Медиатизация и «конец» интеллектуальной истории.
Любая переходная эпоха демонстрирует недостаток общественных и политических сил, способных в процессе мирного диалога прийти к политически важным решениям, в основе которых лежат не частные интересы отдельных социальных групп, а общественное благо. Ещё философы Просвещения выдвигали в качестве идеала социальное образование, состоящее из автономных индивидов, чьей общей целью является всеобщее благо, основанное на принципах рациональности. К сожалению, как показывает история, деятельности одних только выборных политических представителей не достаточно для достижения этой цели. Огромную роль на протяжении всего XX в. играли политически ангажированные интеллектуалы. Однако сегодня понятие интеллектуал практически изжило себя в силу ряда причин. Необходимость возрождения этого социального класса, обладающего критической функцией в отношении официальных властей и одновременно способного к конструированию новых концептов, требует поиска новых способов его самоидентификации.
При всей растущей научной и политической актуальности проблематики «интеллектуальной элиты», и, несмотря на обширность литературы, появившейся в последние десятилетия вокруг этой темы, само понятие «интеллектуал» в современном употреблении, не лишено внутренних противоречий. Не говоря уже о том, что его понимание на Западе и в России имеет существенные отличия, а в России к тому же у него и нет бесспорной эмпирической почвы. В России более расхожим является термин «интеллигенция», который в ходе истории получил определённые социальные коннотации, не позволяющие поставить знак равенства между «интеллектуальным сообществом» в западном смысле этого понятия и отечественной «интеллигенцией». Это не говорит о том, что в России не было и нет «интеллектуалов», однако разведение «интеллектуалов» и «интеллигентов» в России составляет предмет иной статьи.
Однако и на Западе, где политическая история интеллектуалов началась со знаменитого дела капитана А. Дрейфуса[1] во Франции в к. XIX в., это понятие претерпело существенные изменения вследствие как экономических, так и политических трансформаций. В конечном итоге довольно расхожими стали утверждения о «конце» этой истории и исчезновении интеллектуала как уникальной исторической фигуры.
Одна из устоявшихся содержательных трактовок феномена «интеллектуальной элиты», которую разделяют также и некоторые видные отечественные исследователи, предполагает, что интеллектуальной элитой являются те социальные группы, которые задают рациональную парадигму деятельности интеллектуальных сообществ. Это, в первую очередь, группы, имеющие высокий социальный статус, высокую степень социальной интегрированности, значительное влияние на общественное мнение и общественно-политическую практику, высокий уровень социальной и институциональной автономии. Именно такой политически ангажированный интеллектуал и появился во Франции во времена Дрейфуса.
Ещё в 1970-е гг. французский философ М. Фуко говорил о двух типах интеллектуала: интеллектуала-универсалиста (как правило, предстающего в образе писателя, как «совести нации») и интеллектуала-специалиста, который имеет ярко выраженную политическую и социальную функцию, реализуемую им с помощью той или иной профессии. Первый тип интеллектуала, как показывает история, был выработан во времена Дрейфуса и фактически доминировал вплоть до 1950-х гг. Однако художественная литература выполняла не столько политические задачи, сколько нравственно-аксиологические, утверждая те или иные этические нормы и ценности. Хотя постепенно и литература становилась политически ангажированной. Так, осенью 1945 г. в «Представлении» к первому выпуску журнала «Les Temps Modernes» Ж.-П. Сартр – известный французский писатель и философ - высказался против социальной безответственности многих писателей и провозгласил, что «писатель находится в ситуации своего времени: каждое его слово имеет последствия. Как и безмолвие». Иначе говоря, каждый писатель придает смысл своему времени, способствуя необходимым трансформациям. Сартр утверждает, что настоящий писатель обязан быть политически ангажированным. Таковым был и сам Сартр, став символом политически ангажированного интеллектуала вплоть до конца XX столетия, активно выступая против колониальных войн, посещая с идеологическими лекциями Советский Союз, Кубу, Китай, став Нобелевским лауреатом и кумиром бунтующей молодежи в 1968 г.
Для второго типа интеллектуала-специалиста характерна, по Фуко, ярко выраженная политическая роль, которая уже не связана с конкретной профессией, а которая позволяет определённый род деятельности (преподаватель, ученый, врач, психиатр, инженер, журналист, физик и т. д.) использовать как «пункты обмена» информацией и политическими силами. Как пишет Фуко, такой интеллектуал-специалист появился после Второй мировой войны, когда «интеллектуал впервые подвергся преследованиям со стороны политической власти не за общие рассуждения, но из-за конкретного знания, носителем которого он являлся, ибо как раз именно на этом уровне он представлял политическую опасность»[2].
Таким образом, интеллектуал – это не только тот, кто владеет неким знанием, а тот, кто находит способы сообщения «истины» властям, то есть принимает активное участие в социальной и политической жизни. С развитием в XX в. радио и телевидения, бурным ростом печатных агентств именно масс-медиа стали выполнять функцию каналов социальной интеграции интеллектуалов. Благодаря развитию издательств ученый и исследователь получил возможность эффективно сочетать свои профессиональные компетенции с политическим действием.
Как расцвет политических учений привел к утверждению массовой демократии, так она, в свою очередь, повлияла на развитие журналистской сферы. В первой половине XIX в. лишь небольшая часть образованных людей читала прессу. Тогда журналы публиковали статьи, в которых переплетались различные жанры – политическое эссе и литература, социальный анализ и философско-этические сочинения. Распространение в массах писаной культуры, акцент на проблеме всеобщего избирательного права, технические новшества печатания привели к тому, что публицистка отошла на второй план, а журналистская деятельность, напротив, стала развиваться быстрыми темпами. Именно популярные журналы постепенно превратились в арену для социально-политических споров. В конечном итоге, к концу XIX века важным итогом массовой демократии стало разделение общественного поля на два полюса: к первому принадлежали политические партии, говорящие от имени избирателей; ко второй – журналисты, которые выражали или свое собственное мнение, или мнение определённой не политизированной части общества. Эта полярность интеллектуального пространства была характерна для Франции вплоть до второй половины XX века.
Обозначив в работе «Интеллектуальная власть во Франции» последний этап истории интеллектуалов, начавшийся в 1968 г., как «медийный», характеризующийся расцветом СМИ, увеличением их влияния на общественное сознание и приоритетное их использование интеллектуалами для сообщения своей политической позиции, Р. Дебре заметил, что «аудиовизуальность сегодня — это в каком-то смысле предательство (ученых), поскольку она является главным инструментом господства»[3]. Дебре, таким образом, с одной стороны, указал на все увеличивающийся разрыв между учёным и политиком, а с другой, высказал опасение по поводу последствий тотальной медиатизации интеллектуального пространства, призывая к пристрастности и бдительности. С этой точки зрения, показателен пример «новой философии» (Б.-А. Леви, А. Глюксман, К. Жамбе, Г. Лардро, Ж.-М. Бенуа, Ж.-П. Долле и другие) во Франции 1970-х гг., представители которой стремились с помощью средств массовой информации как способа трансляции идей привлечь внимание широкой общественности к своей «продукции», претендуя на уникальность и своевременность. В конечном итоге, эта философия лишилась ореола научности, трактовалась в лучшем случае как талантливая публицистика, а постоянное участие «новых» в теле - и радиопередачах воспринималось как всего лишь рекламный трюк. И как отметил известный французский философ Ж. Делёз, «Новая философия» оказалась «ничтожна по своей сути»[4].
Однако этому резко критическому отношению к медиатизации интеллектуального сообщества противостоит иное, которое не сводит его «кризис» к самой медиатизации, а призывает обратиться к иным внутренним источникам этого кризиса в среде самих интеллектуалов. Так, Ж. Нуарьель, пишет, что «надо перестать видеть в сети дьявольщину, наделяя её властью, которая ей не свойственна, а стремиться понять, как эта сеть функционирует. В отличие от партии, сеть не имеет непосредственной политической цели»[5]. Интеллектуал, по его мнению, ангажирован в общественную жизнь не посредством той или иной общественной структуры, членом которой он является, а благодаря собственной деятельности и трудам.
Вместе с тем, политическая ангажированность многих интеллектуалов, которые пользовались с к. XIX-то столетия всеми возможностями обмена мнениями и выражения собственной позиции – такими как публикации в газетах, журналах, издание книг, участие в публичных дискуссиях, манифестациях и т. п., - натолкнулась после Второй мировой войны на суровую действительность – подконтрольность большинства изданий, радио и телевидения государству. Национальная философия генерала Ш. де Голля, пришедшего к власти, не предполагала существования влиятельных оппозиционных движений и требовала их подконтрольности.
Так, выполняя задачу распространения французской культуры и общественного просвещения, радио и телевидение задействовали её представителей, приглашая к обсуждению актуальных проблем сотрудников университетов, функционеров, литераторов, художников и т. п. Однако приглашение интеллектуалов поучаствовать в той или иной передаче объяснялось теперь необходимостью представить зрителю нейтральное с точки зрения политических предпочтений техническое мнение эксперта по актуальным вопросам здоровья, семьи, труда, окружающей среды, психологии, прав человека. Причем стиль общения с экспертом не предполагал отныне обращения к его личности.
Логика большинства культурных программ строилась на различении «человека культуры» и ангажированного «интеллектуала», ученого и политика. При этом доступ к микрофону зависел не только от политических факторов, поскольку большое значение имели личные отношения, что также зачастую становилось проявлением своеобразной, но довольно жёсткой «цензуры». Тем не менее, несмотря на эти перипетии и ограничения, сотрудничество интеллектуалов с масс-медиа показывает, что вне зависимости от политических расхождений существовал некий консенсус элит, основанный на общей литературной культуре. Но этот факт уже не имел отношения к пониманию специфики интеллектуала как политически ангажированного субъекта.
Появление целого ряда программ, для участия в которых приглашались профессионалы-эксперты в тех или иных областях, способствовало созданию медийного портрета современного интеллектуала. В конечном итоге, это привело к возникновению теории медиократии, большой вклад в развитие которой внёс Р. Дебре в «Трактате о медиологии» («Traité de médiologie», 1979). В нём он представил общую теорию интеллигенции и вывел тип «непродажного» для прессы интеллектуала. И все же социальный образ интеллектуала претерпел значительные трансформации.
Новой всплеск интеллектуальной активности во Франции наметился в конце 1960-х гг. Это было связано с недовольством интеллектуалов (студентов и многих преподавателей) состоянием устаревшей университетской системы, что привело к революционному Маю 1968 г. Массовые забастовки, протесты, манифестации, казалось бы, должны были вернуть к жизни французское интеллектуальное сообщество. Однако этого не произошло, и уже в конце 1970-х гг. критическая функция интеллектуала фактически перестала иметь былое социальное значение. Равно как и другая не менее важная функция, которую А. Грамши обозначил как органическую. Она сводится к идеологическому обоснованию доминирования определённого класса. Но поскольку в настоящее время классовое понимание общества нередко рассматривается как устаревшее и не актуальное в условиях утверждения демократии, то критике подвергается и роль институализированных интеллектуалов, функционеров духа: «Нет ничего хуже институционализации интеллектуальной функции»[6].
В противоположность прежней институциональной истории интеллектуалов, как пишет историк М. Винок, возникает другая теория рассеянной, анонимной интеллектуальной власти. Она не может принадлежать ни отдельной личности, ни какой-либо определенной группе. Ее служение обществу не может больше сводиться к идеологическим акциям — всевозможным петициям и манифестам. Интеллектуальная функция должна реализовываться непрерывно — через различные механизмы воспитания и образования, которые, в действительности, являются своего рода «теневой властью», одновременно критической и органической в условиях демократии, где этические основания общества, стремящегося к лучшей жизни, не являются больше чьей-то монополией. Таким образом, исчезновение классической фигуры интеллектуала, оказывающего заметное влияние на общественное сознание, не означает ещё «конца» самой интеллектуальной истории.
Вместе с тем, оправданы и некоторые опасения пессимистов. В частности, механизмом формирования интеллектуальной элиты является университет, пропаганда массового характера которого делает все более проблематичным саму возможность формирования группы интеллектуалов. Исторический пессимизм в отношении будущего интеллектуалов стимулирует и конфликт ценностей, являющийся неотъемлемой особенностью современного общества (очевидно, однако, что конфликт ценностей имел место и в конце XIX столетия, что не мешало развитию интеллектуальной истории, а потому не может служить достаточным основанием для констатации ее завершения в начале XXI в.). Наконец, современные СМИ дискредитировали просвещенческий проект массового образования и воспитания масс.
Несмотря на эти неоднозначные оценки и прогнозы нам, однако, представляются справедливыми слова К. Шарля, который считает, что новые интеллектуалы «ответственны за воспроизводство традиции европейских культур и за их развитие, ощущая на своих плечах политическую ответственность перед лицом как неонационализма, так и безудержного неолиберализма», а потому они должны «придумать и предложить социуму объединяющий всех культурный проект, способный заполнить это новообразовавшееся публичное пространство…»[7].
[1] Jennings J. Et Kemp-Welch (eds.) Intellectuals in Politics. From the Dreyfus Affair to Salman Rushdie. - London: Routledge, 1977. P. 7.
[2] Интеллектуалы и власть: Избранные политические статьи, выступления и интервью/Под общ. ред. и . – М.: Праксис, 2002. С. 202.
[3] Debray R. Pouvoir intellectuel en France. - P.: Ramsay, 1979. P. 203. Переизд. Folio/Essai, 1986.
[4] Deleuze G. A propos des nouveaux philosophes et d’un problème plus général//Minuit, Supplément au N24, mai 1977.
[5] G. Noiriel. Les fils maudits de la République. – Paris: Fayard, 2005, p. 139.
[6] Winock M. Le siècle des intellectuels. — P.: Le Seuil, 1997. P. 772.
[7] Интеллектуалы во Франции. Вторая половина ХIХ века. — М.: Новое издательство, 2005.
