Санта-Мария

Санта-Мария

(9 мая. День Победы. День Рожденья.)

Я хотел бы встретить тебя,

Тридцать лет спустя

После смерти.

Поверьте,

Это вовсе не блажь.

Мне не нужен информобагаж,

Кошки-черти

Мне сердце скребут – вспоминаю Марию, любя.

Три войны тебе на долю

Привалило.

Сколько раз тоскою-болью

Сердце ныло.

Из блокадного кошмара

Увезли,

Да взошла уже опара.

Оплели

Землю сети-невидимки:

И билет

Большевичке – русской немке –

На рассвет,

В дальний край пурги и снега –

Под надзор…

Песнь про Вещего Олега –

Чистый вздор.

Где вы Тютчева, Есенина

Стихи?

День и тот распят, осенний,

За грехи.

Мол, не вяжется с прогрессом,

Со страной

Слякоть, дождик и повеса

Продувной.

Снег, метель, мороз и ветер –

Всё прошло;

Солнце яростное светит

Нам в окно.

Но не встать, увы, с постели –

Силы нет…

А в глазах весны веселье.

Чистый свет,

Как с Софийской льёт иконы

Расписной.

Материальных нет законов:

Ты со мной!

Иван Арсеньевич Казанцев

Рассказ об интересном человеке с нелегкой судьбой.

Из воспоминаний Казанцевой (Тимофеевой) Василисы Васильевны о своей маме Тимофеевой (Шнель) Марии Александровне.

Моя замечательная, очень добрая, умная мама родилась в мае 1894 года в Санкт-Петербурге. Крестили её в лютеранской церкви Святых Петра и Павла в августе. Мамин отец, мой дедушка Александр Александрович Шнель, 1853 г. р., приехал в СПб в середине 19 века из Будапешта. По-национальности, немец, но венгерский подданный. Мама была в семье третьим ребёнком, а всего их было четверо, два сына и две дочери. Училась мама на Васильевском острове в немецкой гимназии. Семья жила в центре города недалеко от мастерских , расположенных на Большой Морской улице. В те времена Нева зимой промерзала иногда так, что люди сокращали дорогу и шли по льду. Когда маме было 12 лет, после такого пешего перехода она серьёзно заболела. Старший брат мамы, Александр Александрович Шнель-средний, впоследствии был профессором в Царском селе в сельхозинституте, преподавал физику и математику. Старшая сестра мамы Анна окончила гимназию и стала просить у отца деньги на дальнейшее обучение на медицинских курсах. На это глава семейства сказал: «Женщине и в гимназии не следовало учиться, три «К» - Kuche, Kirche, Kinder - для женщины этого достаточно». Спустя некоторое время Анна снова просит денег и тогда он со злостью отвечает: «Я тебе дам денег, но учти – потом всё, что я на тебя затрачу, выжму как из лимона», сопровождая эти слова жестом.

Я знаю, что мама окончила гимназию, после чего, год работала домашней учительницей. Поступила на биофак в институт имени и проучилась там год.

В 1914 году, после начала первой мировой войны, дедушка уезжает с двумя детьми в Будапешт, со старшей Анной и младшим Фёдором. В это же время Марию со старшим братом Александром – ( – «средний»), высылают в Пензенскую губернию, как венгерских подданных, хотя и родились они в Санкт-Петербурге.

Их отец – Александр Александрович Шнель – «старший» - приехал в Петербург из Будапешта.

«Лохмотья семьи - бабушка Мария, отец и тетя Маня - осели в Пензенской губернии, в городе Нижний Ломов. Так им было приписано». – Из мемуаров -младшего.

Моя бабушка, в девичестве , дочь бедного переплётчика, родилась в Петербурге в августе 1863 года, тоже лютеранского вероисповедания. Она была российская подданная, высылке не подлежала, но поехала с детьми. Александр Александрович (средний) стал учителем математики и физики в женской Пензенской гимназии. Тётя Аня училась в Будапеште в медицинском институте и пригласила мать и сестру в Будапешт. Когда они приехали в 1918 году, то оказалось, что Анна живёт в общежитии института, и моим маме и бабушке первое время приходилось даже ночевать в ночлежке.

Мама поступила на работу библиотекарем в клуб для русских военнопленных, где и встретилась с моим папой Тимофеевым Василием Афанасьевичем. Когда мне было пять лет, то бабушка мне рассказала, что мой папа в драмкружке при клубе военнопленных играл Яичницу, в спектакле «Женитьба». Когда я об этом узнала, я смеялась до слёз: как это – папа – и вдруг – Яичница. Я долго смеялась и говорила, что больше люблю гоголь-моголь. Писателя Гоголя я конечно ещё не знала. Тогда я не догадалась спросить у бабушки, играла ли мама в этом спектакле, так как была очень мала.

В Будапеште папа и мама поженились.

Мария и Василий Тимофеевы

Сохранилось свидетельство о браке моих родителей. Из этого документа, я узнала, что папа родом из Тобольской губернии Карасунского уезда, а мама уроженка Петербурга.

У моего папы рано погиб отец, оставив бабушку (девичья фамилия Мотренко) с пятью детьми. Позже папа иногда подписывал свои рассказы под псевдонимом Мотренко, хотя его фамилия была Тимофеев. Он был старшим ребёнком в семье. Сохранилась фотография, на которой папа и две сестренки – блондины. Его мама и два брата – темноволосые и кареглазые.

Папа имел образование несколько классов, так как, после смерти отца, уже не мог учиться в школе и пошел работать. Стал ходить в кружок самообразования и изучать язык Эсперанто, в Благовещенске – на – Амуре, откуда он и ушел добровольцем на фронт, в первую мировую войну. Попал в плен.

У папы была очень хорошая память. Он, иногда, рассказывал своим друзьям целые книги, прочитанные раньше. Есть фотография, на которой бабушка, папа, мама и один из эсперантистов с женой.

После падения Австро-Венгерской революции папа, мама и бабушка вернулись в Россию, они приехали в Москву вместе с такими участниками революции, как Бела Кун.

В Москве папа работал в госпитале коммунистов-интернационалистов, ставшем потом хирургической больницей.

Бабушка работала в библиотеке этого госпиталя.

Я родилась в Москве 4 марта 1921 года в институте акушерства.

В этот вечер папа написал стихотворение «Моему первенцу».

Гражданская война заканчивалась.

Через 4 месяца в июне папу с семьей направили на работу на Дальний Восток в Благовещенск на Амуре. До конца 1921-ого года, мой папа работал в редакции газеты «Амурская правда».

В конце 1921-ого года Амурский Обком мобилизовал его в Советскую армию.

В одной из командировок он был убит 22-ого февраля 1922 года бандитом.

В Благовещенске мама работала в музее и городской библиотеке.

Когда убили папу, мама была беременна братом, который родился в октябре 1922 года. До родов мы уехали с Дальнего Востока из Благовещенска в Сергиев Посад под Москвой.

Через 8 месяцев после смерти отца родился мой брат Федя.

Мы переехали жить в Петроград на территорию Военной Академии, которая располагалась на Советском (Суворовском) проспекте напротив Заячьего переулка. Мама работала библиотекарем в Технической Военной Академии около Финляндского вокзала. Так как мама все время работала, нас с братом воспитывала бабушка - Мария Андреевна. Моя бабушка – петербургская немка – меня воспитывала по всем заповедям Божьим, что я поняла уже на склоне своих лет и оценила это.

Судьба мамы была очень тяжелой. Когда умер папа, она сказала: «Отец хотел ребенка, и я его выращу».

Василиса, Бабушка, Фёдор, мама.

.

Еще одно яркое впечатление из детства. Мы жили на Суворовском проспекте, наступают годы НЭПА. По Суворовскому проспекту несется лошадь с поддужным колокольчиком, с бубенцами и яркими лентами. На облучке сидит возница, сзади в пролетке сидят две нарядные женщины, а в центре очень красивый молодой человек. Бабушка сказала, что это вейка (финское название) - празднование Масленицы. Это была такая красивая картина, которая запомнилась мне на всю жизнь. С тех пор я очень люблю лошадей. Иногда по этому проспекту проезжали битюги – крупные, большие, ломовые лошади, которые везли огромный воз с грузом и поражали своей мощью. В это же время на углу Советского (Суворовского) проспекта и Таврической улицы, китаец продавал детские игрушки и поштучно ириски – простые и маковые. И бабушка, когда вела нас в Таврический сад, покупала мне и брату по одной маковой ириске.

Моя мама научилась играть в шахматы в семье, играла с братьями и сестрой. В 1926 году, когда мы ещё жили на Суворовском, она неплохо играла в женских турнирах.

Помню её переживания дома после выигрыша у прошлогодней победительницы. Та, после партии, сказала своей подружке: «Играть не умеет – о моей маме». Мама это случайно услышала и потом в расстройстве спросила у знакомого шахматиста, который над ней «шефствовал»: «Почему она так говорит? Ведь я выиграла у неё. Значит, я лучше играю». Его ответ – «Ты не знаешь шахматной теории. Тебе следует заниматься». После нашего переезда на окраину города моя мама ходила в шахматный кружок на Петроградке в Дом культуры Промкооперации.

Примечания внука Марии Александровны, Казанцева Александра:

Выделить из маминых воспоминаний всё, что связано с её мамой и моей бабушкой, и помочь дополнить их, меня подтолкнула следующая история. Весной 2011 года на занятиях по шахматам в доме детского творчества на проспекте Мечникова 2,

в «Домике», моя ученица Алиса Лозунова попросила дать почитать что-нибудь о женщинах-шахматистках. Я ей предложил взять домой почитать или книгу «Советские шахматистки» 1957 года или распечатку из интернета про сестёр Полгар из Венгрии. Она выбрала Полгар, а я машинально стал листать знакомую мне по школьным библиотекам книгу. Что подтолкнуло меня в этот момент искать упоминание о моей бабушке? То, что она, как и сестры Полгар, имела отношение к Венгрии? Я знал, что бабушка играла в Ленинграде в ТУРНИРАХ, она научила меня играть. Есть фотография, где она играет со мной.

В семье считалось, что у неё была КАТЕГОРИЯ. Пробегаю первые страницы, ищу фамилию Шнель. Да, нет же, с 1919 года она Тимофеева. И уже в самом начале книги она среди победителей первенства Ленинграда. А на 11 странице увидел, что она набрала полтора очка из двух в матче Ленинград-Москва в декабре 1926 года.

После этого мне удалось приобрести на одном из летних турниров «Шахматную летопись Петербурга» 2003 года издания. Там более точные итоги чемпионата 1926 года: 1. Гирвидз, 2-4. Агеева, Тимофеева, Тихомирова. Мне очень хотелось получить подтверждение маминым словам, что бабушка выиграла у предыдущей чемпионки, поэтому я стал допытываться у своих знакомых шахматистов. Оказалось, что в следующем издании книги есть табличка этого турнира. И действительно Тимофеева выиграла у Тихомировой!

Как жаль, что моя память несравнима с памятью моих родителей.

Я помню доброту моей бабушки, хорошо помню, как она нас учила изготавливать цветы к праздникам, учила меня шахматному искусству, её самодельные книжки из половинок простых тетрадок.

Низкий поклон тебе, МАРИЯ. Боль утраты через 50 лет…

1927 год

В связи с тем, что мы с братом часто болели, маме сказали, что брата надо вывезти на юг. На что денег не было, и мама решила поменять жизнь в центре Ленинграда на озелененную часть его окраины. С Суворовского (Советского) проспекта, мы переехали на окраину Выборгского района по адресу: Ленинград 17 Лесное Английский проспект дом 22 квартира 9 (после войны эта улица получила название Пархоменко). Находится эта улица параллельно Второму Муринскому проспекту, по которому ходил трамвай. Если на Суворовском были паровое отопление, канализация, водопровод, то в новой квартире было печное отопление, носили воду из колонки. И был деревенский, холодный туалет. Но зато, можно было гулять свободно по своей улице.

Когда мне было 6 лет, мама повела меня на осеннюю выставку в оранжереи возле Таврического сада. Там была масса красивых, разнообразных хризантем. И мама сказала, что это ее любимый цветок, но у нее никогда не будет денег, чтобы купить их себе. Поэтому она иногда покупала астры.

Когда мне было около 6 лет, мама меня повезла в одно из немецких поселений в Петергофе, где проживала ее нянюшка, с которой мама меня познакомила. Это была пожилая женщина, очень довольная встречей с нами. Она сказала: «Можешь идти в сад и есть любые ягоды, они все поспели. Можешь срывать и брать сколько хочешь. Бери и ешь». При расставании эта нянюшка подарила мне большую широкую муаровую ленту алого цвета. Ни у кого из офицерских детей в нашем дворе подобной ленты не было. В последнее мое посещение отдела редкой книги в Эрмитаже, я видела использование в переплетах трех разных цветов муаровых лент в книгах из мастерских моего деда.

Скоро будет перепись населения в России, а я вспоминаю первую перепись в Советском Союзе. К нам в квартиру пришла женщина и обратилась к бабушке с вопросами – фамилия, имя, отчество и национальность. Бабушка заявила: «Я – интернационалка!» На что мама с возмущением сказала: «Придумала! Пишите ей – немка, и я тоже немка! И не считаю, что моя национальность хуже других, потому что в любой национальности есть плохие люди и есть великие и талантливые!» Много лет спустя, я нашла документ, в котором было написано, что бабушка работала библиотекарем в госпитале коммунистов-интернационалистов.

Когда мне было около десяти лет, однажды мама мне и моему брату показала серенькую книжечку и сказала: «Это сберегательная книжка. Каждую получку, я буду откладывать по одному рублю, для того, чтобы для вас скопить деньги на лыжи». 31-ого декабря, подарив нам лыжи, она предложила собрать тех детей, из соседних дворов и домов, у которых были лыжи, к нашему дому. Мы поехали на Большую Объездную к дому, находящемуся на холме. Мама предложила спуститься ровно в 12 часов ночи с этого склона в пруд, занесенный снегом. Это был мой первый спуск с горки и незабываемая встреча Нового года.

Мама нам всегда объясняла отсутствие елок в нашем доме на Новый год тем, что надо беречь лес. Но настал такой год, когда в Смольном, в большом зале была устроена елка для детей. Мама была избрана депутатом и работала в отделе культуры. И когда она привела нас с братом на елку, то там встретилась с Корнеем Чуковским, которого знала со своих гимназических лет.

Так как мы жили очень бедно, то к себе домой мама не могла его пригласить. Но с ней вместе была ее подруга – молодая красивая женщина в военной форме - с дочкой около трех лет, которая жила на Невском проспекте, а работала в одной из военных Академий Ленинграда. В ближайшее воскресенье была устроена встреча в коммунальной квартире маминой подруги (угол Невского и Караванной улицы – Толмачева). Было сделано два стола: один - для троих взрослых, а другой - для троих детей. За столом взрослых была приятная, оживленная беседа, а за нашим столом – удивление вкусными и красиво приготовленными блюдами, необычными для нас. Когда поели, то Чуковский подозвал нас к себе и спросил: «Знаем ли мы его стихи?» Мы с братом знали его стихи с раннего детства и рассказали их. Он нам показал фокус – полный стакан налитой воды, поставил на ладонь, и невероятным движением повернул этот стакан таким образом, что ни капли воды не пролилось. Мы были восхищены! И тогда он задал нам еще один вопрос: «Похоже ли его друг художник нарисовал его портрет на последней странице книги?» При этом он сел в профиль, вытянул вперед свою длинную ногу, параллельно ей вытянул одну из своих длинных рук. И мы увидели профиль его характерного изумительного носа. Подтвердили, что действительно художник точно изобразил его.

Я думаю, что наш переезд в Лесное конечно же помог укрепить наше с братом здоровье. Мы много двигались на свежем воздухе: лыжи, коньки, волейбол, баскетбол. У брата также футбол, городки, попа-загоняла, казаки-разбойники, лапта и т. д. Все это помогло мне выдержать тяжелый 400-километровый путь пешком от Пятигорска до Тбилиси в 1942-ом году.

Когда мне исполнилось восемнадцать лет, я была очень хорошей комсомолкой и прилично училась. Комсомольский организатор школы сделал мне предложение вступить в коммунистическую партию. Он сказал, что у него уже есть три человека, согласных стать поручителями в партию за меня. Но я ему сказала, что еще не доросла до этого. Когда, много лет спустя, он спросил у меня: « Как так вышло, что ты отказалась от предложения вступить в партию?» - я ему призналась честно, что если бы до этого не было 1937-ого года, в котором я узнала, что в одну ночь, из дома политических каторжан все были переведены в тюрьмы, то, может, я бы и согласилась. Так я и осталась беспартийной, но неунывающей оптимисткой.

В 1939-ом году я поступила в Первый медицинский институт

им. Академика Павлова на лечебный факультет.

Блокада.

Самое начало.

Первый день блокады.

Когда началась Великая Отечественная война, я, как и большинство молодежи ленинградской, подала заявление о посылке на фронт. Но шли дни, а повестки не было. В это время в институте проходили курсы для будущих участников фронта по хирургии. Когда меня спрашивают, боялась ли я во время войны (обстрелов), то я всегда говорю, нет, не боялась! Потому что самое ужасное я увидела в первые дни войны в институте.

Занятие было о перевязках. На перевязочном столе лежит раненый и стонет: «Ой, больно пальцам ноги. Аккуратнее прошу! Больно!»

Каким пальцам ноги? У него не было ни рук, ни ног и повязка на обожженных глазах.

Нас не подпускали к больному, мы только смотрели. А женщина-хирург плакала. Мы ошеломленные выходим в коридор. И санитарки рассказывают, что это наш летчик, сбитый над городом, и у него очень красивая молодая жена и две дочки.

Ужаснее этого для меня никогда не было. Это еще не блокада, но это понятие о том, что война пришла к нам в дом.

Однажды мы приходим в институт, там висит объявление: приглашают на оборонные работы (на окопы).

Мы с подругой Тамарой Лазаревой побежали в Военкомат, добились приёма у военкома Петроградской стороны.

С вопросом: мы ждем повестки на фронт, если мы уедем на окопы, а вы нас вызовете на фронт, то, что нам делать?

Он с нами разговаривал, как родной отец:

- Девочки, куда вы рветесь?

- Мы больше повесток никому из института посылать не будем, потому что через два года мы вас отправим на фронт дипломированными хирургами.

До начала войны было 5 лет образования.

Я перешла на 3-й курс, занятий летом ещё нет. Я хожу на курсы по перевязкам. И только от военкома мы узнали, что перешли на 4 годичное образование.

И он сказал, что мы можем спокойно ехать на окопы.

Рыли мы противотанковые рвы: за Ораниенбаумом (Ломоносов). Уже идут первые дни сентября, обратно в институт нас не везут, учебный год не начался первого сентября, а 8-го сентября срочно велят вернуться в Ленинград.

Мы возвращаемся в Ленинград, нужно ехать на двух трамваях. Тревога. Трамвай останавливается. Все из вагона становятся под арку дома, и мы долго простояли эту тревогу. Когда я подъехала к своему Английскому проспекту (сейчас ул. Пархоменко в Лесном), то вдруг обнаруживаю, еще за квартал до своего дома, окна с разбитыми стеклами, хотя в начале войны все окна были заклеены бумагой, подойдя к дому, узнаю: мама дежурила около нашего дома. В палисаднике были выкопаны щели (закрытые досками), куда прятались жильцы дома на момент воздушной тревоги.

Мама дежурила снаружи. В доме оставалась только больная бабушка. Единственная бомба на нашей улице попала в однокомнатный маленький домик, от него ничего не осталось. От воздушной волны у нас в квартире были выбиты все окна, шкаф отодвинуло от стены, двери распахнуты и не закрывались. Когда кончилась бомбежка, люди из щели вышли и увидели мою маму, лежащую около дома, и думали, что убита, но когда они стали разговаривать, мама стала шевелиться, и оказалось, что она только контужена. Бабушка лежала дома головой к окну. И осколки стекол соскользнули с лица не оставив не одной царапины.

На другой день маме пришлось брать больничный лист на неделю.

На следующий день, нас перевели жить в дом на Втором Муринском в маленькую комнатку, из которой парень ушёл в армию.

Наш дом в январе, разобрали на дрова для детских яслей, причем работали на разборке дома одни женщины. Я тогда шла со смены из больницы и, увидев эту сцену, подумала: откуда у них столько сил?

Бабушке было 78 лет, и она у мамы спросила: «Что это так сильно зашумело?» (она не поняла ничего).

А Мама сказала, что наверху у бабушки Хаи день рождения, и там громко танцевали, и бабушка в это поверила.

…

На другой день мама мне сказала, что сгорели бадаевские склады.

Этот день, оказался первым днем блокады.

Мой брат Федя работал слесарем. Ушел на фронт в 1941-ом году, летом, а в ноябре, этого же года, мы получили на него похоронку: с сообщением о том, что он погиб в октябре в устье реки Тосно.

В декабре 1941-ого года, умирает моя бабушка. Мы с мамой на санках привезли тело бабушки на Богословское кладбище. Мужчина, встреченный на кладбище, на вопрос, может ли он вырыть могилу, ответил: «Только за буханку хлеба». Мы продолжали идти еще несколько метров по кладбищу, и к маме подошел высокий мужчина в форме МПВО. Он спросил : «Мария Александровна, что вы здесь делаете?» На что мама ответила: «Я должна похоронить свою мать». Этот мужчина сказал: «Вы меня не узнаете?» На что мама ответила: «Нет, я вас не знаю». И тогда он ей сказал, что в сентябре месяце, она у него принимала экзамены. (В сентябре у мамы была контузия от бомбы, упавшей в Лесном на Английском проспекте и ей был поставлен диагноз - контузионная амнезия). Этот мужчина руководил бригадой по захоронению в братскую могилу и предложил в тот же день похоронить бабушку в братскую могилу (это единственная круглая братская могила на Богословском кладбище).

Когда началась война, у мамы не было денег для покупки впрок каких-нибудь продуктов. В нашем доме продукты покупались от зарплаты до зарплаты. В конце сентября 1941-ого года в буфете не осталось никаких продуктов, но мы нашли пачку фруктового чая, у которого был отломлен один уголок. Как видно, бабушке этот чай не понравился, потому он и сохранился. Остатки рыбьего жира использовались, чтобы жарить хлеб. Продуктовые нормы по карточкам все уменьшались. В ноябре 41-ого года, перед ноябрьскими праздниками, мы получили похоронку на брата. В декабре месяце, в нашем кованом сундуке, мама обнаружила большую плитку прессованного китайского чая, который был привезен в Ленинград в 1922-ом году с Дальнего Востока (с Благовещенска на Амуре). В этой плитке тоже был отломлен один угол. Это был китайский чай. Эта плитка пролежала в сундуке девятнадцать лет, но в блокадную зиму мы с мамой пили не просто горячую воду, а чай с заваркой.

В ноябрьские праздники мы с Тамарой пришли в общежитие ЛЭТИ. Там я получила самый дорогой подарок в своей жизни. Нам с Тамарой ребята подарили одну котлету на двоих.

В конце ноября, на лекции по общей хирургии, преподаватель обратился к студентам с просьбой – от кафедры и больницы Карла Маркса – чтобы студенты пришли работать палатными медсестрами. Говоря, что маленькая зарплата сестры вас, конечно, не заинтересует, но зато мы дадим вам рабочую карточку, т. е., вместо 125 граммов хлеба, вы будете получать 250. С 1-ого декабря я начала работать медсестрой в отделении неотложной хирургии в больнице Карла Маркса, там была кафедра общей хирургии нашего института.

Самый трудный месяц декабрь, потому что я ходила учиться в институт, работала ночь через ночь, при этом я жила очень далеко. Больница в Выборгском районе, Институт в Петроградском, а я живу в Лесном.

В январе 1942-ого года я возвращалась домой с работы. Когда я покупала по карточкам хлеб на себя и на маму, то мальчик подросток-ремесленник, схватил мой хлебный довесок и сразу положил к себе в рот. Я расплакалась, но пока шла со слезами домой, я начала его морально оправдывать, подумав, что если он у двух-трёх людей, по кусочку в день украдет, то может быть и выживет. Когда, после войны, я рассказала об этом своей знакомой, тоже пережившей блокаду Ленинграда, она сказала, что видела еще худшую сцену - когда обозленная группа истощенных людей у такого же мальчика стали вытаскивать изо рта кусок хлеба. Мне было страшно даже просто слушать ее рассказ.

С января я стала работать сутки через двое суток. Когда я стала работать, то получила рабочую карточку (250 гр. хлеба). Работала и училась до конца марта.

В конце января 42-ого года, ко мне домой пришли – Арсений Сергеевич Казанцев, Тамара Лазарева и Иван Иванович Третьяк – мои студенческие друзья. Ребята пришли с предложением вывезти меня и Тамару из Ленинграда. Я им объяснила, что я не смогу оставить маму в блокадном Ленинграде, после гибели ее сына и матери.

Мама мне запретила сдавать последний экзамен в эту сессию.

В феврале и марте я продолжала работать в отделении неотложной хирургии в качестве палатной медсестры, но уже круглыми сутками (сутки через двое суток). На занятия в институт в это время я не ходила. Последняя лекция, которую я посещала в институте в конце декабря, запомнилась тем, что пришли всего 7 студентов, и старик профессор сказал: «У меня в кабинете так же холодно, как и в аудитории, но мы хоть там надышим. Пойдемте ко мне в кабинет». Он читал лекцию полностью в течение двух часов, хотя нас студентов было так мало. В марте месяце стали прибавлять хлеб и продукты.

Я понимала, что мне необходимо продолжать занятия в институте.

Деканом нашего факультета был Шаварш Давыдович Галустян, к которому я пошла с вопросом, смогу ли я продолжать обучение в нашем институте. Я рассказала ему, что не ходила на занятия, но много работала в больнице. И он предложил мне с 1-ого апреля начать приходить на занятия. Когда я пришла 1-ого апреля, то в институте я увидела объявление, что институт эвакуируется в район минеральных вод, можно брать с собой родственников.

Мама работала в МПВО, и в райкоме партии ей сказали, что если она уедет с дочкой, то будет считаться дезертиром.

В первых числах апреля 1-й медицинский институт им. Академика Павлова был эвакуирован в город Кисловодск. Мы выехали из блокадного города по Ладожскому озеру. Колонна грузовых машин ехала в колее по льду, покрытому водой до середины колёс.

Через 2 месяца я прибавила в весе 12 кг.

Через три месяца я уже не взвешивалась, потому что началось наступление немцев на Кавказ. В 6 вечера нас собрали в институт по цепочке. Мы все жили в госпиталях, работали там медсестрами. На вечернем собрании объявили, что в 6 утра будет собрание на платформе, и все мы уходим из Кисловодска, (кто может и хочет, учитывая, что транспорта никакого не будет). Утром мы уехали поездом только до Пятигорска, а потом ушли пешком до Тбилиси (400 км), в том числе, часть пути была по военно-грузинской дороге. Затем поездом до Баку, переполненным пароходом через Каспий до Красноводска, и на крыше поезда по всей средней Азии. В итоге, нас привезли в Красноярск, где был создан Красноярский институт из филиала Первого Ленинградского медицинского института. Там я испытала второй голод. Помню, цена за одну морковку на базаре – 5 рублей. Конечно, я училась и работала. Чтобы сдать зимнюю сессию, не работая, мне пришлось продать на базаре мамины именные часы, данные ей в премию, которые она мне так же подарила в премию за то, что 8 классов я кончила с одной четверкой, а остальные были пятерками. В это время, когда я работала на телеграфе, мы с подружкой жили на кухне, на которой полностью промерзало ведро воды, превращаясь в лед, а мы спали на полу этого холодного помещения. В конце декабря месяца меня вызвал директор института Николай Иванович Озерецкий. Он мне сказал: «Немедленно подавай телеграмму матери». Я ответила, что не знаю, где она находится. Тогда он мне дал телеграмму из Заполярья. Тазовский округ, поселок Хальмер-Сэдэ. Оказалось, что в то время, когда мы уходили от немцев летом 1942-го, маму из Ленинграда, как немку, отправили на крайний Север - Ямало-Ненецкий округ в посёлок Хальмер-седе (в переводе с ненецкого – сопка смерти), находящийся севернее Салехарда, в Обской губе… Наша с мамой переписка прекратилась, т. к. я в это время уходила с Кавказа от немцев пешком. На мое счастье в медицинской газете было указано, что на базе филиала Первого медицинского института образован Красноярский медицинский институт. И врачи поселка, в котором находилась мама, показали ей эту газету. Поэтому она подала телеграмму на имя директора в Красноярск.

Летом 1943 года я попросила разрешение проходить практику в далеком северном посёлке, где жила мама. Так мы и встретились во время войны.

Я туда ехала один месяц и пять дней в одну сторону первым рейсом. Проработала там один месяц и вернулась обратно вторым рейсом (больше в том году рейсов в этот поселок не было). Когда я проезжала город Тобольск пароходом, ко мне кто-то обратился, но назвали меня другим именем, и были удивлены, когда я сказала, что меня зовут по-другому. Потом, спустя много лет, когда я была в Тобольске, опять ко мне обратились, как к знакомому человеку, и удивились, что я на кого-то так сильно похожа. А потом, еще через много лет, я узнаю по документам, что мой папа родом из Тобольской губернии.

У нас в семье есть предание. Бедный переплетчик переходит из города в город и доходит до Франции, где встречает девушку, влюбляются. Но её родители против свадьбы. И тогда они решили убежать. Из Франции они добрались до Петербурга. Это предание я прочитала в дневнике - записной книжке тёти Ани в её школьные годы из сундука моей бабушки. Уже зная, что нельзя читать чужие письма, я никогда не спрашивала ни у мамы, ни у бабушки об этой семейной легенде.

Я думаю, что это была записная книжечка тети Ани, так как почерк был не моей мамы. Поэтому я думаю, что это писала в юности мамина старшая сестра. О ком? Мой прадед был переплетчиком, и его фамилия была Редигер. Это был отец моей бабушки, которая до замужества носила эту же фамилию и родилась в Петербурге. Позднее она вышла замуж за , тоже переплетчика, приехавшего в Петербург из Венгрии. По национальности он был немцем, но венгерским подданным. Вероисповедание бабушки и ее родных было лютеранское. Но я тогда никаких вопросов маме и бабушке не задавала. Через полвека, я обнаружила дома документ, в котором узнала для себя новость о моем происхождении.

Этот документ датирован 15-ым июлем 1919 года в городе Будапешт. Графы написаны на венгерском языке, которого я не знаю. Но это свидетельство о браке моих мамы и папы, в котором написано: 1)Фамилия и имя моего отца – Тимофеев Василий, 2)Его отец – Тимофеев Афанасий, 3)Его мать – Мотренко Аграфена. У мамы – , ее отец – Шнель Александр, а мать – . Дата рождения отца – 1 июня 1893 года, а мамы – 1894 год 26-ого апреля. Так же в документе написано, что мама уроженка Петербурга, а папа родом из Тобольской губернии.

В 1920-ом году мама, папа и бабушка вернулись в Москву.

имела всего 4 класса образования, Но играла на фортепьяно, как по нотам, так и на память. Была тапёром при показе немого кино в Технической Академии и в Москве в госпитале коммунистов-интернационалистов, позднее переименованный в 1-й хирургический госпиталь. Когда она водила братишку Федю в детский сад в Лесном (в Ленинграде), то брала с собою ноты, и играла детям серьёзные произведения по нотам. Разумеется, после революции дома ни музыкальных инструментов и вообще ничего, кроме сундука, не было. Сундук сохранился у подруги бабушки с 1914 года. В нём хранились и картины.

Голова лошади.

Офицер.

Цыганка - акварель Бакста, которой мама очень дорожила.

Моя поездка к маме в 1943 году заняла очень большой промежуток времени. На занятия в институте я опоздала, но ненадолго. В ноябрьские праздники, на институтском собрании, блокадникам вручали медаль «За оборону Ленинграда». Но меня в списке на эту медаль не оказалось, т. к. списки на тех, кто был в блокадном Ленинграде, делали летом, когда я была на Севере. И никто не догадался меня вписать в эти списки. Но я этому не придавала большого значения. В это время я уже работала не на телеграфе, а на кафедре биологии моего института лаборантом.

После полного снятия блокады Ленинграда, те, кто имел свои квартиры в Ленинграде, стали уезжать по вызову домой. Но мне сделать вызов никто не мог, потому что дома, в котором я была прописана, уже не существовало. Ленинградский паспорт, с пропиской, я сохраняла всю войну. Однажды, подружка позвала меня и Розу Мовшину к себе и спросила: «Девочки, хотите в Ленинград?» Мы, естественно, хором ответили, что, конечно же, хотим. И она нам выписала командировку от Красноярского института в Ленинградский институт за оборудованием. И мы самостоятельно выехали, не имея вызова. Мы знали, что в Мге строгий военный контроль в поездах, едущих в Ленинград. Но трудности начались еще в Кирове (Вятка), где надо было пересаживаться на ленинградский поезд. У железнодорожных касс были очереди, а билетов не имелось. И тогда я предложила Розе, что я постою с чемоданами, а она сходит в военную комендатуру при вокзале. Там она показала наши командировочные и получила разрешение получить билет в воинской кассе в воинский вагон. Мы подружились с фронтовиками, которые ехали в вагоне. Когда мы подъезжали к Мге, то я залезла на третью полку. Роза была рядом со мной. При прохождении контроля, военные, которые тоже ехали в Ленинград, сказали, что видели наши командировочные. В результате, нас не проверяли.

Но в Ленинграде всё было очень строго. Ночами был контроль паспортного режима, ходили и проверяли по домам. Первую ночь мы ночевали у подруги Розы на Петроградской стороне в коммунальной квартире. Потом мне приходилось ночевать в разных местах, до тех пор, пока я не заплатила штраф, размером в 100 рублей, за нарушение въезда в Ленинград без пропуска. Не имея прописки, я не могла ни устроиться на работу, ни получить карточки. А так как дома, в котором я была прописана, уже не существовало, то вызов мне сделать было невозможно. Где достать 100 рублей? В сундуке нашего дома, многие годы хранился лист с акварелью Бакста.

Когда был голод на Украине, в Ленинграде при карточной системе открылись магазины Торгсина, но у нас дома не было ничего.

Мама решила продать акварель в Русский музей. Когда она поделилась со знакомым ей скульптором Леонидом Шервудом, то он сказал: не вздумай нести сама, потому что оценку нужно получить только компетентного эксперта.

И они договорились идти вместе в Русский музей. Эксперт подтвердил, что это ранняя работа Льва Бакста.

Шервуд отговорил маму продавать со словами, что будет ещё более трудное время. «Тогда и понесешь, а сейчас ты покормишь детей хлебом с маслом на эти деньги неделю, а потом, что понесешь продавать?» Лист вернулся на дно сундука.

Это было давно. Мама этот лист сохранила, но я не помню как. Тете моей подруги очень понравилась молодая цыганка, которая была изображена на этой картине, и она согласилась купить ее у меня за 100 рублей. Уже много лет назад, эта тетя умерла, как и моя подруга. По наследству, картина досталась племяннику, а не моей подруге. Она находится в Ленинграде, но я ее больше не видела.

Судьба человеческая удивительна! Спустя 60 лет, в Новгороде на кинофестивале, при показе фильма «Русский Ковчег» (об Эрмитаже), я слышу, что дают премию женщине Ольге Шервуд. На следующий день, в здании музея, при вопросе, к каким Шервудам она относится – московским или ленинградским, она ответила, что это все одна семейная ветвь. Про московских Шервудов я знала только одно. Я видела на Малой Калужской две могильные дореволюционные плиты. И оба Шервуда – два архитектора - лежат рядом. Когда я при встрече с Ольгой сказала, что я в детстве знала Даню Шервуда, то она тут же мне сказала, что это ее отец. Этот Даня приходил в нашу коммунальную квартиру к соседям, когда был мальчиком. Очевидно, он был крупнее меня, и мне казалось, что он был старше, а на самом деле, я узнала, что он являлся моим ровесником. С Даней, впоследствии, я разговаривала только по телефону, т. к. в Ленинград, теперь, попадаю очень редко. Около года назад, он скончался. Летом этого года, Ольга приезжала ко мне. И мы в беседе с ней провели пять с половиной часов. В полдвенадцатого ночи, они с мужем и с дочкой, выехали в Ленинград. Потом она прислала мне несколько фотографий о нашей встрече. Так тесен мир!

* - Сведения из интернета

Лео́н Никола́евич Бакст (настоящее имя — Лейб-Ха́им Изра́илевич,

или Лев Само́йлович Ро́зенберг; 1866—1924) —

российский художник, сценограф, книжный иллюстратор,

мастер станковой живописи и театральной графики,

один из виднейших деятелей объединения «Мир искусства»

и театрально-художественных проектов С. П. Дягилева.

Автопортрет. Л. Бакст.

А это та самая цыганка!

Перебирая старые письма, я нашла письмо без даты, которое было написано рукой моей мамы. Перепишу его:

Ванечке от бабушки.

Как у наших у ворот скачет маленький народ, кто с лопатой, кто с метлой, вокруг бабы снеговой (дальше не помню). На улице две курицы с петухом дерутся, из окошка Ваня с Таней смотрят и смеются: Ха-ха-ха, да ха-ха-ха, как нам жалко петушка! Чей носишка? – Ванечкин. – Куда едешь? – В магазин. – Что везешь? – Рожь. – Что возьмешь? – Грош. Что купишь? – Калачик. – С кем съешь? – Один. – Не ешь один. Не ешь один. ( При этом я вас крепко трепала за носик и приговаривала – Не будь жадным, поделись с другими, дай Федюше и т. д.) Петушок, петушок, золотой гребешок, что ты рано поешь, Ване спать не даешь? На этой на ели висели качели. Качели упали, на Ваню сказали. А Ванечка плачет – «Это не я, это только ручка моя!» Глазки, бровки, носик, ротик, ушки, шейка, оборотик. Ручки, ножки, огуречик, вот и вышел человечек ( каждому человечку выдавали имена, то это был Фека (Федя), то Ваха (Вася), то Крара (Клара). А ты однажды объявила, что это «Каманис». Сердилась, что я не могла понять, кто это и страшно обрадовалась, когда я догадалась, что ты хотела сказать «коммунист».) Села муха на варенье, вот и все стихотворенье. Матросская шапка, веревка в руке, тяну я кораблик по быстрой реке, и скачут лягушки за мной по пятам, и просят меня – прокати, капитан. Идет бычок, качается, вздыхает на ходу – вот доска кончается, сейчас я упаду. Наш Ванюша громко плачет, уронил он в речку мяч! Ты Ванюшенька не плач, не утонет в речке мяч. Вот лягушка по дорожке скачет вытянувши ножки: Ква, ква, ква-ква-ква, мне побольше бы дождя!

Позднее дается больше заданий и более сложные. Например: заинька полежи, заинька поскачи, лапонькой помаши, заинька попляши и т. д. Потом все разбегаются со словами – заинька, нас лови. И заинька должен поймать своего заместителя. В начале и в конце имеется какой-то припев, да я его забыла, ведь немало лет прошло с тех пор, как я с вами играла в эти игры. По радио с ребятами распевали простую детскую песенку – Жили у бабуси два веселых гуся – один серый, другой белый – вот какие гуси. Бабушка их теряла, искала, нашла. Слова простые, припев простой. Если ты эту песенку не знаешь, сходи в детский садик, там тебе подскажут. Я тебе уже раз советовала держать связь с детским садиком. Ведь еще годик, и Ванюшка сможет посещать дет-садик. Если я ничего не говорю про ясли, то я всегда стою за воспитание ребят в дет-садике. Возражаешь? Боишься заразных болезней и того, что Ванюша может набраться плохих навыков да словечков? Не бойся. Против первого имеются детврачи, а против второго воспитатели и разумные родители. Кроме того, ведь не собираешься ты своих мальчиков посадить под стеклянный колпак, не собираешься ли ты сделать из них девочек, воспитанных в институте благородных девиц. Кстати, что Ванюшка уже умеет делать? Одеваться, раздеваться, умываться, как у него с горшочком? Сам ли он убирает за собой игрушки? Ведь это возраст, когда ребята любят говорить: « Ляля сам!» Вот в этой области ваши возможности не ограничены. Сам принесет-унесет, сам залезет-слезет, может упасть, ушибется? Без этого не проживешь. Но вот словечко «сам!» пусть долго возится – привыкнет, дело пойдет быстрее; пусть штанишки будут одеты задом наперед – сам же их переоденет.

Ну, дорогие мои, заболталась я с вами по-стариковски. Надо мною уже смеются все больные, говорят, что я тороплюсь исписать всю бумагу. Все они шлют вам свой привет.

Желаю вам счастья, доброго здоровья и много радости в жизни.

Целую вас крепко мама-баба.

В то время, когда мама писала это письмо, не было никакой возможности приобрести детские книги. Мы жили в Армении. Есть фотография в день Ваниного рождения – Ване 2 года, Саше полгода.

На фотографии я, Арс и дети.

В этот же день есть фотография – Ваня стоит на стуле и выразительно читает стихотворение. Мне кажется, что это было стихотворение – «Дождик, дождик, кап-кап-кап, мокрые дорожки, мы сейчас пойдем гулять, одевай галошки.»

Я решила показать маме моих детей. В это время я жила в Пермской области, в городе Губаха. Ваня и Саша еще были дошкольниками. Это была самая трудная из моих дорог. Я должна была доехать до Перми из Губахи, пересесть на поезд до Тюмени, а билеты на эту дорогу были только в комбинированный вагон. Я ночь сидела, а двое детей спали на одной верхней полке. Периодически, соседки толкали меня в бок и говорили, что нужно поддерживать детей, чтобы они не упали с верхней полки. Когда я приехала в Тюмень, оказалось, что дорога, от Тюмени до Тобольска размыта дождями, дорога по тайге через лес и автобусы не идут. Шофер грузовика, едущего в Тобольск, согласился на мои уговоры взять нас. Я сидела в небольшой кабине рядом с шофером. Ваня сидел около шофера, Саша был у меня на руках. Было очень темно. Только к утру, мы приехали в Тобольск. Тобольск оказался городом, вымощенным большими плахами – деревянными. Все дома были деревянные. На горе был музей – бывшее место содержания заключенных. В этой поездке я была с двумя детьми.

Маму, когда она заболела, сначала перевезли в Салехард из Хальмер-Седе, а потом из Салехарда самолетом в Тобольск. Она была тяжело больной, но нам ее не разрешали брать к себе до тех пор, пока не умер Сталин. Даже больной, она должна была ежемесячно обязательно приходить отмечаться в какие-то органы. А когда я забирала маму из Тобольска в Губаху, после смерти Сталина, то маме нельзя было ехать ничем, кроме парохода, т. е. в лежачем положении. При пересадке на поезд нужно было ждать целую ночь. Я взяла с собой Сашу, специально для того, чтобы на ночь, в ожидании поезда, поместить маму в детскую комнату. Сама я спала, сидя в зале ожидания на скамье.

Несмотря на все тяготы своей непростой жизни, моя мама всегда была оптимисткой и очень добрым человеком. Из маминого оптимистического настроя, у меня остался в памяти один момент. Мама была тяжелобольная, вся в отеках, практически не встающая с постели, с тяжелыми сердечными приступами. Даже двое старших детей были обучены – если у бабушки начинался приступ, они были обязаны вызвать по телефону скорую помощь, положить ей под язык нитроглицерин, расстегнуть пуговки на шее, открыть форточку. После уколов, проведенных скорой помощью, у нее наступало облегчение. Однажды, я наблюдаю такую сцену - только-только уехала скорая, и к маме приходит какая-то из ее знакомых, спрашивая маму: «Как дела?». Мама, бывшая недавно в очень тяжелом состоянии, отвечает: «У меня все хорошо, говорите, что делается у вас». В то время мама не могла даже выходить на балкон, однако не теряла свой оптимистический настрой. От мамы я переняла свою бодрость духа.

Вспоминаю, как мама, когда она была тяжело больным человеком в лежачем состоянии, помогала мне. Например: мне надо приготовить манную кашу для детей. Между стенкой и мамой я сажаю маленького Диму. Она открывает книгу о детском питании и, упорно показывая картинки в этой книге, читает Диме – «Кто пьет молоко, будет бегать далеко, будет прыгать высоко, тот, кто пьет молоко».

Когда Саше было пять лет, бабушка начала его учить играть в шахматы, которые он очень полюбил. (Недавно он стал педагогом по шахматам в Ленинградском Доме детского творчества Калининского района). Причем, моей маме, в это время, было запрещено вышивать, читать, играть в шахматы. Тогда она стала обучать ясельных работников делать искусственные цветы и вышивать. В тяжелые годы войны она иногда зарабатывала на том, что вышивала бисером платья офицерским женам.

Мария Александровна Тимофеева

19.01.1960.

В дни, когда мама умерла, была пурга. Замело все дороги. Магазина ритуальных услуг в Северном поселке не было. И медсёстры детских яслей сделали маме два венка. Один из венков был из пихты, а другой - из ели, так как в доме в кадках стояла ель и пихта, которые простояли девятнадцать дней после Нового года. Венки были украшены искусственными цветами. В день похорон метель уже стихла. Мужчины, которые рыли могилы, говорили; какая была добрая бабушка, раз метель прекратилась в тот день, и им было легче копать могилу.

Из письма от 4-ого марта 1921-ого года в 11 часов вечера (отрывок):

Ну, еще раз целую обеих на сон грядущий и остаюсь твой Вася. Нет: счастливейший из всех Васей на свете!!!

Моему Первенцу (т. е. Васе-Василисе Тимофеевой).

И вот родился человек

И сразу же орет…

В какой-то будет жить он век,

И что его там ждет?

Родился ль смелый гражданин

Иль будет идиот?

Иль просто – «здешний мещанин»…

Что ждет его, что ждет?

По крику протеста его,

По сжатым кулачкам,

Мы вправе ждать все от него

Защиты беднякам.

По рту разинутому я решаю: коммунист,

Он будет смел и перед злом

Не дрогнет яко лист.

Судя по лысой голове

Мыслитель будет он, -

Вот только платьице в …..

Должно быть моветон!

Во рту ни зуба. Значит страсть

К пирожным от отцов:

Мясное вряд ли будет есть,

Коль нет во рту зубов!

Ну, словом, детка хоть куда…

Одно не разберу:

Чрез 20 лет собрат ли мне

Он будет по перу.

Мои комментарии к стихотворению отца:

Я была хорошей комсомолкой, но отказалась от вступления в партию, так как, к 18 годам уже знала о страшном 1937 г. «Трус не играет в хоккей», а я играла. В жизни два раза испытала чувство страха. Первый - в парке Лесотехнической Академии. Второй - в тайге (когда ехала по Иртышу в город Салехард, в 1943 году). До Отечественной войны мяса не было в доме из-за отсутствия денег (одна мама зарабатывала на 4-х человек.) А сейчас у меня опять нет зубов, и лысая голова.

Для меня имеют прелесть все времена года, не только осень. Зима – и лыжи и коньки, на которых я и вальс танцевала и в русский хоккей играла. И лишь метель я не любила и пургу, хотя по жизни я это все познала. Пять лет я работала в горах в Армении (в Кировакане), десять лет я жила в горах Урала (Пермская область). В 1939-ом году, я попала на детскую турбазу на Селигере, откуда был поход в верховье Волги. В грозу мы шли по большому гречишному полю, а в соседней деревне убило молнией корову. Бывала летом и на Черном море. Вспоминаю 1942-ой год, в котором летом я уходила от немцев из Кисловодска до Красноводска, по горам пешком, включая Дарьяльское ущелье, по военно-грузинской дороге. Ночевала я тогда на Крестовом перевале. Теперь, я уже полжизни живу в Новгороде, который очень люблю, и за это благодарна судьбе.

Вася-Василек, когда-то пионерка (Васька), теперь божий одуванчик.

Василиса – Свет – Васильевна Велико - Новгородская.

Сейчас мне девяносто лет. У меня большая семья. Три сына, четыре невестки, восемь внуков и внучек, и пятеро правнуков. Живу я одна, но чувствую память и внимание всех. Стараюсь жить активно, т. е. ходить с интересом на спектакли, на выставки, в Филармонию, и посещать другие замечательные мероприятия в нашем Великом городе. Продолжать жить активно, как и сейчас, это мое искреннее пожелание самой себе.

Автобиография.

гр. Тимофеевой

Марии Александровны

прож. г. Тобольск

Слесарная 11.

Родилась я 26 апреля /9 мая/ 1894 г. в Ленинграде, там же меня крестили 30 августа 1894г. в бывшей Петро-Павловской церкви. Мой отец – родился примерно в 1853 г. в бывшей Австро-Венгрии. Более точных сведений о месте и времени рождения своего отца я не знаю. Отец приехал в Россию, когда ему было больше 30 лет, и прожил в бывш. Петербурге до начала

I империалистической войны. В 1914 г. он выехал в Венгрию.

В б. Петербурге он имел свою переплетную мастерскую с наёмным трудом. Моя мать – /урожденная Редигер/ родилась в бывш. Петербурге в августе 1863 /или 1864г./ Всю свою жизнь была домашней хозяйкой. Умерла в 1941г. 26 декабря.

До 1912г. я училась в бывш. Петербурге в гимназии. В 1912г. отец нас бросил, обзавёлся другой семьёй. Год я работала домашней учительницей. В 1913-14 учебном году я училась на I курсе института им. Лесгафта. В 1914г. осенью меня с матерью выслали в Пензенскую губернию, т. к. я была венгерской подданной, где мы прожили до лета 1918г. Летом 1918г. я с матерью выехала в Венгрию, в г. Будапешт, где моя старшая сестра училась в Медицинском институте. По приезде в Будапешт я заболела тифом в очень тяжелой форме, пролежала в больнице октябрь-декабрь месяцы. Жить с сестрой Шнель Анной мне так и не пришлось, так как она жила в общежитии. Мне с матерью пришлось долгое время проживать в ночлежном доме, жить на случайных поденных заработках. В марте 1919г., когда в Венгрии установилась Советская власть, нам дали комнату и я с апреля 1919г. по 1/VIII 1919г. работала в клубе /русский культурно-просветительный клуб/ библиотекарем.

15/VII 1919г. я вышла замуж за Тимофеева Василия Афанасьевича, кот. Родился в январе 1893г. в селе Черноозеро бывш. Тобольской губ. Тюкалинского уезда Карасунской волости. После падения Советской власти в Венгрии в августе 1919г. нам с мужем удалось выехать в Вену, где я снова работала в клубе б. русских военнопленных. Муж работал грузчиком. Мой выезд в Венгрию является единственным тёмным пятном в моей жизни. На своё счастье я там попала не в круг зарождающейся тогда белой эмиграции, а попала в круг русских и венгерских коммунистов. Осенью 1920г. мы с мужем вернулись в Советскую Россию в г. Москву, где я получила Советское подданство. Работала я в Москве в I Московском хирургическом госпитале Коммунистов Интернационалистов библиотекарем с IX 1920 –VI 1921г. В декабре 1920г. я вступила в кандидаты партии. В апреле 1921г. мы с мужем выехали в Благовещенск на Амуре, куда муж был командирован ЦК партии. В Благовещенске я с VI 21 по VIII 21г. работала в б-ке при Обкоме партии, а с VIII 21г.-VIII 1922г. работала зав. гор. б-кой и гор. музеем. В XII 1921г. я вступила в члены партии.

22/II 1922г. мой муж был убит бандитом Кальжановым. В VIII 1922г. я выехала в г. Москву. С XI 1922г.-VI 1927г. я работала в б-ке Военно-Технической Академии – сначала в Троицко-Сергиевском Посаде, а затем в Ленинграде, куда Академия в 1923г. была эвакуирована.

С VI 27г. по X 28г. я работала в Выборгском РК ВКП(б) инструктором женотдела. С X 28г. – II 30г. я была избрана секретарем партийной организации Ченстоховской ф-ки*.

С II 30г.-VIII 30г. я работала зав. 167 школой

С VIII 30г.- XI 30г. - завсектором культуры и быта Выб. РКВКП(б).

С XI 30г.- III 31г. я работала ответственным секретарём Совета культстроительства при Облоно, в III 31г. была избрана председателем секции культстроительства при Ленсовете, где я работала до 1935г., до конца созыва. С III 35г. по VIII 37г. я работала зав. детсектором Центрального парка культуры и отдыха, с XI 37г. по июль 1940г. работала в артели «Электро» нач. штаба ПВХД, с VII 40г. по VIII 41г. в артели «Баян» председателем Культсовета. С VIII 41г

по июнь 1942г. начальником райшколы ПВХД и зам. Председателя Выборгского райсовета Осоавиахима.

18/VI 42 г. я была эвакуирована из Ленинграда как немка.

* немецкая концессия (гуттаперчевые пупсы и куклы)

http://www. *****/Themes/History/Concess/con-hist4.html

Секретно. II. Концессии республиканского значения 

46. Акц. об-во Ченстоховская фабрика целлулоидных изделий (РСФСР-Ленинград).

Когда папа лежал в гробу, то я к нему тянула руки, не умея говорить слово «папа», говорила «тятя» или «дядя». Ещё сохранилось мамино письмо к папе в день его смерти, которое она писала, еще не зная, что он погиб:

23/II Благовещенск. 1922 год

Майн Либлинг.

Сижу в своем кабинете и с увлечением учусь писать на машинке. Выпросила я ее в Гор. Управлении, чтобы перепечатать наших грешников – так я им говорю – и чтобы поупражняться – так решила про себя.

У нас, наконец, решили сократить штат на целых три библиотекарши, и, так как наш переплетчик призван, мы сейчас еще и без переплетчика. Словом, из всех моих верноподданых осталось, что даже посмеяться не с кем – останутся одни только старухи.

Вчера я получила от мамы письмо. Оно было в дороге всего только один месяц. Ей живется довольно хорошо, много работает, как зав. Детдомом и библиотекой на иностранном языке при нашем госпитале, кроме того ей приходится по вечерам играть для кино. Она хвастается, что стала миллионершей, т. е. у нее сейчас 1500000 р. На все эти деньги она собирается купить себе Целых 3 аршина сукна на юбку. Деньги, которые мы весной посылали ей с французом /20000/, она получила, кажется, в октябре. Все жалеют, что ты уехал. Сейчас в госпитале 3 политрука, но с твоего отъезда никто никому еще ни одной лекции не прочел. Просит, чтобы ты ей хотя бы пару строк написал.

А что ты скажешь насчет того, что к 4 марта приехать к нам. Васенке нашей будет год. Конечно, дорогой мой, если у тебя будут неотложные дела, то ради моей прихоти не приезжай? Но, если только будет возможно, то знай, что для меня твое присутствие в этот день будет очень желательно. Да вообще я по тебе соскучилась, а сознание, что ты недалеко от нас, что мог бы приехать, еще усиливает тоску.

У нас сегодня празднуется четырехлетие НРА. Сейчас мимо окна проходит парад. Ходили смотреть и наши, и возмутились, «почему Трифонов выехал смотреть парад на автомобиле, а не пошел пешком». Боюсь, как бы тебя не стали осуждать, что ты разъезжаешь по своей области, как бывший помещик. Я с твоей сестрой часто спорю, но это беспробудное мещанство. Откуда у них только ты такой взялся.

Ой, проснулась Васенка и орет, надо бежать к ней. Посадила я ее рядом с собой, дала бутылку в руки и снова настала тишина. Но она пьет быстрее, чем я пишу. Какая она стала бузуйка. Только здоровье у нее очень плохое, зубочков нет, как нет.

Познакомилась я с товарищем Вильдгрубе. Как член Культ-Комиссии при первом Райкоме, я бегаю по ячейкам и осматриваю библиотеки. У почтовиков я хотела одновременно осмотреть их союзную библиотеку. Но, когда тов. Вильдгрубе им сказал, что пришел представитель от библ. Совета, бедные почтовики пришли в ужас, убежденные в том, что я сейчас захвачу их библиотеку и убегу с ней. Почти целую неделю они ломались, пока, наконец, не согласились показать ее мне. А я, видя, что они боятся меня, стала настаивать уже просто из любви к искусству.

Я тебе за последнее время довольно часто писала. Последнее письмо я передала доктору, вместе с письмом от Ленки и каким-то письмом из России.

Ну, дорогой, пора кончать. Я стала очень Быстро уставать. Мит таузенд кюссе -

Твои МАША и ВАСЕНКА.

Письмо из Благовещенска от 26-ого февраля 1922-ого года:

«Дорогая мама, я уверена, что ты, когда узнаешь эту печальную весть, то поплачешь больше моего. Для нас это, хотя мы и со дня на день могли ждать что-либо такое, все же смерть Василия пришла так неожиданно! Как-то страшит и совсем непонятно, что этот живой, кипучий, вечно куда-то стремящийся, что-то делающий Тимофеев, лежит спокойно и дает делать с собой все, что угодно и молчит и ни о чем больше не волнуется.

В четверг 23/II мне после долгих приготовлений сказали, что в его работе (он был в области) не совсем спокойно, что, кажется, есть и раненые. Наконец сказали, что Вася слегка ранен и приедет завтра. На следующий день, им пришлось сознаться мне, что он от своей раны умер через полчаса. Я сейчас послала за его мамой, но она сможет приехать лишь через неделю. Вчера утром его привезли. Такой он сейчас лежит бледный, глаза закрыты, не совсем – это по приметам наших кумушек значит, что он еще кого-то зовет за собой. Пуля попала ему в грудь, должно быть, задела печень. На спине можно прочувствовать пулю. Положили мы его в музее. Там очень холодно. И, главное, я не хочу его оставлять в каком-нибудь леднике или часовне. Здесь он пока еще у себя дома. Как будто лежит рядом в комнате и спит. Так и хотелось бы, чтобы он все время здесь пролежал. Нет, нет, да захожу к нему, поговорю с ним – только он молчит. Товарищи устроили охрану – приходят по очереди, по четыре товарища на 24 часа. Пускаем к нему только наших же товарищей или же очень близких родных и знакомых. К великому возмущению городских кумушек, привыкших быть вхожими ко всем покойникам без различия, знают ли они его, любили ли или ругали. А моя доченька не чует, что с ее папой случилось: смеется, танцует и нас всех веселит. Через неделю ей будет год, а зубочков все нет и нет. Эх, мама, как грустно стало, как бессмысленна жизнь. Хотя нет. Правда я лишилась самого дорого, но я не унываю. Кумушки, которые приходят к нам, чтобы над Васей повыть, возмущаются – над моим хладнокровием. Разве я люблю его – раз не плачу?.. Боюсь, что с его матерью придется перенести борьбу, что она захочет позвать священника, а я этого не позволю. Это было бы насмешкой над Тимофеевым. Поражаются над тем, что я не бросаю свои дела и делаю вид, будто ничего не случилось и к тому же ем весь день. И даже ни разу в обморок не упала, словом веду себя, по мнению всех этих кумушек, в высшей степени неприлично. Спасибо товарищам, они понимают меня, а большего мне и не надо. Весь Компарт, все товарищи живо откликнулись, и все хлопоты взяли на себя. Я чувствую себя пока довольно хорошо. Голова немного кружится. Правда, за последнее время, мне было очень плохо (специалист психиатр определил эпилепсия). Ну а теперь не приходится думать о своей болезни. Теперь нужно зубы стиснуть, и молчать о своем горе и работать за себя и за своего дорогого товарища, который сам уже больше ничего не сделает. Мама, дорогая, обо мне не беспокойся, а Васенку я надеюсь воспитать достойной своего отца. Привет от родных. Целую Ма и Васенка.»