Последний огранщик из Корнилово

Последний огранщик

из Корнилово.

Артемьев Ильдар

г. катеринбург 12 февраля 2007г.

Лунным светом, как белым покрывалом, накрыло деревню Корнилово. Тишина стояла такая, что казалось никого в этой деревне и живых-то не осталось. Да, оно и вправду, за века пронеслось над ней столько разрушительных событий: из богатой деревни вырывала людей то революция, то гражданская война, а еще и Отечественная война подкосила окончательно; и ни новая жизнь, ни коллективизация не смогли ей вернуть прежнего облика, когда дома стояли по обе стороны Шиловки, а сейчас осталась одна улица, где большая часть домов почти развалилась, и только черные проемы пустых окон пугают людей, а в тех, где еще теплится жизнь, доживают свой век одинокие старики и старушки. Лишь в некоторых домах летом резвятся дети, да и то не местные, а, так называемые, дачники из Н-Тагила.

На отлете от главной улицы среди огромных берез, сосен и елей, словно кто-то перенес участок тайги, стоит покосившаяся избушка, в которой живет последний огранщик самоцветов Артемий. Луч от луны все же проник в небогатую комнатенку и осветил его нехитрое жилище, где главным был в его доме старинный ограночный станок. Да и сам Артемий походил на человека, который словно нечаянно попал в наш век из того старого века, когда мужики ходили степенно, рассуждали здраво, когда еще не было фуфаек, а ходили зимой в тулупах, а летом в холщевых косоворотках. Хозяйство вели справно, держали коров, баранов, да и лошадей. Ибо без лошади, что за хозяйство: ни сено привезти, ни дров. Пахали весной поля, заготавливали сено скоту, а часть работы выполняли на хозяина в Невьянске или Н-Тагиле, работая кто на Маюровском руднике, добывая железную руду для «железных» заводов, кто на заготовке древесного угля для тех же заводов. Было время и для добычи камня, когда каждый имел свою заветную жилку или копуху, по-нынешнему копь. Работали семьями или по сговору товариществом. Копейку ценить умели, и когда попадалась хорошая жила с обильным камнем, то отстраивали дома не хуже, чем в городе и обязательно с кирпичным сараем, где хранили все самое ценное.

Артемий поправил фитиль в керосиновой лампе и начал перебирать кристаллы, выбирая самый чистый, без паутинки и пузырьков, без внутренних трещин, так как только из хорошего чистяка получится после огранки настоящий самоцвет, который заиграет всеми гранями, преломляя свет во всю радугу, что бывает летом над Шиловкой. Подносил каждый камень к лампе, подслеповато вглядывался в него и никак не мог остановиться, чтобы выбрать для огранки: сырье желало быть лучшим. Он вспомнил себя маленьким как, сидя на печке, отвернув занавеску, смотрел, когда к его родителям приходили горщики, чтобы выбрать для огранки камни. Все степенные, бородатые, с огромными руками. Они нежно доставали кристаллы из холщевой тряпицы, раскладывали на стол, и в комнате становилось светлее. Камни разных цветов и размеров были уже кем-то огранены: одни имели по шесть граней, другие кубиками по четыре, некоторые были сросшиеся, словно пальцы на руке, и казалось, зачем их еще гранить, коли они и так вон как светятся и переливаются. Сами мужики тоже с восхищением смотрели на них, и видно было, что они гордились своей добычей. Каждый, не торопясь, рассказывал, с какой глубины и с какой жилы камни были добыты, как им иной раз блаздилось: ну вот сейчас-то выпадет такой, что еще не приводилось доставать; но оказывалось, что это просто смоляк, морион по-научному, или желтяк, но никак не заветный берилл, гелиодор или топаз. И снова работа, кайлить породу, идти по жиле пока на самом деле не попадет занорыш с настоящим самоцветом. Артемий вслушивался в эти рассказы, и ему самому хотелось доставать эти кем-то ограненные кристаллы, чтобы потом с достоинством вот так же показывать эту красоту. Потом-то, постарше, он уже разбирался в названиях жил и пород, в которых может быть самоцвет, а в которых, хоть всю жизнь рой, ни что путное не попадет. Сначала в артели он был на подхвате, кому что помочь, что подать, развести костер, сварить похлебку, а потом крутил ворот, откидывал пустую породу, Но главное вечером, когда мужики вылазили из копи грязные, мокрые, мылись, сушились, садились «снедать», а после доставали кто трубку курительную, а кто из газеты делал «козью ножку», садились поближе к костру, и начинались рассказы об удивительных находках, о местах, где камни величиной с кулак и цветом гуще не бывает, как кто-то вдруг жилу щубожит или вообще в сторону уводит, и сколь не рой, ничего больше не попадет, и все лишь по тому, что перед тем, как спуститься в копь, в баню не сходил или нехорошим словом в яме выругался, или как кто-то незримый в яме-то следит за тобой, и ежели обжулил кого или жаден без меры, то и обрушить мог на тебя породу или залить водой, и потом сколь не откачивай, век не откачаешь. Артемий не встревал, а, разинув рот, словно сглатывал эти байки, да так на всю жизнь и становились они частью его. А еще говорили мужики, что есть такие люди, ну вроде, как Богом меченные, правда, они больше на юродивых похожи, вот им-то и жилы попадались с лучшими камнями и зря они не работали, а попадали сразу в занорыш. Да только никто из них богатым не становился. Они с радостью делились со всеми, и богатство уходило мимо, как вода просачивалась меж пальцами. А их все одно называли счастливчиками.

Зимой Артемий садился за станок, учился наводить грань, и это занятие все больше и больше завладевало им. Он уже, только взглянув на кристалл, знал, как его правильно поставить и сколько нагнести граней, где добавить фасетки, какой камень круглым отгранить, а какой овальный. Он чувствовал это, но объяснить словами не мог, это все одно, что спросить поэта хорошего, как он пишет такие стихи, что за душу берут, наврядли он сможет это объяснить, а научить тем более. Вот и об Артемии, а величать его так начали с тех пор, как он многих превзошел в огранке, начали говорить, что он Богом меченый потому, как из обыкновенного хрусталя камень мог огранить, как бриллиант: до того игручий, что иной раз смотреть на него больно. Потянулись к нему люди, понесли камни, и иной раз, чтоб уговорить, наливали «горькой», но Артемий в рот не брал и всегда отшучивался, что у него из-за «горькой» грани кривые могут получиться, так и отстали и еще больше зауважали. В те годы камня много было, и в Корниловом логу мыли и в Богатом болоте, да даже с Колташей и с Шайтанки приносили, кто турмалины, а кто рубинчики с сапфирчиками. И любой камень он мог огранить, хотя в деревнях многие только одно что-то гранили: южаковские – топазы да бериллы, сизиковские – аметисты. Ну, а самое ценное несли таким, как Артемий. Любил работать и по ночам, когда все дела сделал, домочадцы отдыхают, а он на своей любимой лавочке у оконца, где на подоконнике инструменты и камни разложены, любил, чтоб все под рукой, выбирал заготовку, наклеивал на кичку, это такая палочка точеная, на которую камень приклеивают, а она в присобу вставляется, квандрантом называется. Начинает рукой крутить планшайбу через ременную передачу, на планшайбу корундовый порошок с водой кисточкой наносит, подносит кичку с камнем к планшайбе. И начинается таинство, тихий шелест немного похожий на шипение, а для него это песня, он знает, где подправить, а где чуть коснуться, какой порошок помельче подсыпать или помочить сильнее. И вот под эту песню, под тихое жужжание он, почти не глядя, меняет угол и вспоминает, вспоминает. Сколько камней прошло через него, сколько людям красоты подарил, и тихая счастливая улыбка блуждает по его лицу.

На Корнилово опустилась ночь, а станок тихо журчит, поет свою монотонную песню, и вот уже рассвет окрасил верхушки сосен в розовый цвет, и, склонив голову на станок, спит счастливый Артемий, и только рука иногда вздрагивает и пытается повернуть кичку, на которой таинственным светом переливается камень, только что рожденный рукой мастера.

Годы прошли, и что стало с людьми, какая лихоманка набросилась на них, церкви ломают, и красота, говорят, самоцветная только для буржуев нужна, а рабочему и крестьянину она ни к чему. Забросили ямы с каменьями, станки гранильные на помойку, и забываться стало старинное ремесло и рукоделие. Пьяные песни вечерами раздаются над селами. Девки не одевают бусы с гранеными аметистами, а вешают на шею красные галстуки, не носят сарафаны и платья, какие матери и бабушки носили. Все теперь ходят в промасленных фуфайках, и не понимает Артемий, почему вдруг красота самоцветная запрещенным делом стала. Прячет станок, боясь, что донесут на него за буржуйское потачество. Тех, кто больше всех возмущался, да трудолюбивее был, кулаками назвали и выслали. Тихо стало, пусто, не поют вечерами станки ограночные, не греются у костров около копей горщики, и только иногда кто-то достанет из голбеца сохраненный кристалл, полюбуется и снова спрячет. Авось спадет пелена с глаз людских, и снова красота камня людям понадобится. Ночами смотрит Артемий на звезды, что мерцают и переливаются, как те камни, что он гранил, и возвращается в избу на свое любимое место. Ищет подслеповатыми глазами камни, которых давно в доме нет, хочет подойти к станку, который давно свезли в Н-Тагильский музей, как память о примитивной жизни предков. Положив голову на топчан, засыпает тяжелым сном, а руки продолжают заученные движения – поворачивать кичку да крутить планшайбу. И во сне блеснет из глаз Артемия граненым самоцветом слеза, да и заблудится в бороде. Тихо над Корниловым, пустые глазницы рухнувших домов чернеют, как беззубые рты последних стариков, не гавкнет собака, не замычит корова, и мертвый лунный свет закрывает, как белым саваном, все, что осталось от Корнилова, а во сне Артемий все наводит и наводит грань, уверенный, что вот этот последний камень будет в его жизни самый что ни на есть прекрасный. Керосиновая лампа еще почадила чуток и потухла. Тихо, темно, одиноко, только лунная полоска освещает руку Артемия, которая все крутит и крутит несуществующую планшайбу и все точит и точит на кичке камень, которого давно там нет.