - мимо Спинозы, мимо Ильенкова, мимо и того, что я писал в своих воспоминаниях об Ильенкове. На этом выводе можно было бы и остановиться, если бы шутка эта не была, так сказать, «с душком». И «душок» этот такой, что приходится самого себя понукать: «Надо, Федя, надо!» Видит Бог, как мне этого не хочется!
1 .Прежде всего о том, что представляет собой этот «душок». Начать с того, что автор просто проскочил мимо смысла того, что написано мною, равно как и смысла самого написания.
Я писал воспоминания о близком и дорогом мне человеке - о моем учителе. А. Майданский написал памфлет или, лучше, фельетон. Я превратился у него в «апологета», он - в прокурора. Я выступал как свидетель, он как следователь и обвинитель. Я о том, «каким он парнем был^ Майданский о том, как Ильенков смухлевал, сжульничал, изуродовал, подменил («вульгарно-материалистические глупости», «Спинозе подсовывает скверную, дурную мысль», тут и «оксюморон», и толкование Спинозы «с точностью до наоборот», тут и некое «теоретическое обобщение» казуса с Ильенковым: «Такое бывает и с великими. Скажу больше, зачастую как раз с великими такая слепоглухота к мыслям своих собратьев по разуму и приключается», что тут же подтверждается следующим ценным наблюдением» «Кант о Спинозе какую-то дичь писал», а Гегель его «изуродовал». Сам Майданский, ясное дело, выше всех этих «великих», поэтому-то он и не уродует Спинозу, а, вооружившись латинским словарем, обнажает подлинную мысль Спинозы, понимая его буквально. Для меня вся эта история некоторым образом лирическая, для Майданского - криминальная.
Смысл написанного мною двоякий: во-первых, Эвальд Ильенков просто не способен был на жульничество, о чем свидетельствую; во-вторых, подобные обвинения звучали уже не один раз и выдвигали их не доброжелатели или поклонники истины, а как раз наоборот. Эту «историю философии» я прекрасно помню и не в последнюю очередь об этих «историках философии» я и говорил над его гробом, чему тоже есть свидетели. Один его бывший друг назвал его «стукачем», Иовчук - «философским Пастернаком» (а это тогда был донос), другие - шулером, сфальсифицировавшим эксперимент со слепоглухими и т. д. А вы знаете, читатели, как оборвалась и кто поспособствовал, чтобы оборвалась жизнь Э. Ильенкова? Так что же выходит? Куда рак с клешней, туда и конь с копытом? В раках-то я Майданского и не мыслил, потому и предупредил: «Вам-то зачем туда?» А он опять-таки: «Я - рак». Да еще и подхвастывается латынью и сам себя записывает в
«архивные юноши». Вот и получается, что Ильенков, во-первых, жулик, а во-вторых — невежда. (В результате получается нечто уморительно-смехотворное: автор, видимо, всерьез полагает, что Ильенков и в самом деле был настолько неотесан, что не заметил этого «res», данного к тому же переводчиком тут же в скобках, или у него был злой умысел не заметить очевидного, чтобы перетянуть, «как все великие», одеяло на себя? Да был, был у него латино-русский словарь, как был и у меня, видел он эту несчастную «res», как видел сто лет назад и я).
Понятно, что сказанное мною и в той статье, и сейчас есть «аргументум ад гоминем». Так я и обращаюсь-то как раз к «гоминем». По человечески-то это можно понять?
Так о чем речь? Да о том, что спинозовскую фразу «res cogitans» - «вещь мыслящая» Ильенков переписал как «тело мыслящее», а Майданский «поймал» его на этом, сказав, что у Спинозы «res» тут не «тело», а «душа». Словечко это можно понять, и так и эдак. Майданский показывает те места в текстах Спинозы, где «res» именно «душа». Далее он поясняет, что «тело» и «душа» - это разные «вещи» ( «res»): одно дело - «вещь мыслящая», другое - «вещь протяженная». «Тело мыслящее» - это «оксюморон», соединение несоединимого^ словесная химера, как «живой труп» или «жареный квадрат». Мыслить может только душа. Но одновременно и мышление и протяжение - это две стороны одного и того же. Если мы нечто одно будем мыслить под атрибутом протяжения, то это нечто будет телом, а если под атрибутом мышления, то это нечто - душа. Таким образом говорить «душа мыслит» можно, а «тело мыслит» - нет. У Спинозы действительно сказано, что мыслит не тело, а душа, «идея тела». Запомним это: буквально по Спинозе тело может только простираться, а душа мыслить.
2. А. Майданский ткнул пальцем в некоторый факт и...поднял детский крик на лужайке: «Лови его, лови!».
Я же писал черным по белому: да, факт этот есть, но для меня он проблема, для Майданского - улика. Разве не чувствуется разница? Вот мимо этого второго смысла автор и проскочил с шашкой наголо. Для него тут все ясно: надул Ильенков читателя и все тут - Ату его! Мои воспоминания в той их части, в которой затрагивалась эта проблема, и были попыткой решить ее.
3. Ну а теперь разберемся по существу философем самого Майданского. Первая фраза статьи «О мыслящих вещах и жареных квадратах» звучит так: «В Декартовом постулате «я мыслю» явила себя городу и миру квинтессенция философского знания как «мышления о мышлении».
Вот так-то, «городу и миру».
Давайте теперь разберемся и в логике, и в философии, и заодно в латыни.
Начнем с того, что у Декарта нет словечка «я». Это словечко «приписал» ему либо «бездарный» переводчик (так у Майданского), либо одаренный Майданский. Но приписали они одно и тоже. У Декарта одно слово - «cogito". Ясно, что «я» тут подразумевается. Однако у самого Декарта его нет. В этом единственном слове и философия, и мышление о мышлении и даже «квинтэссенция». Ну, прямо как в романсе: «Хотел бы в единое слово...» Это конечно невозможно, но если очень хочется, то можно.
Зададим простенький вопрос: а что такое «я»? (Вторая фраза Майданского, примыкающая к первой, звучит так: «Но что такое это «я»? Какова природа «мыслящей вещи?»). Поскольку речь идет о слове, добавленном к декартову «cogito», то мы обязаны ответить: «я» - это местоимение. Минуточку: место-имение. Т. е. коротеньким словечком «я» обозначено нечто («res»), имеющее место. Стало быть, «мыслящая вещь» представлена «под атрибутом протяжения». А как же иначе? Если Декарт говорит, что он мыслит, то как же его отличить от другого мыслящего, другой мыслящей «res», скажем, от Майданского или Науменко? Отличаются ли они по
предикату, т. е.как «мыслящие»? - Нет. Они отличаются именно по субъекту: я, Декарт, мыслю. «Местоимение» можно прочесть и как «место имени» - Декарт. Очевидно, что Декарт как «нечто мыслящее» отличается от всякой другой «мыслящей res»: Декарт, его «я» - это то, что находилось во Франции, Нидерландах, в такое-то время. А Майданский - в Таганроге, Науменко - в Москве и т. д. Если мысли можно и перепутать, скажем, приписать свои мысли Спинозе или , напротив, взять его мысли напрокат, то места-то уж никак не перепутать.
Итак, место - имение. «Мышление» привязано к определенному месту и это место «я». От него отличается то, что несколько подальше, руку протянуть - «ты», еще дальше - «он», «они» и т. д.
Декарт начинает с «я». От этой «печки» он и «танцует». Случайно ли это? - Нисколько. «Я» - начало координат, все остальное определяется через отношение к этому началу. Вспомним, что именно Декарт - изобретатель «декартовых координат», а вместе с ними и аналитической геометрии. Так что для Декарта это естественно.
Теперь собственно декартово словечко : «cogito". Превозмогая священный трепет перед латынью и сознавая вполне свою латиноязычную несостоятельность, заглянем в словарь (все «открытие» Майданского сводится к открытию словаря). Находим: «когито, ави, атум, аре (кум + агито) - мыслить, думать, размышлять». Прекрасно. Словечко-то составное: кум + агито. Смотрим «кум» - это «с», предлог, имеющий смысл «вместе», «совместно» (скажем, «кум грано салис», со щепоткой соли, или «коэкзистенция» - сосуществование). Смотрим «агито, ави, атум, аре (аго) - приводить в движение, толкать, гнать, подстрекать, побуждать, направлять и т. д. Например, агитатор - тот, кто толкает, побуждает и т. д.
Делаем отсюда вывод: «агито» - это значит просто быть действующим, активным, а само действие, сама активность - это толкание, передвижка, перемена места. Таким образом, одно «имеющее место», активное, изменяет место другого, пассивного. Кроме того это активное, т. е. «я», делает это «совместно». Мы получили, что одно протяженное меняет место другого протяженного. Все совершается «под атрибутом протяжения». Но мы получили и еще кое-что: «я мыслю» означает «со-действие», совместное действие, т. е. «со-мышление». Таким образом «я мыслю» превращается некоторым образом в «мы», в прекрасный «оксюморон», который почище, чем «жареный квадрат» или «живой труп».
4. Пойдем однако далее.
Одно единственное слово «cogito» не содержит в себе не то что философское знание или «квинтэссенцию» мышления о мышлении, но и само мышление. Это просто констатация факта: Декарт находит, что он мыслит. Он, Декарт! А вот мыслит ли Майданский или Науменко - это еще большой вопрос и этот вопрос для философии Декарта столь же неразрешим, как и вопрос о самом существовании Науменко или Майданского. Именно поэтому Декарт вынужден был пригласить в помощники Бога, который «не обманывает». А что делать? Одному «местоимению», то бишь «живому телу», в другое местоимение, т. е. другое «я» «вход заказан», как остроумно выразился А. Майданский. Ну, заказан так заказан.
Заметим, Декарт не сказал ведь, что «я» мыслит, т. е. всякое я. Тогда сказанное могло бы претендовать хоть на какую-то общезначимость. Но он говорит лишь о собственном «я». Тогда «я мыслю» - это лишь факт интроспекции. Т. е. Декарту эта добродетель, мышление принадлежит не необходимым образом, но, как выражался Ильенков, «лишь по случаю». Связь «я» и «мышления» была бы необходимой, если бы предполагалось, что «я» не просто «местоимение», а нечто мыслящее. Но тогда сообщение Декарта приняло бы вид: «мыслящее мыслит», что бессмысленно, ибо одно повторено дважды. Понятно, почему - «вход заказан»: ты же не можешь ощущать за другого. Другие «я» интроспективно не увидишь, в себе их не найдешь,
что же говорить о мышлении. Ты никогда не сможешь испытать чужую боль как свою собственную, не можешь «влезть в чужую шкуру», т. е., оставаясь самим собой, занять его «место». Это-то, надеюсь, понятно?
Далее. Декарт говорит: «Я мыслю». Что такое мышление ему еще не может быть ясно. Ясно только одно, что он находит нечто в себе и называет это нечто «мышлением». Стало быть, «мышление» - это тоже факт интроспекции. Вот и получается, что сообщить Декарту, во-первых, нечего, во-вторых, некому, в третьих, незачем.
Теперь попробуем рассуждать таким образом. Существование - следствие мышления. Существование Науменко или Майданского тоже. Но чьего мышления? Декарта или их собственного. Если Декарта, то пусть себе и сообщает, если нашего, то откуда он знает о нем? Если Декарт сказал, что он мыслит, то нам остается только вежливо согласиться: ему виднее. Но сказать, «я мыслю» - это наверное то же самое, что и сказать: «я умный», ибо «я немыслящее» скорее всего то же самое, что и «я глупое». Повидимому «я» может отличать мышление от немышления, ум от глупости? В противном случае, что же Декарт себе приписывает? Никакого признака или критерия для мышления не выставлено. Мышление как-то отличается от того, что не есть мышление? Если не отличается, то высказывание «я мыслю» не отличается от «я не мыслю», и то и другое есть просто то, что я нахожу в себе. А если отличается, то чем? Ведь и там и там налицо одно и то же - «я». Одно, умное «я», отличается от другого, глупого, только предикатом. Не станете же вы определять «я» как то, что мыслит, а мышление как то, что находится в «я»;сказать: «мыслящее мыслит» - значит ничего не сказать, а только повторить одно и тоже 2,3 раза и т. д. Если бы Декарт вместо «я мыслю» сказал бы попросту: «я гений», то нам пришлось бы опять просто согласиться: ну что ж, ему виднее, смотрит - то он изнутри, а нам туда «вход заказан». (Ему тоже, если речь о нас, а не о нем). Если Декарт может так сказать, а я не могу, то почему? - «Что позволено Юпитеру, то не позволено быку?» Но бык в данном случае отличается от Юпитера только самомнением. И*еще: глядя внутрь себя, я не могу видеть там других, Науменко или Майданского. Там их нет, там - только «я» и «мышление». А глядя вне себя, я мог бы увидеть их, но только тела, и точно не увидел бы их «я», ибо «вход заказан». Ну и какую философию можно построить на такой чепухе?
Из всего этого мы просто обязаны сделать один единственный вывод: «я мыслю» - это просто самомнение.
Навешивать на Декарта такую чепуху нам не хочется. Да и не надо. Декарт вовсе не из этой «квинтэссенции» исходит. И в этом «cogito" или «я мыслю» философии не больше (что бы ни говорил Гегель), чем в утверждении: «я обедаю», «я варю пищу» и т. п., даже меньше. Ни философии, ни мышления тут еще нет. Кое-какая философия начинается там, где Декарт к «когито» добавляет «ерго сум», но это Майданский опустил. Дело однако даже не в этой философии. Дело в том, что Декарт ищет нечто несомненное, некую исходную истину, а таковой является не «я мыслю», а «я сомневаюсь», во всем, даже в мышлении, как и мы только что. Вот это и есть несомненное. Сомнение Декарт отождествляет с мышлением. Но это не более чем гениальная догадка, которую «отоварить» сам Декарт еще не мог и к объяснению которой только сейчас, ощупью, ползком подбирается современная наука, причем опережая философию. Сомневаться - значит колебаться («ago» латинское), значит находиться в состоянии неопределенности (подобно тому, как даже элементарная частица точно «не знает», где она находится, колеблется. Мыслить во всяком случае означает «иметь информацию», а «информация» в точном значении этого термина есть вовсе не «сообщение», а «устраненная неопределенность». Это вопрос о хаосе и порядке. Но до этого и Декарту, и Спинозе, и Марксу, и даже Ильенкову было еще весьма далеко. Однако развивать эту тему тут не место.
Растолкуем еще раз. Не надо «впаривать» Декарту некую философию там, где ее быть не может. Декарт добывает тут не теорию мышления и не теорию самосознания. Все сомнительно, даже «я мыслю». А вот сам факт сомнения несомненен. Поэтому он мог бы ответить Науменко или Майданскому, т. е. «городу и миру»: «Вы сомневаетесь в том, что я, Декарт, мыслю. Я тоже сомневаюсь. Но это и значит, что и вы и я мыслим». Только в этом случае сообщение обретает и источник, и адрес, и цель. Поэтому тезис «я мыслю» - не аксиома, а теорема.
Читатель видел, как легко из одного единственного слова сделать целую философию: сказал «мыслю», и уже философия. Зато сколько мне потребовалось слов, чтобы показать, что никакой философии тут и нет. Чаще всего так и бывает. Один сказал «мяу», а целая куча мудрецов все пишут и пишут опровержения. Мораль простая: не мяукайте, и многословные опровержения не потребуются.
5. Вернемся к нашим баранам, к злополучной «res», латинской эрудиции и нечистого на руку Ильенкова. Тут Родос, тут «эврика», тут то, что не заметили и «бездарные переводчики» с латинского, и доверчивые или лукавые «великие». Совершим и мы, следуя по «одаренным стопам», это открытие, т. е. откроем латино-русский словарь и посмотрим, что же внутри этой загадочной «res».
Читаем: «рее, рей - 1) вещь, предмет; 2) обстоятельство...». В моем словаре - десять значений. В словаре Майданского - аж семнадцать, сколько было в ильенковском точно не знаю, но знаю точно, что и в его словаре и в моем первым, основным было и есть «вещь, предмет». Вот я и писал черным по белому, что «res» многозначно, многосмысленно, «полисемантично»: это может быть и вещь, и предмет, и власть, и богатство, и тяжба, и дело, и действие и даже «натура рерум» - мир, вселенная. Но и первое значение не спасает, ибо «предметом» и «вещью» может быть и тело и чья-то мысль. Я поэтому и писал, что «res» - это может быть и тело, и просто «нечто», и, если хотите, «штука» и т. д. Ильенков схватился за первое и понял буквально как «вещь», т. е. тело. Майданский аж за пятнадцатое и понял «res» как «дело», «деяние». Почему? Почему не имущество, не тяжба...? Что заставило его «подставить» на место неопределенного «res» вполне определенное «дело»? Ясно что - потребность «подправить», «выпрямить», «подретушировать» Спинозу. Под кого? -Под Майданского. Это именно ему нравится такое толкование «бестолкового» «res». Это не Спиноза крикнул «эврика», а Майданский, ибо сколько ни копайте Спинозу, «мыслящего дела» вы у него не найдете. Субстанцией-то спинозовской оказывается «Дело», которое выглядит то как «тело», то как «мышление». Это - одно и тоже, представленное «под разными атрибутами». (Об атрибутах речь пойдет ниже).
Насчет «действующего дела» речь еще впереди. Оставим пока это «ноу-хау». И еще раз зададим вопрос: а что же не устроило Майданского в «res»? Почему надо подставлять на его место «дело»?
Ответ прост. Вот почему: «res» - это икс, высказывание «вещь мыслящая» не может означать ничего другого, кроме того, что «X есть мыслящее». Это пропозициональная функция, высказывание само по себе не истинное и не ложное. Одно из этих значений оно приобретает только тогда, когда на место «X» мы поставим или «тело», или «душу» или, на худой конец, «дело».
Строго говоря, тут нет даже «X есть мыслящее», ибо что такое мышление тоже неясно. Отсюда: «X есть У». Но это не значит, что «X есть У» высказывание бессмысленное. Смысл есть и он в том, что если есть некое свойство, состояние, действие, то оно должно чему-то принадлежать, что-то характеризовать: если есть протяженность, то протяженность чего? Если есть действие, то чье действие, если есть мысль, чья она? Вот эту-то смысловую структуру и рушит Майданский, превращая осмысленное различие субъекта и предиката суждения в бессмысленную тавтологию. Только и всего-то. Никакой «квинтэссенции» из этого не сваришь, даже просто эссенции - варить нечего.
На место семнадцатизначного «res» Ильенков поставил однозначное «тело». Вот я и попытался показать, что «тело» нас кое-куда выводит, «душа» возвращает к Декарту, а «дело» заводит нас в трясину тавтологии и полного абсурда.
6. Присмотримся теперь к «ноу-хау», к делу, которое действует. Это и есть «эврика» - нашел! Что же нашел?
Тут уж никак не обойтись без цитирования Майданского (дабы опять не «выпрямлять», «подретушировать» и т. д.).
Читаем: «Так вот, для Спинозы всякая вещь есть то, что она делает (подч. нами-Л. Н.). Это в полной мере касается и человека. Существовать, быть означает для Спинозы действовать. «Не существует ничего, из природы чего не следовало бы какое-нибудь действие» (Этика, 1, теорема 36). Я действую, следовательно существую, - аго, эрго сум», - так могла бы звучать первая аксиома спинозовской философии духа». Лихо! Для историка, столь высоко ценящего священные тексты. Могла бы, да не прозвучала.
Так что же он нашел? Я пока не о смысле и цене находки, я о факте. А ну-ка покажите, где это Спиноза пишет о «мыслящем деле?» Я не о толкованиях, аспектах, углах зрения - я о текстах Спинозы. Покажите, где у Спинозы «res» понимается и не как тело и не как душа, а как Дело? Ну-ка! Спиноза все-таки обошелся без помощи Майданского. И не могла прозвучать, ибо в целом тут «прозвучал» полнейший абсурд!
Чтобы убедиться в этом, процитируем дальше: «Сущность человека надо искать не в структуре духа, как полагал Декарт, и не в строении тела, как думал Гассенди (это же ложное мнение приписал Спинозе Ильенков). Человек как таковой есть сумма его поступков, действий. А самая сущность человека есть «аппетитус - влечение, потребность, определяющая все действия людей (Этика, 111, теорема 9, схолия»).
Начнем с простого: «аппетитус», влечение, потребность - это все определения тела, т. е. вполне по Гассенди, а так же и по Марксу, которого в сноске здесь цитирует Майданский. С Марксом все ясно, как и материалист Гассенди он имеет в виду природу индивида как живого существа, природу, а не сущность человека, т. е. те самые «живые тела», которым по Майданскому «вход заказан». Тут, так сказать, перепутан «божий дар с яичницей». (Заметим мимоходом, что-то же самое « ложное мнение» Майданский в другом месте умудрился приписать и самому Ильенкову, т. е. детерминацию «строением тела». А ведь именно отрицание этой «мысли» и составляет суть аргументации Ильенкова. Я и говорю: «Мимо Ильенкова»).
Существеннее другое - тезис о том, что человек есть «сумма поступков, действий». Это значит, что в человеке нет ничего, чего нет в сумме его действий. Т. е. все выявлено, дано актуально, все развернуто, «эксплицировано». Тогда откуда же они являются, эти деяния, как появляются новые деяния, которых вчера не было? Или они всегда были? Причем же здесь « сущность», которая «любит скрываться?» Где, в чем она «скрывается» и зачем, если «всякая вещь есть то, что она делает?» То, что она делает, дано налицо. Тогда никакой сущности кроме деяний и нет вовсе.
Теперь о цитате Спинозы. «Не существует ничего, из природы чего не следовало бы какое-нибудь действие». Тут нечего возразить. Но разве «следовать» и «быть» одно и то же? Скажем так: из унавоживания почвы следует запах розы. Значит ли это, что запах розы и есть запах навоза? Из природы птицы следует, что она летает. Значит ли это, что птица и есть «летание»? А если птица есть еще яйцо, значит ли это, что яйцо есть «летание»? Если вы пишете, то значит ли это, что вы и есть все то, что вы уже написали? А вдруг вас завтра потянет рисовать или, скажем, исправлять чужие «фейсы» своими кулаками - значит ли это, что вы и есть мордобой? Или от вас можно ожидать и еще каких-то « деяний»?
Так зачем же собственные нелепости приписывать Спинозе, а заодно и Гете? «В начале было дело». Что имел в виду Гете? Да только то, что из всех деяний человека только реальное дело, практика, а не говорение, производство «идей» и «идеальных контуров» есть первое. Но вовсе не то, что в начале было дело как таковое, без того, кто действует, а потом появился действующий как сумма действий. - Бред какой-то! На такое не решился даже автор Евангелия от Иоанна. «В начале было Слово». Но, ощутив явную неловкость, он добавил: «И Слово было у Бога. И Бог был Слово». Субъекта деяния он не выбросил и не отождествил Творца с его Творением, т. е. с его делом. У Бога! А у кого было ваше Дело? Отличается ли дело от творца или нет? Дело тождественно делающему или нет? Если тождественно, то не могло бы быть ни деяния, ни сотворения, ни начала. Не было бы и творца.
У Майданского же получается, что в начале было просто «дело». Как дух божий оно носилось «нигде», затем расщепилось на тело и дух. Нет, конечно, не дело расщепилось, а одно слово на два абсолютно тождественных. А кое-кто принял это расщепление за могучую мысль, за «квинтэссенцию». В самом деле, Декарт сказал: «Cogito". А кот сказал: «Мяу». Вопрос: «Cogito" само себя сказало, или это сказало нечто, отличное от сказания, то бишь деяния? То же самое и с котом: «мяу» привязано к коту или к мяуканью? Ну а если уж совсем близко к классическому тексту, то будет так: улыбка есть, а кота нет. Вот так и получаются «субстанции», которые и деяние и действующий в одном флаконе. И этот флакон - одно единственное слово, только повторяй его без устали, сколько раз повторишь, столько и квинтэссенций получишь.
Фокус тут такой: одно и то же слово один раз полагается как субъект, второй раз как предикат, получается суждение. Скажем: есть такой предикат как «квадратность». Не уйдешь от вопроса - квадратность чего? И нам уверенно отвечают: «квадратность квадрата». Помните, как остроумно Рассел пошутил, говоря как раз о Спинозе: природе не обязательно делиться на субъект и предикат. Субстанция - это просто субъект суждения. Пошутил и тут же выдал* суждение: субстанция - химера.
Посмотрим, однако, что соблазнило Майданского сделать такой отчаянный шаг?
А вот что, Он читал когда-то, что «труд создал человека», ну и как всякий добросовестный позитивист прочел классика буквально (смотри его рекомендацию в конце его статьи), т. е. так, что труд-субстанция исторг с одного конца «живое тело», а с другого - мыслящее мышление. Но классик сказал не эту дичь, а нечто вполне разумное: труд преобразовал «просто живое тело» в человеческое вместе с мыслью. Т. е. он сказал, что живое тело обрело другой способ существования, жизнедеятельности. То же самое этот «бородатый классик» сказал вместе с другим «бородатым классиком» о том, что предпосылки, с которых они начинают - это «действительные предпосылки», живые индивиды, которые сами производят и воспроизводят как самих себя, так и условия своей жизни. Майданский «понял» это воистину «с точностью до наоборот»: труд есть и субстанция и субъект, а «живым телам» сюда вход заказан. Т. е. он создал человека не из живого индивида, а буквально из ничего. Это ведь то же самое, как если бы кто сказал: хождение создало ногу, вместе с ногою и то, по чему ходят - землю и все остальные тела.
А вот второй соблазн. Один из «бородатых» сказал, что труд есть субстанция стоимости. Капитал сам себ& приращивает, прибавляет. Но это представление не теоретика, а торгаша, который полагает, что мертвый труд, овеществленный в стоимостях железок и средств существования рабочего, сам и наращивает себя - такова уж его деятельная природа. Но это и есть понимание «с точностью до наоборот». Ученый-экономист же, теоретик понимает дело иначе: не дохлый труд наращивает стоимость, а живой, т. е. рабочий. Дохлый уже ничего нарастить не может, будь он станками, деньгами и т. п. Поэтому и наращивание стоимости есть эксплуатация рабочего. Чувствуете разницу между «субстанцией» и «субъектом»? Все это называется «слышал звон».
Не менее нелепо превращать в субстанцию и «дело», «деятельность». Действительно, если мышление и есть единственное дело делающего, т. е. если субъект в единстве с предикатом не «оксюморон, а просто одно и то же, то дело и есть субстанция, стало быть и мышление не атрибут, а именно субстанция и, понятное дело, сразу же и субъект. Именно это Майданский и сказал, выпрямив Спинозу до прямизны Декарта, а тем самым и закопал его. Вот и все «ноу-хау».
7. Попробуем теперь и мы посмеяться на тему «мыслящего тела». Второй абзац статьи Майданского сводится к тому, что «выражение «мыслящее тело» для Спинозы - не более чем словесная химера». Посмотрим, а что же делает это выражение «химерой»? А вот что. «Тело» для Майданского (не для Спинозы!) - это «плоть», мясо, в крайнем случае - «корпус», т. е. туловище с ногами, руками, головой - нечто просто «протяженное». Логику иронии Майданского составляет то же самое, что без всякой иронии чеховский околоточный доносил своему начальству: «На берегу найден утопший труп мертвого человека». Понятно, что приписать утопшему трупу мертвеца мышление - очень смешно. Но околоточный мышление трупу не приписывал, не смеялся, а уточнял, выстраивал ряд, дабы не было никаких сомнений, что речь идет именно о трупе: утопший, мертвый. Майданский тоже выстраивает ряд, превращая «мыслящее тело» сначала просто в тело, тело - в плоть, плоть в мясо, мясо в окорок, способ существования которого - жариться на сковороде. Делает это тоже « для верности», чтобы было смешнее. Ну а с мышлением как? Разве не то же самое, что и «утопший труп»? Мыслящее дело, которое есть мыслящее мышление, оно же «душа». Одно и то же, повторенное трижды. А это не смешно? «Э!» - сказал я. «Эге!», - сказал Ильенков, «Угу»,- сказал Майданский. «Ого! - сказал Спиноза, - Если кому-то очень хочется валять дурака, то почему этим дураком должен быть Я?»
Теперь возьмем три разных утверждения Майданского об одном и том же.
1. «Деятельность - вот та общая субстанция, та самая «вещь», котораяпроявляет себя двояким образом как протяженная и как мыслящая, как духовная и вто же время как телесная». В другом месте: «Не тело, а дело есть субстанция исубъект мышления».
2. «Мыслит не тело, а человек, обладающий телом и душой». Т. е. автор хочетсказать, что мыслит не часть, а целое, значит и не тело в отрыве от души, и не душа вотрыве от тела, ибо по определению «душа» - только часть человека. Но что же онговорит ранее?
3. «Мыслит человеческий дух, а не тело».
Так кто же или что мыслит? Дело-субстанция, или целостный человек, или часть целого - душа? Это что - одно и то же или все разное?
Получается следующая последовательность операций: на место спинозовской субстанции автор ставит Дело, на место дела - человека, на место человека - душу. Последняя операция тоже замечательна, ибо сущность человека у автора сначала есть «аппетитус», затем «природа», а затем... «совокупность всех общественных отношений». Зачем же все это делается? А затем, чтобы отделить «ум» от «тела», потом разместить «ум» в другом, не физическом, а идеальном пространстве, которое автор понимает как пространство культурно-историческое, и получить нечто безусловно нематериальное. Впрочем, лучше все же процитировать, дело стоит того: «Немыслящее тело под давлением врожденных ему органических потребностей движется по контурам внешних тел - так возникает душа, тоже не мыслящая. Чтобы научить ее мыслить, одних движений маловато будет. Для этого совсем другое «пространство» нужно. Не физическое, а культурно-историческое - идеальное».
Сделаем тут остановку. Автор, как видно, излагает тут и Маркса, и Ильенкова, а под шумок - и самого себя, дабы подсунуть и первому и второму свое понимание идеального как мира чистых, внепространственных, вневременных и бестелесных сущностей. Это не есть хорошо. Ведь «вульгарноматериалистический» Маркс полагал, что пространство культуры - это реальное пространство, а так же и время (историческое же!), в котором реально действуют и реально общаются реальные же, т. е. живые, индивиды. Майданский же выдает вот такой «перл»: «Но в мире идеального живут и «движутся» единственно души, идеи тел. Живым телам туда вход заказан...Нету входной двери из «протяженного» мира в мир идей».
Вот вам и еще один «звон». Но автор знает откуда он - из «бородатого классика». Но что означает сей звон у классика он не понял, потому решил понять его по своему, т. е. «с точностью до наоборот». Культура у Маркса ( и Ильенкова, конечно) открывает двери, а у Майданского закрывает. Культура - это, конечно, собрание схем деятельности, чувственно-практической прежде всего. Орудие опредмечивает эти схемы, но в нем же опредмечены и схемы реальных вещей: топор - это схема разрубания, колун - раскалывания. Вместе с тем в топоре дана и схема волокон дерева, в колуне тоже, топором рубят поперек волокон, колуном - вдоль. Попробуйте наоборот и поймете, что колун и топор - двери не только в культуру, но и в реальный мир. А тут: «нету входной двери из протяженного мира в мир идей».
Вот те на! Ладно бы разделил один мир надвое - на физический и идеальный (такое делалось и до Майданского не раз, от самого начала времен). Понятно было бы, что в одном мире движутся тела, а в другом - души. Так у автора и дверей-то нет из физического в идеальный. Надо полагать, что нет и обратного хода (или там стоит «полупроводник»?). Тогда что же автор-то старается, пишет что-то, говорит, исторгает одни «тела» (звуки, буквы), спорит посредством этих тел с Ильенковым, со мной, обращается к читателям. Так дверей-то нету! Ни туда, ни оттуда. Так и оставил бы все и живые и неживые тела за дверью и беседовал бы «идеально» с самим собой идеальным, что говорится «душа в душу» (душа-то одна). Так нет же, «не оставляет надежду», однажды туда вошедший! На что же надеется? На чудо, больше не на что.
Что же это такое? Майданский обозвал мысль Ильенкова «вульгарноматериалистической глупостью». Не будем же и мы жмотничать и назовем мысль самого Майданского так, как она того заслуживает: самый вульгарный что ни на есть идеализм, т. е. не «умный», а самый глупый - тот, которому не только Спиноза, но и Платон «по барабану».
Но читаем дальше: «Нету входной двери...Не оттого, что эти миры -«параллельные», а потому, что это два абсолютно разных измерения одной и той же реальности. Эту поразительную по диалектической красоте своей мысль хотел донести нам Спиноза. А Ильенков ее взял и «отретушировал» под вульгарный материализм». Хотел Спиноза донести до нас диалектику и красоту, да злодей Ильенков взял и сделал ему подножку и потащил «старика Спинозу» в свое вульгарноматериалистическое болото.
Там бы ему и оставаться, если бы не доблестный Андрей Майданский, читающий «буквально точно». «...Взял и отретушировал».
Ну ты даешь, Денис! Лучше не напишешь!
Что же получается у Майданского? А вот что: материальное и идеальное, протяженное и мыслящее - это просто два от начала времен существующих и абсолютно разных измерения одного и того же. ( Заметьте, не противоположных, а просто разных. Будь они противоположностями, можно было бы надеяться на их переход друг в друга, т. е. на диалектику. Но тут они просто разные). Ну примерно так, как одно «измерение» - аршины, а другое - пуды. И что же тут диалектического и красивого? Роза красна и роза ароматна. Почему не «абсолютно разные измерения?» - Одно в глазу, другое - в носу. Или «парниша умный и толстый», что ближе к «атрибутам». Как мудро заметил у В. Вересаева один студент, начиная свой ученый доклад: «Всякая вещь имеет две стороны», на что другой заметил еще мудрее: «Мысль не новая, но справедливая». Вот и мы поможем второму студенту и спросим: «а почему только две?».
Идеальное и материальное разное? - Разное. Аршины и пуды разное? - Разное. А вес и ум «одного и того же «парниши» - разное? А рост и цвет...? А вы докажите, что разница между умом и весом одного и того же более разная, чем между его же весом и ростом или, скажем, аппетитом! И что такое «измерение?» Опять «звон»? Что и как надо мерить, чтобы получить мышление? Мышление надо мерить конечно же не пудами и не сантиметрами, а единицами мышления же. Но нам сказали, что мыслящее и простирающееся - одно и то же и это «одно и то же» есть человек. Скажите пожалуйста, а как надо измерять человека, чтобы получить мышление, т. е. то самое «другое измерение». Ведь если оно «другое», а объект тот же, то разница - это разница в способах измерения. Словом, что надо делать, чтобы из одного и того же получить разное. Да к тому же «абсолютно разное»? - Тайна сия...
А вот мы возьмем да и раскроем эту тайну, прямо здесь, на глазах, и покажем, что никакой тайны и нет, а есть просто фокус.
Надо взять «одно и то же», т. е. человека, отделить от него «идеальное», т. е. «душу». Останется живое тело, т. е. активное (хотя бы шевелящееся), зрячее, слышащее, осязающее, в какой-то степени голодное (сытое не шевелится, оно спит) и лишить его всех чувств. То, что останется будет просто живым телом, но уже бесчувственным и несколько активным. Далее надо то, что осталось, лишить и последнего - жизни, для чего достаточно его просто разрезать на части. Только тогда-то мы и получим «тело», просто «тело». Просто тело - это труп, тот самый, «утопший». Но Майданскому и этого мало. «Урезать так урезать!». Из «тела» ему хочется еще получить «плоть», т. е. просто мясо, а от мяса уже рукой подать до отбивной. А почему ему мало дойти просто до тела, а непременно до окорока. Да потому, что так смешнее. Ближе к «оксюморону». Ну не смешно ли *- отбивная котлета, а мыслит? Именно это и говорит вульгарно-брутальный Ильенков. Сказать просто «живой труп» - не очень смешно («Слышали, Толстой-та, граф-та, пьесу написал - «живой труп?», - сказала, примерно, «дама приятная во всех отношениях». «Фи, какая гадость! - ответила «просто приятная дама».- «И грубо, и страшненько, и противно»). А «мыслящая котлета» - уже и не страшно и не гадко, а просто смешно (кстати сказать, смешное по Бергсону - это именно уподобление живого механическому, мертвому или наоборот, как картонный паяц). Ну а если мы то же самое проделаем с другого конца, оставляя нетронутой душу и удаляя тело, плоть, то мы получим, как и в первом случае, эти самые «абсолютно разные измерения», т. е. две одинаково тощие, одинаково мертвые и одинаково ни на что не годные абстракции.
Так тело и не мыслит, но только тогда, когда оно еще не человек, т. е. абстракция, но и душа не мыслит, поскольку тоже абстракция. Однако у Майданского абстракция все-таки мыслит в том случае, когда она душа. Фокус в том, что часть тут выдается за целое, абстрактное за конкретное. Вот и все.
И вот эту дохлятину Майданский объявил поразительной по своей диалектической красоте мыслью и ее же приписал ведь не кому-нибудь, а Спинозе! (А Ильенков-то старался, доказывая, что у Спинозы как раз все наоборот).
Вот к чему приводит строгая диета избегать «оксюморонов», т. е. отождествления не только различного, но и противоположного, избегать какого-либо намека на диалектику.
Попробуем теперь порассуждать несколько иначе.
Вы признаете, что тела бывают разные? Например, плазменные (шаровая молния), газообразные (Юпитер), твердые (аморфные и кристаллические), живые, наконец? - Признаете. А согласны ли Вы, скажем, с Э. Шредингером, что единица живого, молекула ДНК, есть «апериодический кристалл?» Если согласны, то из мира кристаллов есть дверь в мир живых существ, т. е. тождество «абсолютно различного». Но живое, представленное как «апериодический кристалл», разве не «оксюморон», не «живой труп»? Чем второе хуже первого? Тем что брутальнее? Так это для дамы, на ее языке, но не для физика или химика. Или Майданский мыслит в том же «измерении», что и один лирический герой позапрошлого века: «...Дева рая - доктор, доктор медицины! - Я стоял, глотая слезы, черной пылью разлетались поэтические грезы»? Да конечно в том же. Его чистая и ничем плотским не запятнанная душа - это греза, но не очень поэтическая (что мы еще покажем).
Согласны вы с тем, что тела бывают - и живые, или вам нужно еще всунуть в живое душу, например, растительную (такую « гипотезу» Майданский выдвигает в примечании к пассажу о живых телах, которым «вход заказан»). Эта растительная душа у него «не мыслящая», т. е. вполне материальная. «Материальная душа» - это не оксюморон, «немыслящая душа» - тоже, а « живой труп» - оксюморон, «сочетание несочетаемого».И это в одном абзаце, рядом!). Оставим растительную «немыслящую душу» на совести Майданского и Аристотеля, у которого и позаимствован этот «оксюморон». Если вы признаете существование особых, живых тел, то не значит ли это, что у них особый способ существования? Например, обмен веществами или информацией? Тогда почему не быть и другим особым телам - мыслящим, особенность которых и составляет своеобразие их способа существования? Что тут смешного?
То, что душа есть абстракция, признает и Спиноза. Ведь душа у него определяется как «идея» тела, а идея тела - в свою очередь как «понятие души» (См. Этика, ч. П, Определения). Оставим пока в стороне явную тавтологию. Обратим внимание на другое. Тело, будучи абстракцией от живого человека, мыслить не может, а душа, будучи тоже абстракцией от «одного и того же» может. Вот это и заметил зоркий Ильенков, подставив на место «res» «тело» и проглядел бдительный Майданский. Да и тавтология тут сыграла роль.
Ну а теперь давайте мыслить так, как рекомендует Майданский - строго по написанному.
Сам Майданский - тело или не тело? Или он - только душа, т. е. идея тела? Если идея, то чья идея? Его собственная? А кто-нибудь еще имеет «идею Майданского» как тела? Я имею. Но это идея моей души, но не моего тела, а его. Это допустимо: я могу иметь идею как своего тела, так и других тел. Но могу ли я иметь идею души Майданского, т. е. идею идеи, которую Майданский имеет о своем теле? Ну а если он настаивает, что он не тело, а идея тела (его собственного), то с кем же я, к примеру, разговариваю? Со своей идеей или с его? И нас хотят уверить, что вся эта бредятина и есть философия, диалектика и несравненная красота!
8. Теперь самое время поговорить и об «оксюморонах». Тому, кто не часто имеет с ними дело, напомним, что это троп, т. е. стилистический прием. Совмещение несовместимого, скажем, двух слов - «живой» и «труп». Майданский называет такие словосочетания «словесными химерами». Заметим, что «живой труп» - химера, «мертвые души» тоже, «жареный квадрат» тоже. Но и «красный конь» Петрова-Водкина - тоже химера, как и «розовый конь» Есенина. Хотите еще? Будет и еще. А пока один вопрос: почему «живой труп» - химера, а «мыслящее мышление», «действующее дело», «квадратный квадрат», создающая идеи душа, которая сама же и есть идея - не химеры? - Да просто потому, что все «нехимеры» - это тавтологии. Т. е. повторение одного и того же: круглое кругло, весомое весомо, тело телесно, масло масляно, душа духовна и т. д. А тавтология есть в данном случае просто бессмыслица. Не бессмыслица она там, где есть отождествление различного, в формальной логике, где выражение одного вида надо привести к другому виду. Ну а если мы говорим, что пи эр квадрат пи эр квадратно, то мы сказали бессмыслицу. Другое дело, когда мы площадь круга, т. е. «кривого» отождествляем с площадью многоугольника, вписанного в круг, т. е. с площадью «прямого» (нагляднее, если угодно, - длина окружности, выраженная через радиус). И тут же перед нами «оксюморон»: «кривое есть прямое, взятое в квадрате и помноженное на 3,14...» Нелепость, «словесная химера»? Майданский забыл только одно: тропы, оксюмороны изобретаются не для того, чтобы превратить смысл в бессмыслицу, а для того, чтобы расширить смысл, обогатить его. Троп есть средство выразительности, а не убиения смысла. А вот тавтология как раз и есть средство убиения смысла. Мы можем с полным основанием сказать, что тавтология и есть логический предел банальности, т. е. абсолютная банальность.
Покажем это.
«Словно я весенней гулкой ранью проскакал на розовом коне». Вот и давайте мыслить по Майданскому: розовых коней не бывает, это - оксюморон, лошади кушают овес, а Волга впадает в Каспийское море. Что ответил бы Есенин? - «Да не о лошадях я, я о заре, о раннем весеннем утре, молодом ледке, о своей молодости! А лошади - они в конюшне, кушают овес». А Майданский ему опять: заре полагается быть на небе, а не скакать по молодому льду. Вот я и говорю, что обсуждаемый текст
- это поэзия тавтологии, а тавтология - предельный случай банальности. Хотитеизбежать оксюморонов - не мыслите, ибо как только вы совершите «грехопадениемышления», так вы уже в оксюмороне. Так что если не нравятся вам оксюмороны -«лопайте пустоту» или. по крайности, гоняйте во рту туда-сюда одну и ту жежвачку: тело 1весть тело, душа есть душа, протяженное простирается, а мыслящеемыслит - кушайте овес. Только помните: из этой конюшни «выход заказан».
Вовсе не одна философия и поэзия, но и наука, и искусство, и музыка, и религия
- вся культура, включая и материальную, сплошь состоит из оксюморонов, т. е.соединения несоединимого, отождествления абсолютно различного, переходов изодного «измерения» в другие. Говорите аршины и пуды разное? Нельзя меритьаршины пудами? А кривое отождествляете с прямым, бесконечный архимедов винт скрылом птицы (вертолет), силу тока выражаете через напряжение и сопротивление, температуру через скорость движения молекул, энергию через массу и скоростьсвета? Эйнштейн в общей теории относительности умудрился даже вес (тяготение)свести к геометрии - следствию искривления пространства, т. е. считайте буквальностал мерить пуды аршинами. Нужны еще примеры? Лучше назовите исключения. Легче будет.
Резюмируем теперь все сказанное об «оксюмороне». Первым делом «тело» приводится к следующему: «нечто немыслящее», для чего используются синонимы -«плоть», «мясо». А затем находят это значение в формуле Ильенкова «мыслящее тело». Получается «словесная химера»: «немыслящее мыслит». Смешно. И еще получается следующая формула: тело не может мыслить потому, что оно не может мыслить никогда.
9. До сих пор мы задавали вопросы Майданскому, ссылающемуся на Спинозу. «Мыслит не тело, а душа» - это действительно формула Спинозы. Так что фактически Майданский в этом прав. Однако прав ли он в том, что это и есть Спиноза, точнее, что это весь Спиноза, не только буква, но и дух, логика его мысли?
Так что пора задавать вопросы самому Спинозе.
Выстроим такой ряд:
1. Верно ли, что субстанция есть нечто протяженное? - Да.
2. Верно ли, что субстанция есть нечто мыслящее? - Да.
3. Верно ли, что субстанция как нечто мыслящее и нечто
протяженное есть одно и то же? - Да.
4. Верно ли, что протяженное мыслит? - Да.
5. Верно ли, что тело есть нечто протяженное? - Да.
6. Верно ли, что тело мыслит? - Нет!Где же логика?
Сформулируем теперь те же самые вопросы, только покороче.
1. Верно ли, что субстанция есть нечто физическое? - Да.(Субстанция, Природа и Бог - разные имена одного и того же).
2. Верно ли, что субстанция - природа - физическое мыслит? - Да.
3. Верно ли, что тело есть нечто физическое, природное? - Да.
4. Верно ли, что тело мыслит? - Нет!Что же отсюда следует? Да только то, что тело не способно мыслить не
потому, что оно протяженно или физично, или материально, а потому, что...-Потому, что в понятие «тело» мы вкладываем что-то другое. Что?
Зададим Спинозе еще один вопрос: Верно ли, что субстанция есть тело? В ответ получим категорическое нет.
В чем же дело? Что отличает тело от субстанции? - Только одно: тело конечно. А субстанция бесконечна.
Вот где собака зарыта!
Точно так же ставил вопрос (психофизическую проблему) и учитель Спинозы Декарт: тело - конечно, оно есть конечный механизм, автомат, число элементов, их связей и состояний которого хоть и велико, но не бесконечно. Интеллект же простирается в бесконечность. Конечное не может вместить бесконечное, ибо часть не может быть равна целому. Цитировать не будем (это Избр. произв., М.,1950, стр.301), полностью цитирует соответствующее место Э. Ильенков.
Для Декарта этого достаточно, а вот для Спинозы нет. Почему? Декарт не знал, что тело человека может быть бесконечным, не знал того, что оно не только органическое, но еще и неорганическое, т. е. та же самая природа, ставшая и все более становящаяся человеком. Это по Марксу человек не только живет в природе, но и живет всей природой и всю природу превращает в орудие своей жизнедеятельности. Природа бесконечна. Но столь же бесконечно и «тело» человека, оно - становящаяся бесконечность (а кто доказал, что природа есть ставшая, т. е. актуальная бесконечность?). Не знал Спиноза и того, что тезис: «часть меньше целого» неверен в применении к бесконечным множествам (См. «Этика», чЛ, теор.15), это доказал только в конце Х1Хв. Георг Кантор (причем очень наглядно: нарисуйте треугольник, пересеките его прямой так, чтобы в верхней части его оказался малый треугольник, проведите из вершины обоих треугольников прямые до пересечения с основанием большого. Вы увидите, что каждой точке отрезка, составляющего основание малого, будет соответствовать точка основания большого, следовательно точек в малом отрезке будет столько же, сколько и в большом - одно-однозначное соответствие: одна бесконечность - часть - будет иметь ту же самую «мощность», что и большая, часть будет равна целому). Не знал Спиноза и того, что даже конечное тело «вглубь» тоже бесконечно. (Спиноза всего этого не знал, а Майданский знает, но молчит).
Но Спиноза знал другое. А именно то, что мышление не только предполагает активность, но можно даже сказать, что оно и есть эта активность. Соответствующие места из Спинозы Ильенков приводит. Более того, Спиноза прямо говорит о том, что чем более активно тело, тем адекватнее идеи его «души». Но тело конечно, значит его активность ограничена. Ограниченность « полагает» страдательность тела, т. е. его пассивность. В той мере, в какой тело пассивно, инертно, в той же оно «только тело». Заметим, что именно так будет позднее определять тело и Ньютон: нечто инертное. Первый закон Ньютона прямо об этом и говорит. Масса - это и есть мера инертности тела, можно было бы сказать - мера телесности. Допустите спонтанную активность тела, какую-либо неопределенность, не заданность извне и вся механика Ньютона полетит к чертовой матери, что и произошло уже в XX веке, когда обнаружилась некоторая «спонтанность» у электрона - стали говорить о свободе воли электрона.
Спиноза же допускает, что всякое тело в какой-то, пусть очень незначительной степени активно. В той же степени ему следует приписать и мышление. Именно в незначительной, ибо вокруг конечного тела масса всего того, что воздействует на него извне, его «определяет», т. е. обуславливает. Безусловно активным, абсолютно активным может быть только такое тело, которое вмещает в себя все. Такова субстанция (Природа или Бог). Только она безусловно самопричинна, т. е. свободна. Но это уже не тело, т. е. не нечто конечное. Вот для чего Спинозе понадобилась бесконечность. Т. о. можно вполне «строго по Спинозе» сказать: если бы нечто конечное, тело, могло бы вместить в себя бесконечность, «объять необъятное», то оно бы мыслило. Нужна таким образом капля воды, в которой отражается вся вселенная. Такая капля - человек. Только поэтому он и мыслит. Вот почему Ильенков на место «res» поставил не душу, а тело. Это место Спиноза оставил, оставил открытым! Удалите от конечного его бесконечное дополнение и вы получите «утопший труп». Не только человеческое тело (органическое вкупе с неорганическим), но и всякое живое таково. Что такое зрение как не связь живого конечного с бесконечным, как не его открытость навстречу Вселенной: солнцу, луне, источникам космического излучения. Живое потому и живо, что полагает Вселенную как свой предмет. Разумеется, это - «бесконечное в своем роде», как говорит Спиноза. Закройте живому глаза, заткните уши, отрубите все чувства, оторвите его от бесконечности и вы уже превратили его в труп, тут же погасили его душу.
Душа-то и есть потребность и способность «относиться» к своему предмету Беспредметное существо, говорил Маркс, есть невозможное существо, Unwesen, фикция, химера.
Кстати, об этом же теле, открытом в бесконечность, тянущемся к ней, и О. Мандельштам, строчки которого Майданский взял как эпиграф в свою статью: «Я хочу, чтоб мыслящее тело превратилось в улицу, в страну - позвоночное, обугленное тело, осознавшее свою длину». Это Майданскому точно - не в бровь, а в глаз. Зачем он взял это эпиграфом?
То, что иной раз не понимают некоторые «холодные мудрецы», прекрасно понимал Пушкин. Вот его «теория» «происхождения души»: «Духовной жаждою томим, в пустыне мрачной я влачился». Что же это за жажда, жажда чего? - Видеть, слышать, осязать. Потому-то и «как труп в пустыне я лежал». Явился «шестикрылый Серафим». И что же он сделал? А он сделал хирургическую операцию, «рассек мечом», «вырвал» и т. д. И что же? - «Отверзлись вещие зеницы...И внял я неба содроганье, и горний ангелов полет, и гад морских подводный ход, и дольней лозы прозябанье». Заметьте, «гады морские» в одном ряду, через запятую с ангелами! Так что же, будем и Пушкина костерить за вульгарный материализм? Вот и все. И герой обрел душу. А что еще надо? «Идеальные контуры?» - Так они должны ложиться на что-то, что-то оформлять?
Буквально то же самое и с пушкинской Татьяной, когда она влюбилась. Спросим, любовь - это состояние ее души? - Разумеется. Какова же первая фраза этого состояния? - «смутное томленье», душа ее «алкала пищи роковой» («жажда»). Замечательно у Пушкина: «пришла пора - она влюбилась». А дальше то! - «так в землю падшее зерно, огнем любви оживлено...» Душа, зерно...созрело... Ну прямо сельскохозяйственная терминология! Там «гады» и «лозы», тут зерна... И конец строфы: «Душа ждала...кого-нибудь». Кого-нибудь! Фи, какой вульгарный Пушкин! Это многоточие - для нас с вами, читатель! Вы-то настроены вот на что: ждала принца, идеал. А тут - «кого-нибудь». Это Пушкин для тех, кто любит банальности. И вот следующая строфа: «И дождалась...Открылись очи. Она решила - это он». Жажда, алкание - это тоска живого существа по предметности, состояние должно
15
быть опредмечено. И оно полагает свой предмет: это (ее состояние) - он (Евгений Онегин, предмет). Вот вам и история рождения влюбленной души. Чего же вам еще?
Вернемся к капле, в которой «вся Вселенная».
Как получить такую «каплю» Спиноза не знал. Он знал и понимал только одно: конечность органического тела несовместима с бесконечностью мышления. Потому-то он упрямо стоял на своем: конечное тело не может мыслить не потому, что оно тело, а потому, что оно конечно. Поскольку бесконечную «половину» человеческого тела он не видит и не знает о его существовании, он и допускает «душу». «Душа» -это бесконечное в конечном. Вот вы и получили ильенковское «идеальное», которое, разумеется, «оксюморон», да еще какой!-
Вот и мечется Спиноза, на каждом шагу противореча сам себе, сомневается, мыслит. С одной стороны тело не мыслит, мыслит душа, с другой - в душе нет ничего, чего не было бы в теле, с одной стороны душа «идеальна», т. е. она есть идея, с другой в этой идее нет ничего кроме тела, вследствие чего она - «идея тела». Никак не хочет Спиноза оторвать душу от тела, тем более противопоставить ее телу, но он не может их и отождествить, потому что просто не знает другого тела. Нет у него понимания этого другого тела, нет его идеи. Но Майданский-то обязан знать то, чего Спиноза не мог знать, мог только догадываться.
10. Вернемся теперь снова к Майданскому. Вот как сопоставляет он сказанное Ильенковым и сказанное Спинозой.
Цитирую: « Открываем «Диалектическую логику» Ильенкова и читаем: «Чем наше тело активнее, тем оно универсальнее, тем меньше оно привносит «от себя», тем чище оно выявляет подлинную природу вещей». Ну а теперь кладем рядом «Этику», раскрытую на теореме 13 части 11: «Чем более действия какого-либо тела зависят только от него самого и чем менее другие тела принимают участия в его действиях, тем способнее душа его к отчетливому пониманию». Вот те на - все с точностью до наоборот, если сравнить с ильенковским Спинозой. Оказывается, чем больше в действиях тела «отсебятины», тем лучше мы можем знать природу вещей. И чем меньше тело мыслящей вещи по контурам посторонних вещей блуждает, тем разум ее яснее и идеи адекватнее».
Давайте теперь это мудрое наблюдение применим к самому Майданскому: «оказывается», чем больше в его суждениях отсебятины, т. е. чем меньше он блуждает по контурам мысли Спинозы (или Ильенкова), тем ближе его «идеи» к истине, т. е. к идеям Спинозы. Мы уже видели, не Ильенков, а Майданский «тянет одеяло на себя» и свою собственную отсебятину выдает за мысль Спинозы. Но именно за это он и обругивает Ильенкова «последними словами». Это мы видели. А здесь такой «ход мысли» он легализует, ссылаясь на Спинозу, т. е. теоретически обосновывает. Так зачем же на зеркало плевать?
А теперь по существу сказанного Ильенковым и сказанного Спинозой.
О чем Ильенков? - Об активности. Чем активнее - тем адекватнее, попросту истиннее. О чем Спиноза? - тоже об активности, ибо что такое зависимость тела от него самого? Если его действия зависят от других тел, то оно зависит уже не от себя самого, а от этого другого, т. е. оно пассивно. Зависеть от себя самого оно может только в том случае, если это другое стало его собственным, т. е. перестало быть другим. Спиноза нигде в «Этике» не понимает дело таким образом, что зависеть от себя самого - это зависеть от строения самого тела, от строения органов чувств, настроений, состояний и т. п. Значит, имеется в виду вовсе не «отсебятина». Это зависимость от того субстанционального, которое присутствует в теле, поелику оно само в себе-то и не существует, а есть только модус субстанции, существует не в себе, а в субстанции, будучи ее модусом. Замечателен сам этот оборот речи у Спинозы: «чем более», «чем менее». Вот и получается нечто обратное Майданскому, у которого «чем меньше тело мыслящей вещи по контурам посторонних тел блуждает, тем разум ее яснее и адекватнее». У Спинозы наоборот: чем больше контуры «посторонних тел» становятся собственными контурами мыслящей вещи, тем адекватнее ее идеи. У Майданского еще и так: чем больше мыслящая вещь «блуждает» по своим собственным контурам, т. е. чем меньше у этого «кулика» (это и есть выполнение обещания рассмотреть и последний абзац статьи Майданского) желания вылезти из своего болота и чем больше ему нравится барахтаться в нем, тем точнее он нарисует нам портрет Спинозы.
Отсутствие «отсебятины» не означает «ничто». «Универсальное тело» - это не вода, которая легко принимает форму сосуда, в который ее налили. Как и Аристотелева «материя», она зависит только от «другого». Поэтому она и есть «ничто», «лишенность». В ней нет никакой активности - только пассивность. Ильенков совсем о другом. Отрицание особой природы не означает отрицание всякой природы вообще, но означает что природой универсальной вещи и являются универсальные законы природы вообще.
Поэтому проблема стоит так: как возможно такое «нечто» (res), которое одновременно не было бы «ничем» и было бы «всем». И конечным и бесконечным, т. е. одновременно и телом и мыслящим, подобным всем другим телам, которым данное тело уподобляется.
Говоря же об «отсебятине», Спиноза заблаговременно опровергает Майданского, имея в виду, что не имеет «отсебятины» только нечто бестелесное, душа в ее Декартовом понимании, нечто такое, в чем нет ничего - ни размера, ни веса, ни цвета, ни запаха, что должно находиться «нигде». Потому-то она не просто тело, а идея тела, но тела универсального. Спиноза, как и Ильенков, не хочет получить «душу» методом вычитания как других тел, так и собственного, так сказать апофатически, ибо это и была бы фикция, «словесная химера». «Бестелесное тело» и есть такое ничто, которое не только мыслить, но и существовать-то не может, разве что только в качестве ложной идеи «в уме», утратившем всяческий здравый смысл. Субстанции не нужна душа, она и есть универсальное нечто. А вот конечной вещи нужна, ибо она и представляет, «представительствует» бесконечное в конечном.
Мне пришлось потратить так много слов потому только, что тождество сказанного Ильенковым и Спинозой, минуя всю философию Спинозы, увидеть невозможно. Если же вырвать цитаты из целого и сопоставить их напрямую, то и получится «с точностью до наоборот». А это значит, что за словами тут не видят леса, мысли. Т. е. от спинозовской мысли остается только ее мертвое тело - «утопший труп». Вот это и есть цена «буквального понимания».
Теперь мы можем «зацепить» и еще одну ниточку рассуждений Майданского и те «контуры», которыми он руководствуется в критике Ильенкова.
В приведенной фразе Майданского все плохо, просто хуже некуда!
Вот «контур» №1: живое тело «блуждает», в другом месте - некое «универсальное тело» ходило-бродило... по контурам любых других тел. Сканировало их в себя все подряд, от того и начало мыслить».Это как бы изложение Ильенковым Спинозы. «И вот этот «плотский» и плоский наив мог выйти из под пера Спинозы?!». - слова Майданского.
Нет, не из под пера Спинозы. Но и не из под пера Ильенкова. Этот «плоский наив» вышел из под пера Майданского, это его контур и только его. Это его мысль «ходила-бродила» от Спинозы к Ильенкову, от Ильенкова к Марксу, от Библии к Гете, от Гете к Выготскому и в этом праздношатании и набродило («о» или «е»?) «контур» №1. Этому же контуру противопоставлен «контур» самого Майданского, так сказать, «позитив»: «... умная (подчеркнуто Майданским! - Л. Н.) работа руки совершается отнюдь не по готовым природным контурам внешнего мира. Рука человека активно ломает и преобразует эти пространственные контуры в соответствии с потребностью собственного тела человека». (Вопросик: а преобразует по законам своей природы, т. е. по контуру «потребности», или по законам, т. е. контурам «внешнего мира»?) Ну-ка представьте себе: вы хотите есть или пить, «собственный контур» - это контур вашего голода или вашей жажды. И вот вы, руководствуясь рекомендациями автора, набрасываетесь на окружающие вещи и начинаете их ломать и крушить. Спрашивается, удастся ли вам накушаться или напиться? - Дудки! Ломает все подряд и крушит не «умная» рука, а как раз рука дурака или, лучше, идиота. Только полный идиот станет совать руку в костер, чтобы, руководствуясь только «контуром» своей потребности, добыть оттуда печеную картошку. Так не поступает и самое глупое животное - подохнет раньше, чем насытиться, предмет не оправдает затрат энергии.
«Ходило-бродило», «сканировало все подряд». Автор полагает, что именно так действует животное и именно так трактует происхождение мышления Ильенков. Да нет, это «контур» опять самого Майданского, его отсебятина. Таким путем, по его мнению, рождаются чувственные образы, психика животного. Такую «зоопсихологию» мы еще не читали! Да не бродит и не сканирует все подряд животное, даже самое примитивное. Оно ищет, значит знает, что искать. А знает потому, что «контур» зайчика уже дан в контуре волка, в самой его анатомии, как и обратно. Об этом позаботилась биосфера, которая создавала и волка и зайчика одновременно, по принципу комплементарности, как слесарь ключ сразу создает под замок, а замок под ключ, т. е. раздваивает единое, в случае с биосферой - это пищевая цепочка. Майданский же воображает, что животное - это вор-медвежатник, который наугад, методом тыка, пробует то один ключ, то другой. Если связка у него на поясе невелика, а замок достаточно сложен, то тыкать ему до скончания его века. Значит волк некоторым образом имеет «идею» зайчика. В противном случае они скорее всего не встретятся. (Об этом я советовал бы прочитать у в его работе «Идея рефлексивности в теоретической психологии», М.2004, - кандид. дисс. Там же можно найти и кое-что касающееся «гипотезы» о «душе растений»).
Какую же могучую и прекрасную мысль тут хочет «донести» до нас Майданский? Он хочет сказать, что мысль («идеальный контур») должна быть в голове (в душе - пардон!), а не во внешнем мире. Т. е. если вы мыслите о булыжнике, то это не значит, что и булыжник есть тоже мысль и вы просто берете ее из булыжника в себя. Это и значит, что сканируя все подряд, мышления не получишь. Майданский: «...идеи возникают исключительно из работы ума, а отнюдь не из движений человеческого тела по контурам внешних тел. Опять Ильенков ошибся». Иными словами: чтобы иметь мысль, надо ...мыслить. Т. е. мыслящее тело - не ручеек, который, сбегая с горки, в точности повторяет форму русла, обегая и каждый камешек. Майданский хочет сказать, что «универсальное тело» Ильенкова - это и есть такой ручеек, который собственной формы не имеет, как поручик Киже у Ю. Тынянова.
Мысль может и не могучая, в отношении ручейка и верная, но в отношении Ильенкова абсолютно ложная. Почитайте внимательно «Диалектическую логику». Там увидите, что методом вычитания специфики универсальность не получишь, получишь ноль, ничто. Универсальность - это не отсутствие, а присутствие, это универсальные законы бытия, контуры реальности, по которым и действует субъект.
Теперь посмотрим на то, как Майданский поучает Ильенкова по Ильенкову же. Вот как: контуры, т. е. «идеи» внешних вещей уже даны в самой «душе». Не подумайте, что эти идеальные контуры что-то вроде Платоновых идей, падающих из «умного мира». Нет. Это «просто» схемы действий, выработанные человечеством в его истории и данные ему в культуре. А дальше - все очень просто: человек -«ансамбль общественных отношений», «которые просто воплощаются в теле и душе особого рода гомо». Видите, что сложно, то для Майданского «просто», а все, что просто для Майданского, то на деле сложно.
Ну в самом деле, врастали в вас некие «идеальные контуры», вот вы и стали не сканировать все подряд, а подгонять «посторонние вещи» под эти контуры, которые являются вращенными» (тут автор использует словечко Выготского абсолютно не к месту). Вы не пробовали рубить колуном ветки и колоть топором вязовый чурбак? Попробуйте - убедитесь в чем разница «умной» и «глупой» руки. Контуры - это усвоенные вами правила. Ну а если ваши «вращенные контуры» не будут соответствовать обстоятельствам, будут ли ваши действия «умными». Скажем так, один умник, руководствуясь правилом дергать волосатое и рогатое за то, что висит у него снизу, доит козла, а другой умник, тоже руководствуясь правилом, подставляет решето. Кто они, эти двое? - Ясно кто, два дурака, и дураками их делают вовсе не правила, разумные сами по себе, а их собственная, дураков дурость. А ведь ни в чем другом дурость и не состоит. Именно это имел в виду Кант, говоря, что от глупости нет лекарства, а другой, тоже не глупый человек, уточнил: « хоть глупость и дар Божий, но ею злоупотреблять не следует».
Теперь - контур №2.
Помимо « ходило-бродило» и «ломало-крушило», а также помимо идеальных контуров, есть еще и «посторонние предметы». Это надо же! Скажем, является ли для жирафа акация посторонним предметом? Да он, жираф, от акации столь же неотделим, как и часть целого. Так их и создавала вместе матушка-природа. Так что жираф не «просто» «ходит-бродит» среди «посторонних предметов». Он ищет не постороннее, а именно свое, (как ищет сексуально озабоченный «гомо» свою «вторую половину)/). Именно поэтому жираф и вырастил себе длинную шею. Контур шеи - тот же, что и контур акации, нижние ветки уже обглодали прожорливые антилопы-конкуренты. «Контур» термитника дан муравьеду в форме головы и языка. А Майданский уверяет, что эти контуры — «абсолютно разные». Ему бы такие разные контуры!
Что же мы имеем в «сухом остатке»? А то, что тавтологию, т. е. бессмыслицу, нам выдают за мысль, а глупость за ум. Так кто же «подсовывает « и «подменяет»?
11. Теперь снова к Спинозе. Он действительно сложен, но не потому, что таинственен или темен, а потому что противоречив. И в том, что он не затушевал свои противоречия, а выставил их на обозрение - величие его. А Ильенков эти противоречия и попытался разрешить, вежливо «не заметив» их у Спинозы (к Декарту он беспощаден).
В самом деле: понятие субстанции обнимает собою все сущее, следовательно всякую «res». Атрибут есть неотъемлемое качество субстанции, стало быть и всего сущего, стало быть и всякой «res». Отсюда следует только один вывод: значит нет непротяженных « res», значит «мыслящая рее» это и есть «рее» протяженная. Следовательно, «мыслящее тело» никакая не химера. Значит Ильенков прав, толкуя «res» как тело.
Порассуждаем точно так же и о мышлении. Мышление есть атрибут всего сущего, следовательно все сущее также и мыслит, следовательно мыслит и булыжник, что Спиноза с большой неохотой, скрепя сердце, вынужден-таки признать: не только человек, но и «другие индивидуумы», хотя и в различных степенях, однако же все одушевлены» (Этика, ч. П, теор. 13. ex.). Мыслит и тело. Поставьте теперь сюда спинозовское же : «мыслит не тело, а душа». Поэтому мыслит не всякая «res», а только особая. Ну так как? Выпрямлять Спинозу или так и оставить? Майданский «выпрямил», выбросив тем самым и субстанцию с атрибутами.
Вот у меня и вопрос Майданскому: ну так как, мыслит булыжник (т. е. просто тело) или нет? Или это опять : как посмотреть, под каким атрибутом... Да смотрите как хотите, но ответьте на мой вопрос. Одно из двух: если мыслит, то имеет душу, тогда Вы анимист и ничем не отличаетесь от язычника, который поклоняется пеньку; если мыслит, но не имеет души, а только тело, то вы уже у нас с Ильенковым в плену. Сдавайтесь!
Зададим теперь Спинозе такой вопрос: душа существует или нет? Однозначно Спиноза не ответит. Она существует, но относительно, т. е. не сама по себе. Иначе она была бы модусом особой субстанции (как у Декарта). А к чему она «отнесена»? - К телу, во-первых, она и есть идея тела и «ничего более». А во-вторых?.. - к себе самой, ибо она есть идея, а не тело. Спиноза скажет это иначе: она отнесена к уму, ибо человеческое мышление - это тело, но не под атрибутом протяжения, а под атрибутом мышления, ведь атрибут есть «то, что ум представляет в субстанции как составляющее ее сущность» (Этика, ч.1, Определения). А «ум» к чему отнесен? К телу или к чему-то другому? Чей ум? Это либо ум самого тела, либо ум посторонний, т. е. ум философа, Майданского, например, который рассматривает тело под разными углами и видит в нем то одно, то другое. Ум отнесен к атрибуту, а атрибут...уже отнесен к уму. Вот те на!
Но если душа - только «идея», то ведь идеи-то бывают разные, в том числе и идеи-фикции. Назвал же Майданский «мыслящее тело», ильенковскую идею, химерой, т. е. фикцией. А вдруг и душа такая же химера? Т. е. вовсе и не «рее»?
Надо честно признать, что не справился Спиноза не только с душой как идеей тела, но и с самой идеей как таковой, ибо идеи у него существуют не только в душе (как ее понятия), но и в Боге, хотя ни души, ни ума Спиноза у него не признает. Идеи в боге - это Платон, они в «идеальном мире», который ничего общего с физическим, природным не имеет, т. е. это и Майданский. Но вот как быть со Спинозой, если Бог у него - это просто природа, «рее» физическая? Что это значит, как расшифровать этот «ресбус»? - Тема для диссертации, хоть кандидатской, хоть докторской. У Спинозы все «рее» продублированы в Боге, каждое тело имеет свой дубликат - идею.
Однако не во всем же Майданский не прав, а с ним и та половинка Спинозы, которую Майданский представляет.
Попробуем порассуждать, размышляя о том, что видела Алиса в стране чудес. Она видела кота, кот улыбался. А потом кот исчез, а улыбка осталась. Сказать, что улыбка не принадлежит коту - сказать чушь, ведь это кот улыбается. Но и сказать, что улыбка принадлежит коту самому по себе, тоже нельзя. Коты не улыбаются, улыбаются только ученые коты. Т. е. коту принадлежит улыбка, но идея улыбки - нет, она принадлежит другим. Скажем, другому коту, который не улыбается, а просто строит гримасу, потому что его кусают блохи. Тут идеи тоже нет. Но если первый кот подражает второму, т. е. действует не по собственной логике, а по логике второго кота, не становясь этим вторым, которого кусают блохи, то он действует уже согласно идее, эта идея - гримасы второго кота - есть уже не собственная гримаса первого, а заимствованная, (его не кусают блохи), она и есть улыбка. Улыбка не выводима ни из первого кота, ни из второго. Вот она-то и есть идеальное - одно телесное в другом, тоже телесном. Улыбка кота есть таким образом социальный факт. Улыбка принадлежит коту лишь в той мере, в какой он сам принадлежит некоему сообществу котов, минимально - два кота (верно ведь говорили, что добродетельным может быть каждый сам по себе, но для греха нужны двое - это как минимум), из которых один умеет подражать. Словом так: кот сам по себе улыбку не может сотворить, поэтому чтобы найти «гносеологический корень» улыбки, надо взять некое тело, которое пошире тела кота, внутри которого и производятся улыбки.
Порассуждаем еще. Один из основоположников современной «социологии» пояснял понятие «социальный факт» таким образом. Если вы вышли на улицу, увидели, что идет дождь и раскрыли зонтик, то вы действовали логично, но это ваша логика (то же самое с котом, которого кусают блохи). Но если вы вышли на улицу, а дождя нет, но вы все же раскрыли зонтик, потому что на улице все стоят с раскрытыми зонтами, то это уже социальный факт. Точно так же, как, скажем, бывает, когда профессиональный остряк острит на эстраде, вам не смешно, но вы смеетесь, потому что все вокруг смеются. (Схема, заметим, чисто бихевиористская: «стимул-реакция». Разные стимулы - разные реакции. Так социальное не получишь).До этого пункта Ильенков с нами. Он и говорит, что способность мышления, как и способность улыбаться, не индивидуальная, а коллективная (у слепоглухих ребят учили улыбаться). Но дальше этого пункта - нет. Гримаса - продукт моего тела, а улыбка нет, она продукт другого, коллективного тела. Поэтому только до этого пункта и Майданский прав («антонов есть огонь, но нет того закону, чтобы огонь всегда принадлежал Антону»). Что верно, то верно. Но вот дальше.
Майданский полагает, что некое тело «просто» берет извне готовый «контур», улыбки, например, и действует по этому контуру. Но ведь тогда оно, это тело - только картонный паяц, дернули за ниточку - улыбнулся. Потому-то история с зонтиком - вовсе не «социальный факт», человека этот социолог приравнял к коту, только « стимул» другой, не блохи, а другие коты. (Удивительно все же, как делаются великие имена! Сказал человек глупость, построил на ней «теорию социального факта» и «попал в дамки», стал Именем. А ведь раскрывший зонтик только потому, что его раскрыли другие - не человек, а просто автомат). Тут необходимо еще одно существенное, нет, решающее условие: тело должно отличать себя от своих собственных состояний, управлять собой, хотя бы своим лицом, иначе, однажды появившись, улыбка с лица так никогда и не слезет, и мы получим физиономию идиота. Точно также смеющимися идиотами - автоматами выглядят те, кто смеется только потому, что смеются другие. Значит тело как-то должно себя отличать и от других гримасничающих тел и от своего собственного, иначе улыбка опять будет только гримасой. Тут уж не сошлешься на «социум», на культуру и даже на историю. За вас улыбаться никто не будет. Поэтому если даже и способность улыбаться, и способность плакать, и способность мыслить не вами выращена, применять-то ее должны именно вы, причем сообразно обстоятельствам. f
Тут перед нами настоящая проблема, а не там, где ее увидел Майданский. Поэтому нам необходимо расстаться с котами, кот в принципе не может улыбаться. Вспомним «бородатого классика»: животное тождественно своей жизнедеятельности, а человек отличает себя от своей жизнедеятельности, он относится к ней. Вспомним теперь и о том, что у Спинозы «душа» есть понятие относительное. Душа это то, что способно относиться, не отождествляя себя с тем, к чему оно относится. А это вовсе не то же самое, что действовать «просто» по «вращенным контурам». Скажем, Шаляпин гениально играет сумасшедствие Бориса, но сам-то он не становится сумасшедшим. Ильенков и не уставал подчеркивать: человек строит свое действие, оно предметно для него. А его действие - это и есть движение его тела по контурам и других тел и других субъектов. Но сам-то он что - тело или не тело? Если не тело - то душа, и мы вернемся назад. «Учитесь властвовать собой». Кто же должен властвовать собой? - Это наше «я». А чем должно властвовать это «я»? - собой. А это уже второе «я».Если второе «я» - тело, то что есть первое? Если оно не тело, то почему же оно властвует собой? А если тело, то отличать-то оно должно себя от самого себя! Если мое «я» - это не просто то состояние, в каком я сейчас нахожусь, т. е. состояние моего тела, и если оно еще есть и «я вообще», способное как входить в какое-либо состояние, так и выходить из него, то должно ли оно быть представлено также и телесно? Вот Ильенков и говорил, обращаясь к физиологам: ищите этот физиологический эквивалент универсальности! Скажем от себя: в том кругу идей, в котором вращалась мысль Спинозы, да и Маркса и Ильенкова, решения этой проблемы нет. Но указано направление ее решения, т. е. что именно надо искать в том же самом мозге. Возможность находиться в каком-либо определенном состоянии должна быть представлена актуально, как физиологический же фактор, (причем не только нейрофизиологический), но фактор реальный. Иначе от психофизического параллелизма не уйдешь. Копать надо в той области, которую можно было бы обозначить как физиология активности.
12. Теперь войдем на минутку в святая святых спинозовой философии - в его учение об атрибутах. Посмотрим, надо ли здесь что-либо «выпрямлять» или не надо?
Зададим снова вопросы Спинозе. Протяженность - это нечто отнесенное к субстанции? - Да. А мышление? - Тоже. А отнесено оно к той же субстанции, которая протяженна или к какой-то другой? Спиноза опять отвечает утвердительно, но при этом добавит, что простирание и мышление, хотя они и отнесены к одному и тому же, сами они вовсе не одно и то же. Одна «res» и простирается и мыслит. Но это не означает, что простирание есть «рее» и «мышление» тоже есть «рее», но другая. Но именно это и говорит Майданский:: одна «рее» - простирающееся тело, другая «рее» - «мыслящая душа». Мы поэтому обязаны сказать, что если Майданский хорошо понял Декарта, то он совершенно не понял Спинозу.
Майданский не настаивает на том, что есть две субстанции, но настаивает на том, что есть две разные до умопомрачения «рее». Это как? А вот как примерно мог бы объяснить Майданский: если взвесить одно и то же - батон хлеба - на руке, то он весит, а если измерить его линейкой, то он простирается, т. е. он длинный. Вот вам и решение: в длине нет веса, а в весе длины, как и в простирании мышления и в мышлении простирания. Это абсолютно разное. Разумеется, иметь длину не то же самое, что иметь вес (и вкус, и цвет, и запах). Точно так же простираться и мыслить вовсе не одно и то же. Да неужто надо быть Декартом или Спинозой, чтобы понять это? И вес и длина - это определения батона, но никак не идеи батона. Труднее понять, почему это «одно и то же» оказывается столь разным? И почему это разное не есть два батона? Ответ Майданского таков: надо посмотреть на одно и то же под разными атрибутами. Скажем: под атрибутом протяжения он длинный, под атрибутом тяготения он весомый, под атрибутом мышления - он мыслящий. А что это такое «под» или «в» атрибуте протяжения или мышления? Как это понимать?
А вот как. Заглянем в святцы: «Под атрибутом я разумею то, что ум представляет в субстанции как составляющее ее сущность» (Этика, ч.1, Определения). «Э-э-э!» - сказал я, «Эге», - сказал Маркс, «Ого!» - сказал Ильенков. (Майдансктй на сей раз не сказал ничего, промолчал). И все мы будем правы, ибо в четвертом письме к Ольденбургу Спиноза высказывается еще круче. Это то, что мы приписываем ( tabuere) субстанции, и поясняет просто замечательно. Даем же мы разные имена одному и тому же. Например, Израиль - это «третий патриарх», он же «Иаков» («схвативший брата за пятку» - «пятка по древнееврейски и будет «Иаков»). Таким образом — все это разные имена, приписываемые одному и тому же. А поскольку имя штука произвольная ( «хоть горшком назови), постольку и имен может быть сколько угодно и субстанция, как и Израиль, все стерпит. Тут Спиноза говорит хотя и раздраженно, но уверенно, и говорит то ли голосом Канта, то ли Карнапа, то ли Рассела...
Однако Спиноза одновременно неколебимо стоит на том, что атрибуты выражают сущность субстанции, ее качественную бесконечность, совершенство. Они - ее объективные определенности, не зависящие от нашего ума и его угла зрения, т. е. от нашей способности давать имена, от «Namengebendekraft» (поименовывающей силы - нем.). Это явствует из того, что атрибутов у субстанции бесконечно много, но мы знаем только два. Т. е. наша «приписывающая» способность ограничена числом два. Стало быть способность ума видеть сущность субстанции несоизмерима с самой этой сущностью. Поэтому смотреть под атрибутом и обладать атрибутом - это «две огромные разницы» и эти «разницы» столь же глубоки, сколь и «различия» между субъективным и объективным, духовным и материальным. Иными словами, это различие то же самое, что и различие между «взглядом и нечто».
Разве это не очевидно? Разве здесь Спиноза не противоречит себе? Так развязывать этот узелок или так и оставим? А может будем, как в случае с определением души через идею, а идеи через понятие души, уличать Спинозу в «детском грехе?»
Нет, конечно. Спиноза колеблется, сомневается, значит мыслит. Тут не неряшливость, не недогляд - тут реальное противоречие. Спиноза даже тут велик: он зафиксировал реальное противоречие и не пошел по легкому пути разведения мышления и протяжения по разным каналам, «измерениям», субстанциям, и не свел одно к другому. Духовное у него осталось в идее, а протяженное в теле. Как бы хорошо было избавиться от тела! Но Спиноза не сделал этого, тело осталось у него, но лишь в «идее тела». Осталось и формальное противоречие. А Майданский нам: «Не трогайте! Навредите! Пусть так и остается»!» Но сам-то он оставил только дух, чем и навредил.
А вот Ильенков оставил тело, но не мертвое, а живое, не только органическое, но и неорганическое и кое-что получил.
Вот, скажем, вы теоретик. Что у вас в руках? Если тело, то худо-бедно из него можно вывести, причем исторически, душу. А вот если у вас. в руках только душа, то откуда вы получите тело, а с ним и идею (этого тела)? Первое уже сделал . Сделайте хотя бы в воображении второе, получите «не-я» из «я», а мы посмотрим. Да даже Платон и Аристотель не обошлись без «материи», хоть и обругали ее («небытие», «лишенность»), как не обошелся и Кант без «материала ощущений». И только Фихте, единственный из «классиков», решился на это, за что и получил: «Профессор Фихте полагает, что он сын своего собственного сына, ибо сын профессора - продукт его, профессора могучего воображения и этот продукт - «не-Я» есть «Я», вследствие чего сам профессор - продукт воображения, который есть отец своего отца.»
Строго говоря, у Спинозы и нет никакой теории мышления. Он не показывает, как и из чего мышление возникает, как нет у него и «происхождения души» (так называется вторая часть «Этики»). Он вообще не знает никакого «происхождения». «Происхождение души» - это у него происхождение мыслей о душе. Мышление дано, дано изначально, оно определяется само через себя, само ни из чего не выводится, ни подо что не подводится. Ни время, ни движение у него не атрибуты. Он даже не ставит вопрос о том, что это такое. Из него все выводится и через него все объясняется, а само оно необъяснимо.
Отсюда понятно, что Ильенков понимает атрибутивность мышления совсем не так, как Спиноза. Мышление у него с необходимостью принадлежит материи только в том смысле, что материя необходимо порождает мыслящее существо, а с ним и разум. Материя мыслит, но мыслит именно в силу того, что меняется, развивается, полагает и отрицает свои исторические определения-состояния. Она не покоится в равном себе состоянии, она, говоря языком Я. Беме, «мучается» и в муках этих рождает мыслящее существо. А абсолютный покой и абсолютное совершенство - это смерть, совершенство трупа, смерть хотя бы «тепловая». Разве не в этом суть ильенковской «Космологии духа»? Материя не успокаивается, полагая ряд тел и состояний, до тех пор, пока не перейдет в мыслящее состояние, т. е. такое, где телесность уже снята. А тут перед нею новая бесконечность - бесконечность познания, т. е. самопознания материи.
Нам понятно, что Майданскому тесно в темнице материализма, ну не любит он «плоть, и вкус ее и цвет», противен ему и душный «плоти запах». А жизнь он любит? Что ж, о вкусах не спорят. Но тесно ему и в храме идеализма, хоть просторно, но пусто, хоть светло и чисто, но холодно, как в морге. Ему хотелось бы «чего-то третьего», чего-нибудь эдакого, что не было бы ни материей, ни духом. Т. е. его не устраивает ни богу свечка, ни черту кочерга. Но это ведь просто «ничто». Попытка увидеть это « третье» в «Деле» беспросветно неудачна. Но не он первый, вероятно, не он и последний. Дерзайте!
И последнее, по поводу «выпрямлять» или не выпрямлять Спинозу (и не только Спинозу).
Да кто же спорит, что это было бы прекрасно? Только возможно ли это? Проблема старая, как и история: возможно ли аутентичное прочтение или исполнение?
В своих « Воспоминаниях» я и пытался «на пальцах» объяснить, что нет, невозможно, приведя примеры с человеком и обезьяной («анатомия человека - ключ к анатомии обезьяны»), так же с «пузырьком», который, будучи уже живым, какой-нибудь амебой, например, еще и сам не знает, что он такое. Ну не дошло. Попробуем еще раз.
Вопрос-то очень простой - ответ сложный. Самый простой ответ - ответ :Майданского: давайте читать так, как написано, а не подставлять, не ретушировать, не уродовать. Уродовать, конечно, плохо, как и шельмовать. Ну а если поправить, но только понимая, любя и с умом?
Майданский это отрицает, надо брать тексты так, как они есть, глотать неразжевывая, читая буквально, а хорошо бы еще и со словарем и «историческими»комментариями (в духе того, кто у кого какое слово взял). У него самого это, как мывидели, не получилось. И не случайно. Да и куда он денется со своей эрудицией, которой не имел Спиноза, со всеми своими ассоциациями, смыслами, которые ужепроявились? Он, обучавшийся и у Канта, и у Гегеля, и у Маркса, и у Ильенкова, читавший и карнапов, и хайдеггеров, как он сам выскочит из своего «контекста»?Разве не очевидно, что даже самое «аутентичное», самое буквальное прочтение тутже превращается в «версию» (о чем же толкуют все эти «культурологии», филологии,«герменевтики»?), только архаическую. Если бы вы были музыкантом и стали игратьБаха именно так, как он играл сам, разве вы, не будучи ни протестантом, никатоликом, тут же не прослыли бы «большим оригиналом»?
Майданского ведет здесь ложная, позитивистская идея: надо иметь в виду факты, только факты и ничего кроме фактов. В этом он вместе с карнапами сильно заблуждается. Не имея никакой идеи (как бы ее ни понимать), помрет любое существо. Без «идеи» пищи не обходится даже червяк. И не надо тут хихикать: идея у червяка! Да как хотите называйте это «опережающее отражение», но без него червяку смерть. Да и чего хихикать-то? Идеи-то и у Спинозы не только в душе, но и в природе, которая ни ума, ни души не имеет. Выбросив всяческие собственные идеи, а с ними и собственное мышление, историк философии превращается в тот самый сканер: чем меньше собственных идей, тем точнее понимание Спинозы, чем меньше сам мыслишь, тем лучше понимаешь Спинозу. А это не смешно? Тогда зачем вы сами? - Есть тексты Спинозы, сканируйте, читатель, все подряд и...очистите Спинозу от самого Спинозы, который тоже «выпрямлял» Декарта, мыслил вместе с ним и одновременно дальше его. Прочтение прошлого из его будущего, т. е. из «сегодня», не недостаток, а преимущество. Уверен, и после нас Спинозу будут глубже понимать, чем мы сегодня, просто потому, что только имея перед глазами дуб, мы можем понять, что такое желудь. А вот Ницше или Фрейд «увидели» в человеке обезьяну. Тоже ведь «взгляд», как у какого-нибудь Делеза, и получилась «неклассическая философия». - Откуда смотреть - снизу или сверху!
Так что «выпрямление» Спинозы Ильенковым - это вовсе не следствие скверной склонности все переделывать под себя. Такое, конечно, случается. Но не с «великими», а с ничтожествами. Ильенков столько же ищет себя в Спинозе, сколько и Спинозу в себе. Тождественное в них и будет истиной. Ведь нельзя же полагать, что у Спинозы - одна истина, а у Ильенкова другая. Она одна - на двоих, на нас всех, кто ценит и хочет понимать их обоих.
Майданский - друг, но истина дороже.
Май, 2006г.
