«Ничто нас в жизни не сможет вышибить из седла»

«Ничто нас в жизни не сможет вышибить из седла»

Сын кузнеца, Сабир Ахтямов родился в 1926 году в деревне Верхний Искубаш Таканышского района. Пошел на войну в сорок третьем.

Кузнец

В семье я был старшим. А среди друзей — младше всех. В школу меня не брали, но я ходил. Учился хорошо. И по результатам, месяца через два после начала учебного года, меня зачислили. Сколь­ко себя помню, крутился воз­ле отца, в кузнице. Когда же окончил седьмой класс, по­шел к нему молотобойцем. Плуги, сеялки, жатки ремон­тировали — техника была не­хитрая. И кроме этого, много разных дел знал.

В сорок первом отец ушел на фронт. Остался я кузне­цом и кормильцем. Мать и нас семь человек мал мала меньше. Полноправный хозя­ин в кузнице, брал я к себе в помощники раненых, вернув­шихся с войны. И дело шло.

Самолет

Самолеты в начале сороко­вых, тем более в небе над селом, были большой редко­стью. А тут нам так повезло; кукурузник! Ниже-ниже и при­землился, сел. Деревня сбе­жалась: настоящий самолет!

Летчик искал кузнеца,

— Бак запаять, — спраши­вает, — можешь?!

— Что ж, — говорю, — его не запаять! Конечно, могу.

Сняли мы с ним бензобак. Я его запаял.

- Хочешь, — предлагает, — прокатиться?

Ушам своим не поверил.

- Хочу!

Поднял он меня в небеса, и так все сверху было здорово видно! Домишки крошечные, люди — как горох! Дороги, лес - игрушечные. Дух захваты­вает! Невыразимое ощущение. Покружили над колхозом «Удар­ный год». А в округе молва по­шла: «Сабир починил самолет». Не говорили «бензобак» — «по­чинил самолет». И очень гор­дились. Я тоже.

Танки наши быстры.

Цель поражена

В сорок третьем, в ноябре, меня призвали. Сначала прибыли на станцию Сурок, под Суслонгером, в запасный полк. Полгода учились там стрельбе из ПТР, противотанкового ру­жья. В мае сорок четвертого прибыли под Смоленск, в те места, где год назад, в сорок третьем, погиб мой отец. Го­ворили, что до Смоленска двенадцать километров. В леске. Помылись в бане. Пару раз постреляли для трениров­ки. Так для меня начинался фронт, 3-й Белорусский, опе­рация «Багратион».

Служил я в роте ПТР 2-го мотострелкового батальона 2-го Тацинского гвардейско­го танкового корпуса. Имя корпус получил в память о за­мечательном рейде в глубо­кий вражеский тыл под Ста­линградом, когда внезапным броском близ местечка Тацинское танки атаковали фа­шистский аэродром и, по лич­ному распоряжению Сталина, покорежили четыреста само­летов! Так что попал я в про­славленное объединение. Для уверенности в себе и поддер­жки боевого духа это много значит.

Вторым номером долгое время был у меня Иван Луковкин. Ружье носить положе­но было вдвоем. Но мы по­делили поровну: я — ружье, шестнадцать килограммов, он — коробку с патронами — тоже пуд. Каждый патрон — двести пятьдесят граммов, штука тяжелая: танк чем-то надо же пробить!

Первый бой произошел под Оршей. Танки наши прорва­лись вперед. А немец, види­мо, с фланга ударил по нам. Возле села Староселье. Едва успели мы с Иваном окопать­ся, чешет танк, к нам бортом. Я подпустил его метров на двести пятьдесят — ударил! Вижу; вспышка! Значит, попал, но он движется... Ударил еще и еще! Поджег. За танком — САУ, самоходную артиллерий­скую установку, которая почти сразу показалась. Потом ударила артиллерия... Удался бой и другим ротам. За танк и са­моходку меня наградили ор­деном Красной Звезды.

Вскоре совершили марш на Минск.

Мы с Иваном в Восточной Пруссии

...Снова авиация. Кружит над нашим расположением самолет-разведчик. Кружит и кружит. Не удержались мы с Иваном — подняли ствол. Дал я по самолету два выстрела. Задымил он — тыр-тыр-тыр! — и за лесом рухнул. Комбат, когда увиделись, спрашивает:

— Стрелял?

— Стрелял, — говорю.

— Подбил?

— Подбил. Мы видели.

—  Зенитчики утверждают, что сбили они! Они, оказыва­ется, тоже стреляли. Да черт с ними! — махнул рукой, - в конце концов какая разница кто! Сбили — главное...

С одной стороны, конечно, я был согласен. А с другой — за уничтожение техники пла­тили. Не помню, сколько за самолет. Но за танки и САУ матери, кажется, рублей по пятьсот присылали. Я только расписывался, сам не полу­чал: солдат находился на го­сударственном довольствии.

Неммерсдорф.

Батальон По­номарева был остановлен ог­нем противника: на возвы­шенности то ли ДОТ, то ли ДЗОТ — не понятно. Взвод­ный приказывает: уничтожить! Мы с Иваном — туда, исполь­зуя естественные укрытия, складки местности, по-плас­тунски. Подползли на рассто­яние прицельного выстрела. Я уже навел, а Луковкин смот­рит в бинокль — видит два бугорка. Будто две огневые точки, Я выстрелил. По первой и сразу же — по второй. Вспыхнули обе!.. Оказывает­ся, стояла в окопе САУ! САУ не САУ мы не знали. Выпол­нили приказ. Офицеры гово­рили, «Фердинанд», новая ус­тановка, и подожгли мы у нее бензобаки. А населенный пункт батальон взял.

Корпус двигался в направ­лении Кенигсберга. Стояли однажды у леса. Вдруг гро­хот — треск! Мы разверну­лись. Что такое?! Разведка боем. Вражеское подразде­ление проникло вглубь на­шей обороны, внезапно ата­ковало. Сориентировались быстро — положили до роты немцев. Мы с Иваном под­били две самоходки.

Тем не менее, знали: если разведка боем и крупными силами, значит, готовится контрнаступление. Ждем. Рассредоточились. Заняли бывший немецкий укрепрайон. Утро выдалось ти­хое, туманное. Когда же сов­сем рассвело, трудно было поверить: на нас двигался го­род!.. Танки боевым порядком при поддержке пехоты. А они в тумане — как дома. Психо­логическое воздействие по­трясающее. «Стреляй, — кри­чит Иван, — стреляй!» Ну что я буду стрелять?! Далеко. По­дождал. Метров на триста подпустил — четыре выстре­ла! Видимо, гусеницу сорвал. Танк не загорелся, но так его крутануло, что он развернулся градусов на девяносто: шел на скорости! Подставил нам свой бак. И мы его подожгли. Второй подбили. Все это про­исходило на левом фланге. Про правый забыли. Выпал у нас он из поля зрения. Вдруг справа метрах в пяти стена поднимается — вой, треск, землетрясение!.. Мы не расте­рялись. Главное — не терять­ся. Окопы у немцев были ус­троены по всем правилам фортификации, уступом впра­во, уступом влево. Мы рванули сначала вбок, а потом впе­ред — и оказались сзади да­вившего нас танка — в упор я его разнес. Для нас это было высшей точкой напряжения. Смерть миновала. Когда вздо­хнул, смотрю, у меня вся ши­нель иссечена осколками и пулями, а ран — ни одной! Ничего не слыхал и не чувст­вовал. Потом еще две само­ходки подбили, пару грузови­ков сожгли. Но это уже все было не то.. После боя ком­бат Пономарев крикнул ми­моходом: «Молодцы, ребята! Я вас к награде представил!»

Январь. Новое наступле­ние. Остановил нас немец под Аулзвенином кинжальным ог­нем. На рубеже у него, ви­дим, замаскированы две «Па­нтеры», тяжелые танки. Наше ружье их броню не берет. А неподалеку от них — дом. Комвзвода лейтенант Неклю­дов нам говорит1 «Попробуй­те сверху, ребята!» Тогда уж Иван погиб, и был у меня другой второй номер... Мес­то открытое. Плотность огня страшная. Поползли. В зем­лю готовы врасти, а двигать­ся надо. Впереди дорога. И уж с обочины поливают нас, кажется, из всех видов стрел­кового оружия. Дзинь! Дзинь! Думаю; «Что за звонок?!» Выбрался когда, осмотрел себя: котелок за спиной в дырках. Второго номера ра­нило — он замер. Пополз я один. Ну, вот и дом! Но, прежде чем на чердак под­няться, нужно через первый этаж пройти. Кто там?! Вхожу

осторожно в дверь, озираюсь. Жду немца. Вперед... Немец! Прямо передо мной! Я по нему как грохнул — и ливнем стекло' — огромное зеркало, во всю стену, и я по своему отражению шарахнул! Плю­нул, выдохнул, залез на чер­дак. Оттуда танки как на ла­дони. Ружье навел — и по люку в башню сверху. Заго­релся сразу же! Второй было взять трудней, стоял он не так удобно. И надо было спе­шить: я себя обнаружил. Тог­да я схитрил — сделал два выстрела по стволу «Панте­ры». Танк почти одновремен­но со мной выстрелил - и пушку его же снарядом ра­зорвало! Замысел мой удал­ся: от удара пули структура металла нарушилась, может быть, ствол пробило... А по мне уже била артиллерия. Снаряд угодил по первому этажу и так подо мной все «почистил», что чердак остался висеть на честном слове. Держась одной рукой за ар­матуру, в другой — ружье, кое-как, думаю, благодаря искубашской кузнице — сила была — я спустился... Когда вернулся, своих уж на месте не было. Произошла подвиж­ка — наши позиции занимали другие. Отыскал. Комбриг Антипин давай меня обнимать. Кри­чит: «Вычеркните Ахтямова! Он живой!» Меня уж в погибшие записали: они виде­ли, как дом разворотило. Налил мне комбриг рома. Выпил я, закусил. Пошел в роту… Мина! Жах! — рвану­ла — осколочное ранение в ногу!.. Санчасть.

За «Пантер» представили к ордену Красного Знамени и вскоре наградили. Представили бы тебя, гово­рят, на Героя, да не дождешь­ся! Пока документы пройдут в Москву... Туда-сюда, про­верки... А орденом команду­ющий армией мог наградить.

24 марта 1945 года в газете опубликовали, что мне присвоили звание Героя Со­ветского Союза и наградили орденом Ленина с медалью «Золотая Звезда». Узнал я об этом на банкете, который ус­троил командир в день рож­дения корпуса. Он меня и поздравил. Это за тот бой, когда мы с Иваном Луковкиным на танк чуть не в руко­пашную пошли. Комбат тогда сказал, что к награде пред­ставил, а к какой, - умолчал.

Парад Победы

Направили, было, нас на Восточный фронт воевать с японцами. Да что-то переиг­рали, оставили... Назначили меня участвовать в Параде Победы на Красной Площа­ди. Готовились мы, трениро­вались. А перед самым пара­дом один из отцов-команди­ров на меня показывает: «А этого куда»?! Ростом, мол, не вышел. Был приказ: ниже 170 не брать. Я — 165. Говорю: «Как танки жечь, так нормаль­ный, а как на парад, так мал?!» Генерал услыхал, по­дошел:«Расстегни шинель!» Я расстегнул - грудь в орде­нах! «Вы что, - говорит, — такого парня»!.. И шел я по Красной Площади 9 мая са­мый счастливый на свете!

Вот, что писал об этом участник Парада Победы корреспондент газеты «Красная Звезда» В. Попов: «Сводный полк 3-го Белорусского фронта, в составе которого мне довелось участвовать в Параде, формировался в Кёнигсберге. Первое построение. Расстановка по ранжиру. Утро было хмурым, прохладным. Мы были в шинелях. Сначала все шло гладко, а потом случилась заминка. Невысокого роста младший сержант, что называется, не вписывался в общую картину.

-  Не годен! – окинув его взглядом, произнес офицер. – Следующий.

-  Как не годен? – спросил фронтовик. – Как воевать – годен, а на парад – не годен.

На шум голосов подошел командир сводного полка генерал-майор П. Кошевой.

-  Это кто здесь такой горячий? – дружелюбно спросил он.

-  Младший сержант Ахтямов, - смутился боец, увидев генерала.

Фамилия показалась генералу знакомой. Он что-то вспоминал, потом сказал:

-  Снимите-ка шинель.

Тот снял. И все увидели на гимнастерке воина Золотую Звезду Героя Советского Союза. Это был тот самый Сабир Ахтямов, который за два дня боев у Неммерсдорфа подбил из противотанкового ружья три вражеских танка, три штурмовых орудия и два бронетранспортера.

-  Такого орла да не взять! – произнес генерал. – Зачислить в полк!»

По окончании Великой Отечественной войны Герой Советского Союза ефрейтор Сабир Ахтямов сначала ос­тался на сверхсрочную служ­бу. Потом закончил военное училище младших команди­ров, получил офицерское звание. Служил в спецвойсках в Арзамасе-16. Не без труда перевез в «закрытый» город мать с семьей, влачив­ших в деревне жалкое суще­ствование. Закончил, будучи замполитом роты, школу ра­бочей молодежи, затем — Военный институт КГБ при Совете Министров РСФСР. Вернулся начальником шта­ба части. В последствии, по приказу командования, сфор­мировал новую воинскую часть и командовал ей. Ра­ботал под руководством ака­демиков Сахарова, Харитона, Зельдовича: охранял их "хо­зяйство». Вышел в отставку в звании полковника внутрен­ней службы в 1972 году.

«Вот как время над нами шутит, — похлопывает себя по лысине аксакал, озорно улыбается, — когда забирали в армию, кудри состригли, а они не рассыпались, так на табуретку шапкой и постави­ли. Девочки парикмахерши плакали...»

Давно уж Сабир Ахтямович живет в Казани, в хрущевке на улице Космонавтов. Рядом — жена Рабига, его одноклас­сница. По-прежнему энергич­ный, крепкий, с просветлен­ным лицом.