Туман «Альбиона» над плесом

ТУМАН «АЛЬБИОНА» НАД ПЛЕСОМ

«Туман», напущенный историками на роль личности в истории последнего боя эсминца «Гром» во время операции «Альбион», не исчез и по сей день. И сегодня на ряде сайтов (см., к примеру, http:///blog/historyofNVMU/1170.php? sphrase_id=51426, http://www. *****/archiv/1/n_0/8560.htm и другие), а также на страницах газет, серьезные, вроде, люди продолжают муссировать легенду о подвиге «матроса эсминца «Гром».

Влияние, которое оказывали и оказывают ныне на воспитание подрастающего поколения таких великих произведений как роман «Моонзунд» В. Пикуля или кинофильм Я. Фрида «Балтийская слава» (в которых выведен образ героя-матроса) нельзя переоценить. Но, господа, не следует забывать, что это художественные произведения, написанные под влиянием «руководящей роли партии» и с правом автора на вымысел.

Посему постараемся сегодня разобраться с тем как возникли и существовали в дальнейшем разные версии событий, происходивших в тот далекий год. Кстати, в следующем году исполняется 95 лет не только этим боям, но и всем событиям судьбоносного для России и всего мира 1917 года!

Не буду скрывать, этот материал я собирал довольно долго, при этом стараясь разобраться в том, где правда, а где невольная (вернее сказать, вынужденная) мистификация в описании событий времен операции «Альбион» (так именовали немцы свою операцию по захвату российского Моонзундского архипелага).

Корни возникновения советской версии ведут свое начало от «газетной утки», пущенной ловким репортером, со слов кого-то из матросов «Грома», еще в 1917 году. Она предназначалась для массового читателя и лишь спустя много лет – уже после Великой Отечественной войны, стала официальной. Официальная же предвоенная советская версией гибели эсминца отражена в предисловии к русскому изданию книги германского историка (см. Фон Чишвиц, «Захват Балтийских островов Германией в 1917 году», Москва, Военмориздат, 1937). Там об отважном матросе, - ни слова, а виновниками всех потерь, в том числе и гибели «Грома», объявлялись предатели-офице­ры.

Когда уже в разгар строительства социализма, а затем и коммунизма на 1/6 планеты и не только, для подчеркивания роли революционных матросов, потребовался образ рядового героя, - вспомнили о старой «газетной утке» 1917 года, и тут… она получила второе рождение и муссировалась до последних дней существования Союза. Достаточно процитировать одну из множества статей , вышедших вскоре после окончания Великой Отечественной: «...Чтобы не оставлять корабль врагу, матрос-большевик Симончук взорвал его, геройски погибнув сам...». Но этого показалось мало. Спустя годы воображение сталинских историков нарисовало героический прыжок старшины обратно на «Гром» с уходящего «Храброго», затем, для полноты подвига, было придумано торпедирование им вражеского эсминца. В многократно переизданном «Боевом пути советского ВМФ» читаем: «... отважный моряк торпедой потопил корабль противника, а потом взорвал свой поврежденный миноносец, чтобы он не достался врагу...»

Представляете, каково было удивление всех, когда удалось установить, что отважный старшина остался жив. Тогда было решено, что его выбросила за борт взрывная волна, возникшая при взрыве корабля. В Белоруссии был найден и в 1955 году награжден орденом Красного Знамени сам Федор Самончук. Пожилой уже человек, до этого и не подозревавший о своих подвигах, посетил корабли КБФ и выступил перед моряками. Вскоре была издана брошюра «Старшина с «Грома», образ героя перекочевал в роман В. Пикуля «Моонзунд» и на киноэкраны страны - в фильм «Балтийская слава», где киношники вложили в руки отважного матроса подобие факела, коим он и взрывает «Гром», аки парусный корабль прошлого века. Вот какой получился отважный старшина-большевик, на фоне предателей-офицеров, бросившись корабль.

Вторая «липовая» версия - германская. В вышедших на русском языке в 1940 году мемуарах адмирала Шеера сказано: «...При этом 14 октября был захвачен истребитель миноносцев «Гром»...». Как вспоминал при встрече в Одессе в 1988 году знаменитый историк российского флота Николай Николаевич Афонин, версии захвата «Грома» немцами также многие верили, особенно когда лицезрели в экспозиции Центрального военно-морского музея в Ленинграде, спасательный круг и другие экспонаты с эсминца «Гром». Их вера в захват «Грома» немцами особенно укреплялась, когда наиболее когда наиболее любопытные из них узнавали, что все эти предметы ранее экспонировались в одном из германских музеев. И только после окончания Великой Отечественной войны они оказались (как трофеи) в экспозиции ЦВВМ.

Но как оказалось, все эти версии не соответствовали действительности, но существовал в истории еще один свидетель, происходившего в те дни на эсминце «Гром» и вокруг него – это был Флагман флота 1 ранга Эдуард Самуилович Панцержанский, который служил на эсминце «Гром» старшим офицером. В 30-е годы он подробно описал дни боев за Моонзунд (и не только) в одном из своих неизданных произведений. Но после того, что случилось с автором обо всем им написанном было приказано забыть и только чудо смогло спасти воспоминания великого советского флотоводца для потомков. Они и станут главным свидетельством в деле восстановления исторической правды. Сейчас, когда открыты все архивы, его слова легко проверить, но архивы в Санкт-Петербурге, а автор в Одессе. А это для меня, к сожалению, уже заграниза.

Человек и корабль

Плоть и металл. История часто связывает их имена незримыми, но неразрывными узами. Всем серьезным историкам флота, имевшим доступ не только к послевоенным советским изданиям, было известно, что и версия немцев, и подвиг Самончука - вымысел, но печатать это на бумаге не рекомендовалось. Только бывшие офицеры российского флота, как в эмиграции, так и на Родине, не желали мириться с откровенным враньем, и писали о боях за Моонзунд правду. Правда состояла в том, что во сто крат большей памяти заслуживают все те матросы и офицеры «Грома», которые, выполнив свой долг до конца, ушли с корабля, лишь убедившись в его обреченности. А как было не вспомнить командира И. Э. фон Ренненкампфа и экипаж канлодки «Храбрый», которые рискуя собственными жизнями, спасли почти всех с гибнущего эсминца? Но правда эта пробилась к широкому советскому читателю лишь после перестройки.

О событиях на «Громе» писали многие, но воспоминаний бывшего старшего офицера «Грома» Эдуарда Самуиловича Панцержанского, некогда занимавшего высокие посты в РККФ, не было. Очень удивляло так же то, что в его послужном списке была строка о службе на «Громе», а во всех описаниях боев за Моонзунд об его участии в спасении экипажа не было ни слова.

Однако оказалось, что не был исключением из правил - он написал воспоминания. Как человек литературно одаренный, он так же пытался бороться за правду, но об этом широкая публика тогда так и не узнала. Воспоминания его появились в годы, когда от сталинских репрессий уже пострадали многие из сослуживцев - в тексте несколько ссылок на работу «На «Новике», вышедшую за рубежом и в СССР. , пытался писать так же правдиво, но то, что можно было там, оказалось невозможным здесь. К счастью коммунист-цензор не уничтожил работу, а только сдал ее в архив. Гибель автора от рук сталинских палачей отсрочила публикацию воспоминаний на многие десятилетия. В разгар перестройки один из «толстых» журналов опубликовал, обнаруженную в архиве, работу советского адмирала. Произошло это в период заката бума сверх популярности «толстых» журналов и публикация осталась практически незамеченной в широких кругах флотских историков.

При внимательном чтении этого произведения, ясно просматривается желание автора поставить под сомнение принятую в то время, официальную версию событий, происходивших на ко­раблях Балтфлота в период меж двух революций. Какая может быть руководящая роль большевиков на корабле, если в экипаже из 150 человек их было всего двое - минно-машинный унтер-офицер Блинов и машинный унтер-офицер Везденев (так, что большевицкое прошлое Самончука - то же выдумка). Автор так же «осмелился» описывать с честью выполняющих свой долг офицеров на фоне группки трусов матросов, из числа новобранцев, сбежавших с обреченного «Грома» на шлюпке, и в ре­зультате угодивших в германский плен. А как мог отреагировать политический цензор на фразу о сумасшедшем торпедисте (читай Ф. Самончук), оставшемся на корабле и отплясывавшим дикую чечетку на безжизненном торпедном аппарате, когда «Храбрый» уходил от «Грома» со спасенным экипажем на борту?

Для полноты картины событий, происходивших на борту эсминца «Гром», вспомним весь ход боев за Кассарский плес во время Моонзундской операции, которая в германских штабах именовалась операций «Альбион». В статье использованы данные из ряда работ советских и германских авторов, но основу ее составляет работа «От февраля к октябрю». Автор считает, что именно этот человек заслуживает того, чтобы его судьба была навеки соединена историей с судьбой эсминца «Гром».

ЧЕЛОВЕК - 13 октября (30 сентября по старому стилю) 1887 года в городе Либаве, в семье русского дворянина С. Панцержанского (поляка по национальности и католика по вероиспове­данию) родился сын Эдуард. Рожденный у моря и с детства плененный им, Эдуард, даже став студентом инженерного отделения Рижского политехнического института, не изменил своей мечте. И вот в 1909 году произошло событие, в корне изменившее его судьбу - студенту уда­лось стать кадетом Морского корпуса. Сказались незаурядные способности юноши и стремление к воплощению мечты. Уже через год Э. Панцержанский становиться гар­демарином и в том же 1910 году получает мичманские погоны.

Впереди его ждали корабли и дальние походы. Год 1911 - участие в проводке канонерс­ких лодок «Карс» и «Ардаган» из Санкт-Петербурга, по внутренним водным путям и Каспию, в Баку. Годы с 1912 по 1916 - в составе экипажей балтийских кораблей - броненосного крейсера «Рюрик», эсминцев «Молодецкий» и «Летучий», вспомогательного крейсера «Азия» офицер получает навыки флотоводца и командира. Год 1916 - успешно закончив Минный офицерский класс лейтенант Э. Панцержанский, уже старшим офицером, поднимается на мостик эсминца «Сибирский стрелок» - одного из неутомимых «трудяг» четвертого дивизиона эсминц­ев Минной дивизии Балтфлота. Здесь, в боях и походах, проходит служба офицера до революционного 1917 года.

КОРАБЛЬ - Восстанавливая свой флот, после разгрома в Русско-японской войне, Россия смогла создать один из лучших (в своем классе) кораблей - эсминец «Новик». По его типу и стали строить несколько серий эсминцев. Четвертый, из вошедших в строй действующих на Балтике, корабль этого типа был назван «Гром» - в память подвига экипажа бомбардирского корабля времен Архипелагской экспедиции. Тот «Гром» был одним из «винов­ников» уничтожения турецкого флота в Чесменской бухте.

Место рождения корабля - стапель Усть-Ижорской верфи Петрограда. Дата рождения - сдачи флоту - январь 1916 года.

Корабль вошел в состав первого дивизиона эсминцев минной дивизии Балтфлота и вместе с собратьями «Новиком», «Победителем» и «Забиякой». Первым командиром корабля стал капитан 2 ранга (в прошлом командир порт-артурского миноносца «Буйный»). Вскоре его сменил капитан 2 ранга , пришедший на эсминец с должности старшего офицера линкора «Гангут». Уже весной 1916 года были завершены ходовые испытания корабля и начались боевые будни.

13 июня (31 мая по старому стилю) миноносцы первого дивизиона, ведомые капитаном 1 ранга , в Норчеппингской бухте настигли вражеский конвой. Будущий «правитель омский» ввязал все свои корабли в бой с кораблями охранения и позволил всем транспортам укрыться в шведских территориальных водах. Лишь вспомогательный крейсер «Герман» и два сторожевых (эскортных) корабля были тогда уничтожены и только несколько транспортов повреждены в результате действия артиллерии и торпед «Грома», «Победителя» и «Новика».

В том же месяце корабли первого дивизиона предприняли еще один рейд к вражеским берегам, а весь остаток года «Гром», входивший в состав Морских сил обороны Рижского залива, нес боевую службу у родных берегов. Экипажу довелось делать все - воевать с вражескими аэропланами, противником на берегу, участвовать в минных постановках и дозорной службе в районе Ирбенского пролива.

На зимовку эсминцы были оставлены в Ревеле (ныне Таллинн), где их экипажи и пережили февральскую революцию. Здесь, рядом с передовой, прошла эта революция в самом деле бескровно. Экипажи боевых (в самом прямом смысле этого слова) кораблей Балтфлота продолжали верить в своих офицеров и готовиться к предстоящим боям, за что и получили от своих гельсингфорских революционных «коллег» кличку - соглашатели.

В начале апреля старшим офицером «Грома», с одновременным исполнением обязанностей дивизионного минера, был назначен , переведенный с «Сибирского стрелка». Почти одновременно с ним вместо , переведенного командиром на линкор «Гангут», команда «Грома» единогласно избрала своим новым командиром бывшего дивизионного штурмана .

Навигация семнадцатого года была весьма сложна для Балтфлота. Тыловая гельсингфорская братва продолжала митинговать, а воевать в тот год довелось лишь Морским силам обороны Рижского залива. Дивизион эсминцев, состоявший из «Победителя», «Грома», «Забияки» и «Орфея», уходил из Гельсингфорса для боев в Рижском заливе, подняв на фалах всех четырех кораблей призывный сигнал «Республика ожидает, что каждый исполнит свой долг до конца».

Три первых дня борьбы за пролив и плес

Русскую оборону в районе Рижского залива и Моонзунда можно представить в виде недостаточно подготовленного к обороне крепости с заделанным и укрепленным основным выходом (Ирбенский пролив), надежным и секретным черным ходом (Моонзундский фарватер) и совершенно неукрепленным запасным выходом, иногда используемым для вылазок легких сил флота (Кассарский плес и пролив Соэлазунд). Русское командование к весне 1917 года как раз успело выпрямить и углубить до 5,5 метров фарватер в проливе Соэлазунд. У противника, пожелавшего взять штурмом Моонворваться на акваторию подобной позиции, естественно должно было возникнуть желание прорваться не только через парадный вход, но и воспользоваться запасным. О том, насколько важным для себя считал противник овладение этим запасным выходом, говорит тот факт, что и первый взрыв и первый выстрел операции «Альбион» прозвучали именно в районе пролива Соэлозунд.

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ - 12 октября (29 сентября по старому стилю). Русские моряки, видимо, не желая до последней минуты лишать себя надежды на активные действия легких сил флота, подготовкой к надежной закупорке запасного выхода (Соэлазунда) не занимались. Его планировалось заминировать лишь в самый последний момент, а для активной обороны этого фарватера на берегу острова Даго была сооружена всего одна береговая батарея. Батарея, имевшая номер 34, стояла на мысе Серро (немцы ее именовали батарея Тоффи - по названию расположенного рядом поселка). Грозной она была лишь на схемах и чертежах. Четыре 120-миллиметровых орудия, снятые с амурских мониторов, и установленные на временных деревянных основаниях, да еще два пулемета мог противопоставить гарнизон батареи, закованному в крупповскую броню противнику. И противник этот не замедлил появиться. Ранним утром к проливу подошел германский отряд. В его составе был линкор-дредноут «Байерн», крейсер «Эмден» и флотилия искателей мин с десантом на борту. На подходе, линкор «Байерн» наскочил на одинокою русскую мину. Этот взрыв, хотя и поднял переполох на линкоре (артиллеристы открыли огонь по воде, решив, что где-то рядом подводная лодка), но не вывел его из строя. Пальба же его артиллеристов по воде была воспринята остальными, как сигнал к началу операции и на побережье острова Эзель, где немцы предполагали найти береговую батарею, обрушился град германских снарядов. «Байерн», исправляя повреждения, занял место и вскоре смог открыть огонь по берегу. С этих взрыва и выстрелов и началась борьба за пролив.

Поединок русской батареи с вражескими линкорами в Ирбенском проливе описан неоднократно, а подвиг артиллеристов 34-береговой почти полностью забыт. Сигнальщики опознали германские корабли, шедшие с десантом к Эзелю, и артиллеристы 34-береговой нанесли удар по кораблям. Одним из первых залпов они добились попадания в корму флагманского германского миноносца «А-28». В ответ батарея получила залпы с дредноута, крейсера и 15 эсминцев. Вскоре залпы противника стали точнее - было повреждено одно орудие. Русские артиллеристы перешли сперва на поорудийный огонь, а затем вынуждено замолчали все орудия батареи.

Немцы посчитали, что с батареей покончено и приступили к промеру и определению фарватера в проливе. Их тральщики, из мобилизованных «рыбаков», быстро нащупали подходы к фарватеру и произвели промеры. Лишь на время, дважды оживавшая береговая батарея, смогла ненадолго сдержать противника, но сила ломала силу. Спустя несколько часов единственный страж пролива - 34 береговая замолчала навсегда. Высаженный позже с миноносцев противника десант обнаружил на батарее лишь выведенные из строя орудия. Моряки-артиллеристы, уходя, уничтожили все. Немецкие десантники довершили разгром, взорвав, на всякий случай, все оставшиеся сооружения батареи. У страха глаза велики - до того они боялись ее очередного оживания.

В тот же день миноносец «Т-130» и 3 тральщика предприняли первую попытку форсировать пролив, полностью оказавшийся в их распоряжении. С другой стороны Соэлазунда, навстречу противнику поспешили дежурные миноносцы «Генерал Кондратенко» и «Пограничник», встретившие разведотряд огнем. Русские снаряды заставили корабли противника поспешно ретироваться.

В дальнейшем все было бы гораздо спокойней, не забудь русские уничтожить навигационную обстановку в районе пролива. Как утверждал Чишвиц: «...Навигационные знаки сохранились: кроме того на острове Даго имелись створные знаки... были только разбиты лампы на баканах...».

К тому времени немецкие сухопутные части вышли и захватили предмостную позицию (тет-де-пон) у Оррисарской дамбы. Теперь, чтобы ее захватить и окружить гарнизон Эзеля, немецким морякам стало остро необходимо прорваться через Соэлазунд и помочь своим сухопутным частям.

Германские моряки вели подготовку к прорыву, который начался в 14.00 (по германскому времени). Прорыв возглавляла ХIII полуфлотилия эсминцев (5 кораблей), ведя за собой эсминец «Т-144» и 6 миноносцев типа «А». В задачу последней шестерки входило: под прикрытием более мощных собратьев, добраться до пролива Малый Зунд и содействовать сухопутным частям в его форсировании. В результате два русских эсминца из 4 дивизиона, все те же «Генерал Кондратенко» и «Пограничник», оказались в бою против 12. Соотношение - не из лучших, но преимущество у русских все же было. Противник шел узким фарватером в кильватерной колонне и был очень стеснен в маневрировании.

На помощь миноносцам уже спешила, переброшенная из Ирбенского пролива, канонерская лодка «Грозящий», которая задержалась в пути для устранения аварии в котле. Лодка подошла в разгар боя в проливе. Приняв эсминцы за тральщики, командир «Грозящего» капитан 2 ранга -Таневский сблизился с противником до 70 кабельтов и приказал открыть огонь. Два вражеских эсминца получили повреждения от 130-миллметровых снарядов с «Грозящего». Головные миноносцы поставили дымзавесу. Германский командир остановил середину колонны и концевые миноносцы дали задний ход. Таким образом немцам удалось растянуть колонну и уменьшить процент попадания и корабли противника продолжали прорыв, отвечая из всех стволов. В 17.17 фугасный 88-миллиметровый снаряд попал в кормовую часть левого борта «Грозящего», вызвав пожар в салоне. Через три минуты лопнул штуртрос. Более часа, пока производились исправления повреждения, командир продолжал бой, управлясь машинами. Второй снаряд ударил в подводную часть, но попал в броневой пояс и разрушений не произвел, а третий, разорвавшись на правом шкафуте произвел незначительные разрушения, но убил одного матроса и ранил пятерых. На русских миноносцах потерь не было. Ведя бой на отходе, два миноносца и канлодка уходили от пролива. Огонь велся столь интенсивно, что на «Грозящем» даже просела палуба в районе орудий. Однако помощь уже неслась к проливу на всех парах.

В 17.30 в бой вступил подошедший эсминец «Десна», артиллеристы которого с третьего залпа добившись нескольких попаданий в головной миноносец противника. Вскоре к месту боя на полной скорости подошел 1 дивизион эсминцев капитана 2 ранга состоявший из эсминцев «Новик», «Забияка», «Изяслав» и «Гром».

Теперь уже для немцев начался ад кромешный. Нервы у их командира не выдержали и шесть малых миноносцев II флотилии Розенберга, не дойдя до своей цели - Малого Зунда, повернули обратно. Эсминцы XIII флотилии Гейнриха, прикрывая отход, сами отошли в сторону Соэлазунда. Русские их не преследовали. Однако и немцы, опасаясь ночных атак, вывели все свои корабли за пролив - в открытое море. Таким образом, пролив Соэлазунд на эту ночь остался водой ничейной. На сим, и закончился первый день боев за пролив и плес. Не пропустив противника, русские получили возможность наглухо закупорить пролив, но они этого не сделали.

ДЕНЬ ВТОРОЙ, 13 октября (30 сентября по старому стилю). Соотношение сил у пролива Соэлазунд несколько изменилось. Ушел в базу, вынужденно зайдя в бухту Тага лахт, чтобы не утонуть на переходе, дредноут «Байерн». Лишившись столь сильного суфлера, германские эсминцы и тральщики особой активности не проявляли. Создавалось впечатление, что они лишь охраняют пролив на случай прорыва русских легких сил в море. На самом деле их тральщики готовили фарватер от бухты Тага лахт к Соэлазунду для прохода другого линкора.

Русские оставили в районе пролива на плесе шесть эсминцев типа «Новик», которые, разделившись на три группы, вели наблюдение за немцами. В одну из этих групп, вместе с самим «Новиком», входил эсминец «Гром». Использую большую, чем у немцев дальность стрельбы орудий, дежурные эсминцы пресекли несколько попыток тральщиков противника войти в пролив. К полудню спустился сплошной туман, а к концу дня погода стала портиться весьма стремительно. Противники полностью потеряли друг друга из вида.

Это было как раз то, что очень ожидал русский командующий. Контр-адмирал отдал приказ, суть которого сводилась к следующему - в соответствии с планом, воспользовавшись ненастной погодой, закупорить пролив Соэлазунд. План предусматривал затопление на фарватере транспорта «Латвия» и постановку непосредственно в проливе мин с заградителя «Припять». Получив приказ адмирала, корабли вышли на плес, но тут произошли события, в корне изменившие весь ход борьбы за пролив. Судовой комитет «Припяти» отказался выполнить приказ командира о ночной минной постановке под носом у противника без кораблей обеспечения. Хотя именно для обеспечения этой постановки с вечера в районе Соэлазунда находился дивизион эсминцев капитана 2 ранга («Победитель», «Забияка», «Константин» и «Гром»). Эсминцы эти заночевали у мыса Сетнина и стояли на якорях, в ожидании заградителя. Командир «Припяти» старший лейтенант пытался уговорить экипаж, но безуспешно - революционные матросы отказались воевать. Вот как он (со слов Панцержанского) высказывался о своей команде: «...Десяток моих молодцов следовало бы вздернуть на рее, если бы революция не освободила их от этой печальной участи. Я имел предписание уже в истекшую ночь поставить заграждения, но моя доблестная команда, узнав о цели похода, устроила общее собрание, на котором наотрез отказалась идти на постановку. На их взгляд, видите ли, операция представляла слишком много риска. Ерунда, вранье. Они не трусы, а просто шпана. Так и сказал им. Смеются, а комитет бездействует, идя, как и все прочие, на поводу у нескольких негодяев. Это не матросы, а б...и. ...Все пробовал. Унизился до упрашивания - какой черт! Вожжа под хвост попала. Точно подменил их кто-то. Не желаем - и баста! А сами задувают в очкоПриходила даже мысль пустить себе пулю в лоб Думал не переживу этого позора. Но на утро смилостивились - видно совесть заела. Идет, говорят, Сергей Иванович, была не была, на вашу ответственность...». Моряки одумались, но днем, под носом у неприятеля ставить мины не имело смысла. Нужна была скрытность, а ее могла обеспечить лишь ночь следующая. Необходимо было удержать пролив еще один день.

Второй срыв произошел с обеспечением затопления транспорта «Латвия». Слабосильный буксир не смог дотянуть транспорт до стратегического фарватера. В Соэлазунд он так и не попал, а оказался на мели вдали от намеченного места затопления. Все попытки стянуть его с мели оказались безуспешными.

И на вторую ночь Соэлазунд остался не загражденным.

ДЕНЬ ТРЕТИЙ -по ст. ст.) октября. С рассветом, дежуривший у пролива, дивизион русских эсминцев снялся с якорей и подошел ближе к противнику, в то время как крейсер и эсминцы, по ту сторону, не проявляли своих намерений и стояли на якорях. Сделав несколько галсов, дивизион Пилсудского также стал на якоря на меридиане мыса Памерорт. При этом наблюдатели на кораблях безотрывно вели наблюдение за германским отрядом, но главный враг пришел совсем с другой стороны.

На «Громе», навылет прошитом

По протраленному заранее фарватеру, из-за мыса Памерорт, показался, идущий на полной скорости, линкор «Кайзер». Русские эсминцы начали сниматься с якорей, но было слишком поздно. Берег острова Эзель был в руках противника и где-то там, на сигнальной станции, сидел корректировочный пост линкора. Первый залп с «Кайзера», по практически неподвижным эсминцам, с дистанции 110 кабельтов, лег с недолетом. Второй - с перелетом. Это была роковая для «Грома» вилка.

Все, кто находился на палубе эсминца, поняли куда попадет следующий залп, и в тот же миг корпус корабля сильно тряхнуло. Огромный 305-миллиметровый снаряд, способный разрушить даже броню такой же толщины, прошил корабль. Он, как в масло, вошел в правый борт «Грома» чуть выше ватерлинии, пролетел через правое (носовое) турбинное отделение, перебив паропроводы левого (кормового) турбинного отделения и разворотив главную паровую магистраль кормового котельного отделения, а следом и днище корабля. Все эти конструкции он крушил не взорвавшись, взрыв последовал лишь после удара о морское дно. Столб воды, ила и пара поднялся над кораблем. Турбинное отделение заполнилось водой - остановилась одна турбина, корабль накренился, но остался на плаву. Как только из поврежденных паровых магистралей левой турбины стравился пар, стала и она и только двигаясь по инерции «Гром» смог выйти из-под обстрела - его скрыл мыс.

Уцелевшие эсминцы дали ход, а на поврежденном - началась борьба за живучесть. По приказу командира , экипаж быстро завел пластырь на подводную пробоину, но поступление воды не прекратилось. Все усилия машинной команды, при непосредственном участии инженеров-механиков Розанова, Малышева, Грум-Гржимайло, пытавшейся осушить затопленное отделение, перепуском воды в исправное котельное, а оттуда - за борт, были тщетны. Попытка дать ход так же не к чему не привела - клапан главного паропровода находился в затопленном отделении. Оставалось ждать помощи от своих кораблей. «Победитель» попытался закрыть дымзавесой, но неудачно. Настоящая помощь появилась в облике канлодки «Храбрый». Пришедшая не так давно из Ирбенского пролива, канонерка поспешила к «Грому». Матросы подали швартовы, а также присоединили и запустили водоотливные средства канонерки на удаление воды из отсеков эсминца. Как бы взяв раненого товарища под руку, канонерка стала отводить поврежденный эсминец дальше от пролива, но буксировка таким способом происходила черепашьим ходом - со скоростью всего 3 - 4 узла.

Во всех событиях, происшедших ранее, не слова не было сказано о старшем офицере «Грома», но и не могло бать сказано - его просто не было на корабле. Он поднялся на борт навылет прошитого «Грома» только вскоре после начала буксировки. Дело в том, что корабль столь срочно ушел на плес, что оставил бывшего на берегу по делам службы своего «старшого». мог спокойно дожидаться возвращения своего эсминца на штабном корабле, но он решил догонять корабль на катере с «Победителя». Поднявшись на борт своего корабля и оценив обстановку, старший офицер включился в борьбу за его спасение. Не может быть точнее описания боя, чем свидетельства одного из его участников. Обратимся же к ним.

«...Первым делом приказываю снабдить катер горючим. Затем набрасываюсь на вышедших встретить меня механика и окружающую команду: Что случилось?

- Гостинец от линкора «Кайзер». Шальной снаряд третьего залпа угодил в правый борт, немного выше ватерлинии, вышел через правую машину, повредил паропровод левой, главную паровую магистраль кормовой кочегарки и, не разорвавшись, пронзив миноносец, как сардинную коробку, ушел в воду. Два обваренных кочегара выбросились за борт и утонули, один из менее обваренных остался на миноносце.

Легко отделались. Разорвись снаряд - не пришлось бы сейчас разгуливать на нем: миноносец, конечно, пошел бы к центру земли.

Спешу на мостик к командиру. Последний, судя по лицу, здорово обескуражен происшедшим. Еще бы! Вот как, по его словам, происходило дело.

- Дивизион утром подошел к Соэлазунду, - начал свой рассказ командир, - для наблюдения за проходом. По ту сторону пролива обнаружен трехтрубный крейсер типа «Аугсбург» и несколько миноносцев стоявших, по-видимому на якоре. Повертевшись немного примерно на меридиане мыса Факерорт, стали на якорь, имея его почти на панере. Вряд ли это следовало делать, но факт остается фактом. Корабль был изготовлен к бою, неслась ходовая вахта. Все время измеряли дистанцию до супостата, наблюдали пеленг - никакого движения. Стоят как вкопанные. Но немцы не хлопали. Крейсер, не имея возможности достать нас своей артиллерией, очевидно, вызвал на подмогу линейный корабль. И действительно около четырнадцати часов дня, примерно с час тому назад, из-за мыса Пакерорт показался здоровенный дядя типа «Кайзер» и, недолго думая, открыл по нам огонь с дистанции сто десять кабельтовых - главной артиллерией. Думать долго некогда. Взвился сигнал «сняться с якоря». Но и без этого мы уже удирали. Первый залп - на недолете. Фонтаны выше мачт. Стал якорь - даю ход. Из-за течения нос смотрит не по ветру, а по равнодействующей - примерно на юго-запад, то есть на противника. Приходиться разворачиваться влево. Второй залп - перелетный. Нос уже покатился. Снова яркие языки оранжевого пламени лизнули темный фон горизонта - третий залп. Куда ляжет? Миноносец энергично катится. Скорей бы уйти из этой проклятой, кажущейся вечной циркуляции. Не успел это подумать, как страшной силы удар потряс весь миноносец.

Готово, мелькнуло, получил. Сейчас взрыв. Грохот чего-то падающего, свист пара, но взрыва нет. Меня бросило и ударило о нактоуз компаса - еле удержался на ногах. Многие попадали. Сорвало некоторые приборы. «Одерживай!» - приказываю. «Руль не действует», - докладывает мне старшина.

Поднят сигнал «Не могу управляться». Стопорю правую машину, чтобы не проциркулировать больше, чем следует, ответа по телеграфу не получаю. Что за дьявол!

Посыпались доклады: пробоина выше ватерлинии; руль заклинило; правая машина разбита; кормовая кочегарка повреждена; лопнула главная паровая магистраль; обе машины бездействуют.

Немцы, сделав гадкое дело, прекратили стрельбу. «Победитель», видя наше бедственное положение, погнался закрыть нас дымовой завесой, но неудачно. «Храбрый» направился к нам. По семафору начальник дивизиона приказал ему взять нас на буксир. Мы тем временем уже подводили пластырь.

Спустя немного времени старший механик лично доложил, что, так как во всех котлах нарушилось питание, пришлось срочно прекращать пары. Главные и вспомогательные механизмы обречены на бездействие. Экая досада! Подошел «Храбрый» и, точно под руку, взял на бортовой буксир. Вода через разорванное днище наполняла машинное отделение. Так как отливные средства на миноносце бездействовали, «Храбрый», отшвартовавшись, немедленно приступил к откачке воды своими помпами. Пластырь был уже заведен. Мы продвигались со скоростью трех - четырех узлов. Но не успели пройти кабельтовых пять - шесть, как «Кайзер», зашедший за мыс Памерорт, снова открыл огонь. Миноносец «Константин» под командованием бравого и жизнерадостного капитана 2 ранга Делло по собственной инициативе бросается между всплесками и нами и закрывает нас превосходной дымовой завесой рискуя попасть под огонь. Отличный маневр! «Кайзер» сразу же прекращает стрельбу. Миноносцы под впечатлением происшедшего отошли от Соэло миль на десять при горизонте шесть-семь миль, потеряв, таким образом, наблюдение за неприятелем. Мы же, как видите, продолжаем шлепать на восток, - закончил командир свой рассказ.

«Обидно, - подумал я, - но делать нечего!»

Вступив в свои обязанности, я пошел осмотреть надежность крепления пластыря и буксирных концов. Пластырь на пробоине правого борта плотно прилегал, хорошо притянутый к боту добавочными концами. Правильность положения второго пластыря на выходном отверстии внушало некоторое подозрение, но менять его нечего было и думать. Работа требовала водолазов, а при буксировке борт о борт была просто немыслима. Ограничился распоряжением подать на «Храбрый» добавочный стальной перлинь, так как заведенные даже при этом ходу были опасно туго выдраены. Осмотрел переборки машинного отделения. Кормовая - держала хорошо. Но соседняя с кочегарным отделением, видимо была нарушена - вода просачивалась. Приказал на это место подложить промасленную пластырную подушку, подперев ее заклиненным бревном. Течь прекратилась.

Быстро покончив с этим делом и намереваясь приступить к исправлению аварии рулевого устройства, вышел на верхнюю палубу. Как раз в это время за кормой у нас послышалась частая артиллеристская канонада. Прошел на мостик, чтобы выяснить обстановку. Горизонт стал еще более мглистым. Время 15 часов 10 минут. Из мглы вынырнули наши миноносцы и, следуя в строе фронта, от кого-то бешено отстреливаются из кормовых орудий. Противника не видно. Отход происходит на хорошем ходу. На темном фоне белыми пятнами выделяются буруны. Очевидно, кто-то их преследует, прорвавшись через пролив Соэло...»

Здесь следует сделать небольшое уточнение. Увлекшись прикрытием «Грома», русские эсминцы отошли от пролива и, тем самым, оставили Соэлазунд без контроля. Этого только и ждали вражеские легкие силы, которые выстроившись в кильватерную колонну, устремились в пролив. Только природа смогла остановить часть из них - эсминец «G-101» сел на мель, еще три эсминца повредили винты. Оставшиеся в строю вражеские эсминцы ворвались на плес и только после этого им навстречу поспешили три эсминца дивизиона капитана 2 ранга . Соотношение было явно не в пользу русских, а маневрировать на больших скоростях им приходилось в ограниченном пространстве плеса, совсем рядом с буксируемым «Громом».

«...Пробили боевую тревогу и подняли стеньговые флаги.

«Храбрый» стал постепенно увеличивать ход. Вряд ли это имело смысл делать, концы и без того выдраены, как струны. «Победитель», «Константин» и «Забияка» все ближе и ближе, следуя большим ходом параллельным с нами курсом. Стрельба прекратилась. Видимо потеряна цель. «Забияка», ближайший к нам миноносец со сбитым уже кормовым орудием, как-то нелепо склонившимся набок, проходит от нас на расстоянии не более четырех кабельтовых, таща за собой, как и прочие миноносцы, большую волну. Обычная картина при большом ходе на мелководье. Но это обстоятельство имело для нас роковое значение. Начальник дивизиона, увлекшись наблюдением за неприятелем, упустил из вида нас, грешных калек. Урок, данный «Победителю» на Куйвастском рейде с объявлением ему неудовольствия за большой ход, был им забыт. Оторвавшись от противника, нечего было уж так торопиться на восток. А мы? Заинтересованные причинами поспешности миноносцев, мы тоже сваляли дурака, забыв про спасительный сигнал «Мыслите» («меньше ход»). И вот результаты: волна, гигантским валом стремительно ползет к нам и с силой подхватывает корабль. А дальше? Дальше - как положено в таких случаях...

Сначала с треском лопнул один стальной конец, за ним другой, третий, четвертый... Точно гнилые нитки. Мы разъединились. «Храбрый» увалился в левую сторону, а «Гром» продолжал еще некоторое время идти по инерции, затем, слегка уклонившись вправо, остановился как вкопанный.

Почти одновременно с этим из мглы показались виновники торжества. Вынырнул один неприятельский миноносец, затем другой, третий..., девятый..., четырнадцатый... Артиллерист дает установки, но стрелять пока не можем. Из-за дыма комендоры не разбирают цели. Немного спустя обнаруживаем другую колонну миноносцев - северную, так же шедшую в строе кильватера. Итак, немцы, заметив с нашей стороны замешательство в связи с попаданием «Кайзера» в «Гром» и совершенно правильно оценив обстановку, воспользовались нашей оплошностью - отходом наших миноносцев на восток - и бросились в атаку. Беспрепятственно форсировав канал, свободно выйдя на плес (вот когда пригодилось бы заграждение, от постановки которого отказалась команда «Припяти»!), развернулась в две колонны с целью охвата нас с двух сторон - клещами. Головные миноносцы южной колонны открыли огонь.

Взглянул на часы. 15 часов 20 минут. Итак, бой начался.

На «Победителе» взвился сигнал: «Быть в строе кильватера». Мы отрепетировали, хотя это имело такой же смысл, как безногому примерять сапоги. Миноносец целиком был предоставлен на волю волн и ветра.

Следуя движению «Победителя», прочие наши миноносцы легли на кормовой курсовой угол и открыли огонь, пристрелявшись по головным кораблям южной колонны. Почти одновременно «Храбрый» начал стрельбу по северной колонне. Мы находились ближе всего к противнику. Достаточно было простого взгляда, чтобы убедиться в пикантности нашего положения. Немцы, пренебрегая в этом случае элементарными требованиями здравого смысла, сосредоточили весь свой огонь на уже подбитом, стоящем без движения миноносце, вместо того, чтобы, возложить задачу «угробления» нас на один-два своих корабля, всю силу огня направить в первую очередь на живого противника. Но нам от их ошибки не легче.

- Кажется, на этот раз ущучили - тихо сказал мне командир, когда появился на мостике, управившись с уборкой концов, болтавшихся за бортом после разлучения нас с «Храбрым».

Действительно обстановка представлялась довольно безнадежной. Миноносец стоял почти без движения, слегка подталкиваемый и разворачиваемый слабым ветром и волной. Немцы приближались с двух сторон, открыв бешеную канонаду по одинокому кораблю. Хотя бы один узел хода, хотя бы пол или четверть. Это было бы все-таки какое-то движение вперед. А теперь?

Наводчики, словно пиявки, впились в противника глазами. Остальная прислуга тоже застыла в ожидании сигнала «открыть огонь». Этому все еще мешает дым, скрывающий цель от глаз наводчиков. Томительно тянуться секунды. А, наконец-то! Ревун - и грянул наш первый залп. За ним другой, третий. Вокруг нас фонтаны поднимаемой всплесками воды. Увлечение немцев легкой добычей в первые минуты не дает больших плодов - снаряды летят мимо. Но вот начались попадания. Почувствовав их, часть машинной команды, бывшей не у дел и стоявшей с левой стороны под рострами, занервничала, а когда снаряд разорвался невдалеке - бросилась к шлюпкам левого борта.

Поспешил туда, чтобы потушить начавшуюся панику. Оказавшись на рострах, я увидел следующую картину. Человек 25-30 находились уже в шестерке, вываленной за борт, но висевшей еще на талях. Два-три человека из находившихся на рострах пытались приподнять второй моторный катер, стоявший на блоках, и какими-то судьбами зажавший лопарь шестерки, не позволяя ее спустить. Один человек стоял на носовых талях, держа в руках пропущенный через утку носовой лопарь. Со шлюпки шел галдеж и крик: «Трави, трави!». Вижу - дело дрянь! Начинается нечто похожее на панику. Надо гасить. Кричу в рупор: «Эй товарищи! Куда вы, к дьяволу, торопитесь? Смотрите, что делается вокруг, а у нас спокойно». На секунду шум умолк. Многие с беспокойством взглянули на взбудораженное всплесками снарядов море. Заколебались. А затем снова: «Трави, трави!». Но это сделать не так просто. Чувствую, что миноносец только бы выиграл, если бы удалось избавиться от этой компании - все больше ученики, публика не бывалая еще, не обстрелянная. Опять кричу им: «Шестерку спустить нельзя. Помогите освободить лопарь - заело. А там путешествуйте на здоровье, коли охота погибнуть!». Подействовало. Но только ребята собрались вылезать обратно, как вдруг невдалеке разорвался снаряд - ударило в носовую трубу. Парень, стоявший на носовом лопаре, то ли оглушенный взрывом, то ли слегка подраненный, выпустил из рук лопарь, и вмиг сверх меры нагруженная шестерка, клюнув носом, повисла на попа, удерживаемая лишь кормовыми талями. Публика, как горох из распоротого мешка, посыпалась вводу, и только небольшая горсточка удерживалась за банки, продолжала вопить: «Трави!». Размышлять было некогда. Выхватив финский нож, с которым никогда не расставался, крикнув: «Пал-лунд-ра!» - перерезал лопарь. Шлюпка тяжело метнулась вниз и, ткнувшись носом, захлебнулась.

Пятерых мореплавателей успели подобрать обратно на корабль, остальные предпочли искать спасения на полузатонувшей шлюпке. Вряд ли, однако, они чувствовали себя отменно. Мокрые, озябшие, с остервенением отливая воду снятыми с себя форменками и фуражками, поглядывали они на миноносец, медленно удалявшийся от них, слегка погоняемый ветром. Все эти путешественники позже попали немцам в плен. По словам одного из участников этого эпизода, немцы отнеслись к ним с исключительным вниманием и теплотой. Переодели в сухое, согрели, накормили. Чтобы подбодрить угнетенных духом пленников, хлопали по плечу со словами «Браво «Гром»!». Вид миноносца, стоявшего без движения, смертельно раненного в самое сердце, очевидно, произвел на них отличное впечатление. Свои чувства немцы и старались передать, как умели, той части его экипажа, поведение которой, к глубокому сожалению, менее всего заслуживает одобрения.

Между тем бой становился все более интенсивным. «Победитель», «Константин», «Забияка» как ужи вертелись, отстреливаясь от наседавшего противника, который наконец рассредоточил свой огонь. Большая часть миноносцев южной группы с остервенением набросилась на три наших. Головные корабли северной группы продолжали бой с «Храбрым». Концевые же миноносцы обеих колонн сосредоточили всю силу своего огня на нас. Распределение труда, «нот» в бою - черт бы его драл! Море вокруг нас кипело от всплесков. Приходилось лишь удивляться, что в этих условиях попадания в миноносец были сравнительно редки, а если и были, то в большинстве случаев не причиняли особого вреда: очень много снарядов не рвалось. Ударит, словно молотом, а в результате дырка или сшибет что-нибудь - и все. Вода, между тем, постепенно прибывала. Крен медленно, но верно увеличивался на левый борт. Осколком снаряда пробило нефтяной бак над камбузом, и нефть, загоревшись, огненной струйкой медленно стекала вниз, расползаясь по железной палубе левого борта.

Бросились тушить горевшую нефть. Огонь очень быстро удалось сбить огнетушителями и матами. Кстати нефть перестала течь, видимо, осколок попал в верхнюю часть бака. Однако оттуда вырвались клубы черного дыма. Не обращаем внимания, так как это, к сожалению, никому и ничему не мешает. Будь ветер несколько посвежее и несколько иного направления, валивший дым мог даже служить для нас защитой, прикрытием, хотя бы от одной группы противника.

Только мы покончили с этим делом, как снаряд, щелкнув у грот-мачты и очень эффективно разорвавшись, осыпал осколками кормовой плутонг. Стеньга с антенной загремели вниз. Вместе с боцманом поспешил туда, но по дороге чуть было не сыграл за борт. Разлившаяся нефть превратила железную палубу в отличнейший каток, а крен делал ее аттракционом, на котором даже цирковой артист мог сломать себе шею. Нелепый случай, который мог мне дорого обойтись, если бы не штормовой леер, за который я вовремя ухватился. Сильный удар голенью о какой-то железный выступ был возмездием за мою неловкость и непредусмотрительность: пожалуй имело бы смысл посыпать палубу песком. Эта мера значительно облегчила бы всякие передвижения в бою - переноску раненных, переброску аварийной и спасательных партий и т. п. и исключила бы несколько контузий, полученных командой. Леер леером, а кроме того, и песок.

Выругавшись и встряхнувшись, побежал дальше, чтобы навести порядок в корме. Весь кормовой плутонг замолчал. У орудия №2 - плутонговый командир мичман Тихомиров вместе с комендорами возится над исправлением аварии. Не помню точно, последним ли снарядом, ударившим в мачту, или снарядом разорвавшимся под кормовым мостиком, заклинило орудие. Осколком разбило червяк горизонтального наведения и вырвало часть шестеренки. Убедившись в безнадежности положения орудия, отослал всю прислугу к орудиям №3 и №4, откуда уже тащили раненных.

Мимо меня провели, бережно поддерживая, наводчика орудия №3 с оторванной до плеча левой рукой, направляясь на перевязочный пункт в кают-компанию. Кровь лила ручьем, куски мяса и костей нелепо болтались, вылезая из плеча. Скользнул по мне скорбно-недоуменным взглядом, временами издавая стоны.

- Ну, ничего. Держись, брат. Все будет хорошо, - бросил я ему на ходу, а сам подумал: «Хорошего-то мало». Боцман, который проскочил вперед, не задерживаясь у орудий №2, уже наводил порядок на корме. Уложили на носилки и понесли еще двух тяжело раненных. Я застал момент когда убитых укладывали под мостиком и накрывали чехлами. У орудия №3 было пусто, нелепо и сиротливо торчало задранное кверху дуло пушки, точно призывая всех в свидетели, что она благородно и до последней минуты выполняла свой долг, пока ее не покинули. Прислуга орудия вся вышла из строя, но сама пушка оказалась в полной исправности. К ней бросились комендоры орудия №2, и через минуту она уже заработала в паре с носовой, которая продолжала стрелять.

У орудия №4 все остались живы и невредимы, но осколком повредило сектор вертикального наведения. Малюсенький паршивый осколок, а сколько может в бою причинить неприятностей! У орудия копошились комендоры и два старшины машиниста, которые работали пилой. Однако дело это пришлось им вскоре бросить. Следующим снарядом, неразорвавшимся, свернуло компрессор.

Боцман и трюмный ведерками окатили палубу, смывая кровь и застрявшие у минных рейс куски человеческого мяса. После этого сразу как-то легче на душе. Но ненадолго.

С кормового поста доложили о пожаре в кают-компании. Кто пустил эту утку - неизвестно, в действительности же, когда мы туда прибежали, никакого пожара не было. Просто неразорвавшийся снаряд ударил о борт и завалил внутрь кусок обшивки, произведя еще кое-какие мелкие разрушения. Когда мы с боцманом и еще несколькими людьми бросились с кормы на нос, то пробегая по рострам, обратили внимание на группу, которая копошилась возле иллюминаторов бортовой надстройки, где помещалась кладовая.

- Что вы тут делаете?

- Гуси...

- Ну и черт с ними!

- Страдают, надо вызволить. Кладовая закрыта, а ключей нет - у кока.

Вот так клюква! Тут все летит, трещит, столпотворение вавилонское, а они, видите ли, за гусей мучаются. Подлинно, от трагического до смешного один шаг.

Кто-то из присутствующих запустил руку в иллюминатор, под гусиный гогот стараясь поймать пернатых пассажиров, доставшихся нам в подарок от одной из Эзельских батарей во время последней стоянки в Аренсбурге.

Люди, сами обреченные на смерть, спасают гусей! Психологу есть над чем призадуматься, ну а нам некогда, мы побежали дальше. В кают-компании боевые крышки иллюминаторов отдраены и слабый свет освещает перевязочный пункт. Фельдшер с санитаром, оба изрядно перемазанные в крови, хлопочут возле раненных, которые при каждом орудийном выстреле вздрагивают и стонут. Фельдшер просит убрать раненных на палубу. Здесь невозможно их держать, да и работать трудно. Соглашаюсь. Боцман бросается за людьми. Действительно, расположение перевязочного пункта под грохочущим орудием крайне неудачно. Но это лучшее место на миноносце. Раненные эвакуированы и уложены на верхней палубе у переборки впереди первого торпедного аппарата. Их вид как бы символизирует, что на миру и смерть красна.

Подымаюсь на мостик. По пути узнаю, что разбило радиорубку. Радисты целы, так как были в это время заняты исправлением боевой антенны, находились вне поста. Повезло. Надолго ли?

На мостике все относительно спокойно. Командир без фуражки - ее унесло вместе с частью мостичного парусинового обвеса, срезанного словно ножом, - покуривает папиросу, глядя в бинокль в сторону наших миноносцев. Штурман мичман Блинов, вечно жизнерадостный, с блестящими черными, как сливы, глазами, метнув короткой улыбкой в мою сторону, углубляется в запись моментов боя, держа перед собой записную книжку.

Сигнальщики - о, это прекрасные матросы! Их спокойные, энергичные обветренные лица, все их четкие, быстрые, ловкие движения навсегда останутся у меня в памяти. Как будто на учении они продолжают репетировать сигналы своего флагмана, громко докладывая об их значении и обо всем, что замечают. А видят они все - и маневрирование наших миноносцев, и противника, И «Храброго», и дымы на горизонте - ничего не ускользает от их опытных глаз. Прекрасная школа, выучку которой ничем нельзя сломить.

Но особенно колоритна среди этой группы фигура артиллериста , энергичный, спокойный профиль которого резко выделяется на фоне неба. Не отрывая бинокля от глаз, этот бравый парень со свойственным ему одному спокойствием продолжает управлять огнем своей уже немногочисленной артиллерии. Носовая пушка вышла из угла обстрела - стреляет только одно кормовое орудие. Четко и громко раздаются его приказания в центральный пост: «Два с половиной больше. Два вправо. Залп!». И так же отчетливо и столь же внушительно репетует его слова гальваффер, посылая приказания к орудиям. Как будто ничего не произошло, словно стреляют по щиту.

Взглянул вниз, на бак. У носового орудия комендоры, переведя пушку на левый борт, застыли в ожидании удобного момента для возобновления стрельбы по другой группе противника. Нос корабля медленно уваливается ветром влево. Прислуга подачи выбрасывает за борт стреляные гильзы, очищая палубу от лишнего хлама. Чувствую свое полное бессилие, чтобы описать доблестное поведение комендоров и прислуги артиллерии в эти тяжелые для корабля минуты. Они дрались упорно, внешне оставаясь совершенно равнодушными к трагической судьбе своего миноносца, обуреваемые лишь одним стремлением - как можно дороже продать его жизнь.

Впрочем, одни ли они заслуживают столь слабо выраженной похвалы? И торпедисты, продолжавшие твердо стоять на своих постах, несмотря на полную безнадежность использовать свое оружие ввиду большого крена миноносца. Чтобы не увеличивать опасность взрыва резервуаров в случае попадания в аппарат, воздух уже был стравлен - торпеды перестали быть торпедами (выделено мной - И. А.). Но прислуга аппаратов продолжала стоять на своих постах, ожидая приказаний и для голосовой передачи с носа на корму.

А машинисты, исправлявшие повреждения у орудий? И не вина прочих, толпившихся на верхней палубе под рострами, что случай, проклятый случай, лишил их возможности доказать свою устойчивость в бою возле машин и кочегарок. Среди них старший механик Розанов, рядом с ним его помощник Малышев, измазанный, как дьявол, протирая пенсне, выслушивал подошедшего к нему старшину. Трюмный механик Грум-Гржимайло, которому также делать было нечего, который был уверен, как он говорил, что миноносец и без его помощи пойдет ко дну, бродил по верхней палубе с улыбкой, чтобы хоть чем-нибудь заняться, щелкал своим фотоаппаратом, прицеливаясь то в противника, то в отдельные группы команды. Этот милый человек, сам того не сознавая, делал, по существу большое дело: вид улыбающегося фотографа невольно бодрил команду, позировавшую ему и наблюдавшую эти сценки. Да, он был прав, этот боевой фотограф. Его аппарат все еще жил, в то время как трюмная система уже почивала мертвым сном. Имело ли смысл и возможно ли было в нашем положении бороться с пробоинами и креном? Никакого. Да и как это сделать? Механические отливные средства бездействовали, ручные были бесцельны. Откачивать помещения, которые скоро придется, очевидно, топить, которые заполняются без постороннего вмешательства, имело так же мало смысла, как и таскать камни на высокую гору, чтобы затем их снова оттуда сбрасывать. Это был бы своего рода сизифов труд, бессмысленность которого понималась всеми без слов.

В корме взрыв снаряда. Внезапно смолкает кормовое орудие, выстрелы которого бодрили, где-то в глубине души вызывая надежду, что еще не все потеряно.

- Узнайте, что случилось, - приказывает командир. Пауза.

- Плутонговый командир сам идет на мостик, - докладывают из центрального поста. Действительно, балансируя, цепляясь за кормовой леер, быстро пробирается мичман Тихомиров. Спускаюсь к нему навстречу. И только я ступил на палубу, грянул выстрел. Снова заговорило носовое орудие.

Плутонговый командир докладывает, что разорвавшимся поблизости снарядом убило первого наводчика, двух из прислуги подачи легко ранило, комендора контузило. Сбит правый прицел, прицельные штанги погнуло. Кроме этого орудие не накатывается. Стрелять невозможно. Возвращаемся на мостик. Стреляет единственное из оставшихся в живых носовое орудие. Артиллерист, стоя на левом крыле, передает установку к нему непосредственно, так как прибегнуть сейчас к помощи центрального поста не имеет смысла. Дистанция до северной группы уменьшается: 47 кабельтовых, 45, 43. Все внимание приковано в эту сторону.

Но вот и апофеоз.

Шальной снаряд попадает в носовое орудие, не разорвавшись. Слышен резкий металлический удар, и одновременно над моей головой со свистом пролетает другой снаряд, сорвав фуражку. Ловлю себя на том, что голова под влиянием этой неблагозвучной мелодии пригибается книзу. А, черт!

Севастьянов бежит к орудию.

Между тем сигнальщики докладывают, что третий неприятельский миноносец южной колонны, запарив, вышел из строя. Уцелевшие комендоры во главе с артиллеристом некоторое время еще копошатся у носового орудия, но вскоре бросают его. Махнув рукой, Севастьянов возвращается на мостик. Комендоры стоят, с сожалением поглядывая на свое любимое детище, умолкнувшее навсегда.

- От погребов отойти!

Да там больше делать нечего.

- Пулеметы проверить, будем отбиваться если противник подойдет вплотную.

Наступила жуткая тишина, прерываемая гулом отдаленной канонады, резкими ударами снарядов, стонами раненых и шумом воды. Прошло всего несколько мгновений с момента, когда умолк наш последний выстрел, а кажется - целая вечность. Наступило тяжелое оцепенение и какое-то безразличие. Скорее бы, что ли, кончить эту волынку! Во сне бывает иногда: видишь как на тебя надвигается какая-то беда, бесформенная, безобразная, хочешь отвратить эту опасность, бежать, а сам скован по рукам и ногам, хочешь крикнуть, а голос не появляется. Какой-то столбняк сковал все тело. Нечто подобное пережили многие из нас в эти тяжелые минуты. Но не страх перед неизбежным концом, а какое-то особенное чувство беспомощности и безразличия.

- Попросите старшего механика на мостик, - приказал командир.

- Есть, - отвечаю и в мегафон передаю приказание командира. Видно было как столпившаяся внизу команда надела спасательные пояса. Начальствующий состав и несколько матросов поясов так и не надел. Ложный стыд. В некоторых иностранных флотах их надевают по боевой тревоге.

- Как вода? - спросил командир быстро появившегося на мостике механика.

- Прибывает. Затоплены уже обе машины кормовая кочегарка. Вода начинает просачиваться в соседние отсеки.

- Хорошо.

В сущности говоря во всем этом было мало хорошего, если не считать, что каждый лишний фут осадки приближал нас к цели нашего путешествия.

Этот вертикальный маршрут был для корабля довольно необычен. Но разве «Гром» походил сейчас на корабль? Банка с нефтью, стальная коробка переставшая быть даже артиллерийской платформой на плаву, превратившаяся в щит, по которому, как в бубен, могли колотить немцы уже без всякого для себя ущерба.

Но в этот момент, когда, казалось бы, всякая надежда на спасение была потеряна, когда миноносец, объятый дымом, беспомощно склонившись набок, доживал свои последние минуты, в это время сигнальный унтер-офицер громко доложил:

- «Храбрый» идет на нас.

Действительно, продолжая стрельбу всем правым бортом по замедлившей ход северной колонне, «Храбрый», подымая бурун, приближался к «Грому».

Не хотелось верить, что он решился на этот маневр ради нашего спасения. Тянуться минута за минутой - «Храбрый» продолжает идти тем же курсом.

Неужели он на самом деле рискнет подойти к нам? Вот уже отчетливо различаются действия прислуги у орудий, видны люди на мостике. Нас разделяют всего каких-нибудь три-четыре кабельтовых, а «Храбрый» продолжает переть не уменьшая хода. Сомнений быть не могло. Какого черта лезть в этот ад, если у него нет намерения снять команду? Немного не доходя, нос его покатился вправо. Стопорит машину. В рупор кто-то кричит «приготовьтесь» или «приготовьте» - из-за свиста пара не расслышать.

Вся бывшая наверху команда сгрудилась на левом борту - на полубаке и внизу у первого аппарата. Несколько человек не выдержали и бросились в воду. Но до них не было дела. Взгляд прикован к «Храброму». Еще мгновение - и сильный удар левой скулой позади первого аппарата. Миноносец вздрогнул и покачнулся. Снизу из воды послышался душераздирающий крик, а затем неприятный хруст - и все кончено. Это в лепешку были смяты люди, бросившиеся в воду навстречу «Храброму». Глянул вниз, и увидел, что спасать там больше некого - окрашенная в красный цвет вода говорила о судьбе этих несчастных.

- Полный назад!

«Храбрый» медленно пополз по борту и остановился. Стрельба на нем не прекращалась.

- Раненные, вперед! - летит приказание с нашего мостика.

- Готово!

Вслед и одновременно с ними попрыгала остальная команда. «Храбрый» уже дал ход и, еще раз толкнув миноносец, отошел от него.

Это был прекрасный, незабываемый маневр. Мы невольно замахали ему вслед фуражками.

Миноносец опустел.

Остался на нем командный состав - восемь человек - и десять матросов, в том числе все сигнальщики.

Почему мы, оставшиеся на корабле не последовали за всей командой? Не успели? Этого нельзя было сказать. Хотя «Храбрый» находился возле «Грома» всего каких-нибудь 30 секунд, но ведь переброситься на него было делом одного мгновения. Помешали нам? Никто из нас не делал ни каких попыток двинуться с места. В чем же дело? Геройство? Сомнительно. Просто неудобно было бежать с корабля - ведь он еще на плаву. Но двое из нас все же не выдерживают. Торпедист и боцман сходят с ума. Один дико захохотал и стал плясать на первом минном аппарате, а второй, взобравшись на ростры, пробовал спустить первый моторный катер, так же, как и вельбот, вдребезги разбитый. Если бы он и не был поврежден, то все же спустить катер в сторону, противоположную крену, даже при большом числе команды было делом достаточно безнадежным. Боцман это понимал лучше, чем кто-либо другой. Стали окликать обоих по фамилиям - никакого впечатления; даже не взглянув, они продолжали свое дело.

Между тем «Храбрый», отойдя от нас, стал описывать циркуляцию вправо. Это было совершенно естественно. Ему ничего другого не оставалось, как уходить от противника. Стрельба на нем временно прекратилась. Но, к нашему удивлению, «Храбрый» продолжал описывать циркуляцию. Мелькнула мысль: заклинило руль. Нет, все благополучно, корабль выровнялся и пошел прямо на «Гром». Неужели вторично подойдет?

Если это так, то третьего случая спастись, конечно не представиться. Все средства сопротивления уничтожены. Шлюпки перебиты. Крен увеличивается: «Храбрый», приставая, видимо, сорвал пластырь - и вода свободно хлынула внутрь миноносца. Оставаться на корабле было бесполезно и бессмысленно. Как бы подтверждение этого снова сильный удар в носовой части - весь залп угодил в кают-компанию, откуда через открытые двери коридора повалил густой дым, поднимаясь кверху и достигая мостика. На этот раз действительно начался пожар в кают-компании, но тушить его уже не пришлось.

- Впечатление такое, что делать нам здесь больше нечего, - проговорил командир.

- Жаль миноносца, но надо уходить.

Что можно было ему возразить? И мы молча согласились с ним.

- Где секретные книги и документы? - спросил я капитана.

- У меня в каюте. - И с этими словами он поспешно стал спускаться по трапу вниз и пропал в клубах дыма.

Когда командир, с трудом пробившись в свою ближайшую от входа каюту, вышел к нам с парусиновым портфелем под мышкой (жаль, что секреты перед боем не выносились на мостик), «Храбрый» был уже возле нас. Оттуда под призывное махание рук неслись неистовые крики нашей команды, столпившейся на полубаке.

- Спасайтесь! Спасайтесь!

Доблестный командир «Храброго» Рененкампф, застопорив машины; взял рупор и крикнул:

- Переходите на «Храбрый»!

Затем полный ход назад. Стоп. Толчок - и два корабля, так много пережившие в тот день, по-своему «нежно расцеловались», застыли друг возле друга, чтобы затем разойтись навсегда.

Думать было некогда. Сквозь дым, валивший из-под полубака «Грома», все оставшиеся перебросились через поручни. Командир на секунду замялся, а затем, махнув рукой, повинуясь крику «Скорей, скорей!», тоже перешел на «Храбрый». Последним, если не считать двух сумасшедших, которых, несмотря на попытки, так и не удалось стянуть с их мест (выделено мной - И. А.). Они бешено отбивались. «Храбрый» уже отходил от «Грома». Боцман в скором времени пропал за дымом, продолжавшим валить из средней части корабля, а торпедист, нелепо размахивая руками в сторону противника, все еще откалывал свой жуткий танец. Стеньговые флаги гордо реяли над тонущем миноносцем.

Ловко развернувшись, «Храбрый» лег на кормовой курсовой угол и снова открыл огонь. Дистанция до противника - кабельтовых 40, не больше.

Немцы, сначала как бы опешив от его дерзости, снова сосредоточили на нем бешеный огонь, оставив «Гром» в покое. Так, как наша команда путалась у всех под ногами, то по просьбе помощника командира «Храброго» я загнал всех наших в батарейную палубу левого подбойного борта и остался с ними...»

Прервем на время флагмана флота 1 ранга и представим еще один раз картину, которую видели матросы «Грома», бросая прощальный взгляд в сторону своего, только что покинутого корабля. А как известно последний взгляд, как и последняя фраза, запоминается лучше всего. То, что на корабле остался торпедист - видели все, но о том, что он был «не в себе» и о том, что торпедные аппараты были неспособны к действию - знали лишь офицеры. Происшедшее позже команда «Грома» знала лишь с чужих слов.

Подвиг команды «Храброго»

Старичок «Храбрый», выжимая все из своих машин, мчался на полной скорости, отстреливаясь от наседавшего противника. Вскорости канлодка добилась попадания в один из кораблей, но и сама получает два вражеских снаряда, разрыв которых повысил потери экипажа «Грома» еще на 11 человек, еще одно попадание и еще шестеро раненых. Казалось еще мгновение и «Храброму» будет уготована судьба «Грома». В этот момент, который раз за день, свой командирский талант показывает командир канонерской лодки фон Ренненкампф. И вновь слово .

« ...Но если выдерживает сталь, то нервы человеческие имеют предел для своего испытания. Стрельба «Храброго» начинает сбиваться. Залпы стали недружными. Почуяв опасность положения, командир приказывает играть «дробь» и «слушай все».

Стрельба обрывается. Люди, повинуясь сигналу, вслушиваются, притаив дыхание.

Громким, ровным и твердым голосом командир взывает к ним:

- Товарищи! От вашей меткой стрельбы зависит участь нашего славного корабля и честь нашего флота. Вы подбили только один неприятельский миноносец, этого мало. Бейте врага спокойно. К нам уже идут на помощь!

Снова пристрелка, но на этот раз, отличные дружные залпы.

Скомандовать «дробь», то есть временно приостановить стрельбу в момент, когда вокруг твориться ад, когда неприятель пристрелялся по кораблю, - маневр рискованный, свидетельствующий об исключительной выдержке командира, но блестящий по своим результатам.

Третьим удачным залпом «Храброго» был накрыт один из неприятельских миноносцев, пытавшийся подойти к тонущему «Грому». Огромный столб огня и дыма - и от этого смельчака не осталось и следа. Это произошло в 16 часов 15 минут...»

Вот и еще один этап будущей легенды - сотни глаз, созерцавшие скачущего на торпедном аппарате обреченного эсминца минера, наблюдали взрыв вражеского корабля, некоторые - даже его гибель. Храбрость командира «Храброго» - «золотопогонника», да еще и с немецкой фамилией, имевшего приставку «фон» совсем не вкладывалась в советскую концепцию героя-моряка-балтийца. Им нужен был герой-матрос.

Обратимся еще раз к германским источникам. Из них становиться ясно, что кораблей в тот день на плесе немцы не теряли! И еще - подошедший к тонущему «Грому», вражеский эсминец «В-98» получил повреждение от русского снаряда!

Итак с эсминца «В-98» на русский корабль перебрались офицер и пять матросов. Немцы в первую очередь подняли над ним свой флаг, вымпел и собрали некоторые трофеи (среди них, как утверждал фон Чишвиц, была карта минных полей в районе архипелага). Эта карта у немцев несомненно, к тому времени, уже была. Ее экземпляр попал к противнику в городе Аренсбурге, что на острове Эзель, где был штаб Свешникова. Приписывание фон Чишвицом захвата такой карты на «Громе» могло сильно повредить карьере и, вполне вероятно, стало одной из причин ареста и гибели в застенках, флагмана флота 1 ранга . (Вспомните подделку германской разведкой подписи ). Но вернемся на гибнущий «Гром». Тогда германские моряки подтвердили мнение русских о безнадежности борьбы за его живучесть. Принять такое решение им «очень помог» 130-миллиметровый снаряд с «Храброго», именно в этот момент нашедший свою цель и разорвавший борт эсминца «В-98». Абордажная партия, сняв свои флаги, срочно вернулась назад, тем более, что на плесе появились свежие русские силы.

«Храбрый», прикрытый дымзавесой «Константина», к тому времени на полной скорости добрался до Сеанинского буя, а ему навстречу на всех порах уже неслись эсминцы «Финн» под флагом адмирала , «Новик», под флагом , «Самсон», «Стерегущий», «Забайкалец», «Всадник», «Амурец», канонерка «Хивинец». Немцы, так и не выполнив задачи прорыва к дамбе, разворачиваются и начинают отход к проливу Соэлазунд, а русские адмиралы от их преследования почему-то отказались.

Германский «В-98» больше не делал попыток буксировать «Гром» и русский корабль самостоятельно, уже без человеческого участия, совершил свое последнее плавание - вниз по вертикали.

Месть за гибель «Грома»

Имея в руках карту русских минных полей, немцы стали чрезмерно уверенными в своей безопасности. Поэтому на следующий день германские легкие силы вновь ринулись вперед - туда, где еще вчера их форштевни бороздили воды Кассарского плеса совершенно свободно. Они не могли знать, что русский флот еще способен сражаться. Одумавшиеся матросы минного заградителя «Припять» этой ночью незаметно, рядом с заночевавшими на плесе германскими кораблями, исполнили свой долг. «Припять» и несколько малых минных заградителей перегородили минами весь плес наискосок.

Утром германские эсминцы на большой скорости наскочили на русские мины. Среди подорвавшихся был и тот самый эсминец «В-98», команда которого сутки назад пыталась захватить «Гром». Мощный взрыв расколол вражеский корабль пополам. Носовая оконечность «В-98», длиной около 30 метров, повторила последний маршрут «Грома» - на морское дно. Оставшаяся на плаву кормовая оконечность с большим трудом была спасена и срочно отбуксирована в тыловую базу.

Такова была правда, но эта правда многих уже в ту пору не устраивала.

Рождение «утки» о подвиге минера

Итак случилось то, о чем мечтали и, что неоднократно казалось морякам и «Грома» и «Храброго» - «В-98» получил по заслугам. Как было не воспользоваться таким «подарком судьбы». Небольшое смещение во времени и расстоянии - и готова красивая легенда. Деталей моряки не знали, но весть о подрыве крупного немецкого эсминца дошла до русских.

Бои за Моонзунд еще продолжались, а на основе слухов о бегстве части экипажа с «Грома» в ходе боя, среди части офицеров флота и в ряде изданий появились мнения, что основная масса матросов с «Грома» запаниковала и начала «сигать за борт» с первых минут боя. отстаивал честь основной своей команды с первых дней, однако перевод в Ботнический залив оторвал его от активного участия в дальнейших событиях. Он попытался включиться в полемику на это тему значительно позже, но...

Кто был автором утки о подвиге матроса косвенно указано в книжке Перовского и Чернуха «Старшина с «Грома», увидевшей свет в 1957 году. Вот что там начертано: «...официальное Петроградское телеграфное агентство, сообщая о подвиге Федора Евдокимовича Самончука, ухитрилось не назвать его фамилии. 24 октября газета «Вечернее время», публикуя рассказ участника боя комендора-наводчика , назвала фамилию Самончука. ...мы видели как он пополз к одному из трех наших минных аппаратов, в котором еще не был стравлен воздух, и ждал приближения к «Грому» немецкого миноносца надеявшегося его захватить. Сраженный миной, выпущенной Ф. Самончуком, он быстро пошел на дно. Следом за ним под водою начал скрываться и «Гром».

Итак однозначно можно утверждать, что автором утки, кроме газетчиков, были защищающиеся от клеветы, в большинстве, честно выполнившие свой долг матросы с «Грома».

Уже 16 октября моряки - «громовцы» пришли приветствовать Второй съезд моряков Балтфлота, состоявшийся на яхте «Полярная Звезда». Выступал от их имени матрос Везденев (который, как указано в той же брошюрке, во время боя «...подготовил катер к спуску». Как шла эта «подготовка» - рассказал ). Так вот этот самый матрос Везденев заявил на съезде, что «... Самончук остался на корабле, чтобы взорвать «Гром» ...» и попросил съезд « ...принять самые решительные меры борьбы с желтой прессой и правительством, которые называют нас предателями и обливают грязью...».

Итак вокруг гибели «Грома» с первых дней разгорелись политические страсти и матросы - «громовцы», оказавшиеся в пучине этих страстей, защищаясь, пошли на откровенную неправду, которая вылилась спустя годы в один из самых устойчивых исторических мифов.

Действующие лица и «исполнители» их воли

Естественно, очень трудно назвать всех храбро сражавшихся за Родину ее сынов - истинных действующих лиц вышеописанных событий. Как видно из воспоминаний Панцержанского, на кораблях Минной дивизии Балтфлота служила его боевая элита, прошедшая тысячи миль первой мировой на миноносцах. Это были действительно действующие лица, а корабли, которые все годы в советское время было принято называть «героическими» - это лишь «исполнители» воли действующих лиц.

Основная часть матросов и офицеров с «Грома», став красными военморами, прошла трудный путь гражданской войны, а с другой стороны фронта воевали их бывшие соплаватели - офицеры, ставшие сознательно на этот путь и дравшиеся с не меньшим неистовством.

Судьба самая знаменитая и, видимо, самая трагическая. Главный герой сего повествования - Эдуард Самуилович Панцержанский. После «Грома» он стал командиром Шхерного отряда Балтфлота, базировавшегося но финский порт Або. И здесь он сумел зарекомендовать себя, как командир смелый и решительный. Историки, исследовавшие литературу о Ледовом походе, ничего не слышали, а если и слышали, то старались не писать, о судьбе этого отряда. Это и не удивительно. Закованные в лед Ботнического залива корабли отряда и их экипажи были брошены на произвол судьбы и командованием Балтфлота и хваленым Центробалтом. В своих воспоминаниях Панцержанский, впервые рассказал об их участи.

В начале 1918 года, уже после ухода флота из Гельсингфорса в Кронштадт, командир отряда предпринимает отчаянную попытку спасти вверенный ему отряд. В апреле он выводит из Або все оставшиеся в его распоряжении корабли флота: ледокол «Ниеншанц», минные заградители «Ильмень» и «Свирь» с канонерской лодкой «Бобр» на буксире, транспорт «Мезень» с минным блокшивом «№ 000» на буксире и посыльное судно «Спутник». Командир объявляет всем, что корабли идут в Кронштадт. Причем на них были выполнены все ограничения, предписанные кабальным Брестским миром. Среди льдов командир пытается спасти груженные минами корабли и движется вперед пока отряд не останавливает германский вспомогательный крейсер «Мёве». И корабли, и команды немцы задерживают и только благодаря усилиям командира отряда все желающие - и офицеры, и матросы возвращаются в красный Петроград.

Об участии в гражданской войне написано много. После руководства Онежской флотилией и проведения десантной операции, вошедшей во все исторические труды, он занимает еще ряд ответственных должностей. С апреля 1921 года военмор - Помощник командующего войсками Украины и Крыма по морской части. Позже, по рекомендации , его назначают Командующим Морскими силами ( Помощником по Морской части главкома вооруженных сил Республики). Он и дальше мог оставаться на этой должности, но так как оставался беспартийным - был снят. Далее в его подчинении находились Морские силы Черного моря, затем ответственная должность - «Для особых поручений при Председателе РВС Республики» (коим был в ту пору ), затем работа председателем различных Управлений ВМС. С 5 марта 1937 года Флагман флота 1 ранга переведен для работы в Академию Генштаба РККА.

Вскоре после появления книги фон Чишвича, в том же роковом 1937 году, Эдуард Самуилович Панцержанский был арестован и вскоре расстрелян. Он не стал «человеком Сталина», а остался до конца честным Человеком.

Владимир Владимирович Севастьянов. Офицер с «Грома», имя которого также вошло в историю Советского флота. Артиллеристский офицер эсминца. Лейтенант. Это ему удавалось руководить огнем «Грома» в том бою и ему были адресованы восторженные слова противника в адрес «Грома».

Отличный артиллерист продолжает службу на миноносцах Минной дивизии и вскоре получает в командование эсминец «Гавриил». В период боев с английскими интервентами в 1919 году его корабль уничтожил 3 английских торпедных катера во время их налета на рейд Кронштадта. Эсминец, под его командованием, участвует в атаке, загнавшей на минное поле английскую подводную лодку «L-55» в Финском заливе. Жизнь его оборвалась очень скоро, в том же 1919 году Владимир Владимирович Севастьянов погиб в холодных водах Нарвского залива вместе со своим эсминцем «Гавриил», на английском минном заграждении.

Опытнейший инженер-механик Николай Павлович Малышев, с 1917 по 1924 год служил на эсминце «Победитель» затем ушел со службы и работал по специальности - механиком на судах торгового флота СССР, после войны жил в Ленинграде, воспитывал молодое поколение моряков.

Если судьбы старшего офицера и старшего артиллериста и одного из инженеров-механиков «Грома» характерны для офицерства, признавшего власть большевиков в России, то бывший командир эсминца старший лейтенант Анатолий Петрович Ваксмут и плутонговый командир мичман Иван Васильевич Тихомиров сознательно выбрали долю белогвардейцев. В декабре 1917 года они воспользовались помощью своего бывшего командира контр-адмирала (возглавлявшего, воевавшую в Архипелаге, Минную дивизию флота) и, с поддельными документами, добрались до Ростова. Здесь, в центре формирования белого движения на юге, оба офицера поступили рядовыми в Морскую роту корниловцев. В первом же бою с красными частями, под станцией Батайск, оба офицера были ранены, но спасены местными жителями и укрылись в Новочеркасске. После выздоровления они вернулись в строй. Теперь уже офицеры не шли в атаку рядовыми.

был командирован из Новороссийска в Севастополь, где пытался «добыть» корабли для вновь формируемого флота Доброармии, а затем стал старшим офицером первого корабля этого флота вооруженного ледокола «Полезный». Штурманом этого же корабля стал , ставший к тому времени лейтенантом. В январе-феврале 1919 года этот корабль в Азовском море поддерживал наступление белых частей на побережье.

В мае того же года , получив погоны капитана 2 ранга, возглавляет и успешно проводит сухопутную экспедицию по доставке из Новороссийска в Царицын дивизиона катеров для белой флотилии на Волге. Затем отряд Ваксмута направился в порт Петровск (ныне Махачкала). На Каспии капитан 2 ранга командует вспомогательным крейсером «Америка». В августе 1919 года его крейсер, действовавший в районе 12 фунтовового рейда Астрахани, обнаружил в море обычный рыболовецкий парусник. Во время досмотра юнга-мальчишка кинулся к капитану парусника с требованием выпустить торпеду! При детальном осмотре «рыбак» оказался «рыбницей-торпедоносцем» красной флотилии. Под водой у борта рыбницы была закреплена готовая к пуску торпеда (мина Уайтхеда). По приказанию командира «Америки», корабль был захвачен, весь экипаж доставлен в Петровск, где после допросов все красные военморы, кроме юнги, были расстреляны. С таким «послужным списком» ожидать пощады от большевиков было бы неразумно и в 1920 году , как и другие белогвардейские моряки, сдал свой корабль в иранском порту Энзели англичанам. Союзники выполнили свое обещание доставить желающих на Дальний Восток.

Из Месопатамии до Владивостока совершили переход пассажирами на пароходе «Франц Фердинанд». В период с августа 1921 по 1922 год капитан 2 ранга занимает должность начальника штаба флотилии, но красные сухопутные части наступали и здесь. На этот раз путь тысяч беглецов лежал на Филиппины. Закончился жизненный путь бывшего единственного выборного командира эсминца «Гром» в Австралии.

Внимательный читатель обратил внимание в воспоминаниях на представителя знаменитой фамилии Грум-Гржимайло. К сожалению автору не удалось установить его инициалы, но и его должны помнить флотские историки, в особенности военно-морские филокартисты. Фотографии Грум-Гржимайло уникальны. Ими иллюстрированы многие труды о последнем бое «Грома». Даже на не очень качественных фотокопиях, сделанных с любительских фотографий, и помещенных в книгах видно окутанный дымом и паром гибнущий миноносец. «Храбрый», с основной массой экипажа «Грома» уходит, вокруг рвутся вражеские снаряды, вся спасенная команда «Грома» закрыта в помещениях канлодки, а для боевого фотографа (сейчас бы его именовали боевой фотокорреспондент) командир «Храброго» фон делает исключение - его фотоаппарат продолжает работать на... историю.

Литература

1. «От февраля к октябрю», «Север», №8, 1987;

2. «Флот в первой мировой войне», том 1;

3. «Старшина с «Грома», Москва, Воениздат, 1957;

4. Фон Чишвиц, «Захват Балтийских островов Германией в 1917 году», Москва, Военмориздат, 1937;

5. «Адмирал », Москва, Воениздат, 1991;

6. «Революционный Балтийский флот в сражении за острова Моонзундского архипелага», «Русское военно-морское искусство. Сборник статей», Москва, Военно-морское издательство,1951;

7. Шеер «Германский флот в мировую войну», Москва, Военно-морское издательства, 1940;

8. «Краткий очерк Белой Борьбы под Андреевским флагом на суше, в морях, озерах и реках России в гг.», Санкт-Петербург, «Облик»,1991;

9. «Записки по истории торпедных катеров», Москва, Военно-морское издательства, 1939.