Клуб выпускников 239 http://club. *****:8000/
1школе г. Ленинграда присвоен статус математической
1961 - набраны 2 девятых математических класса
1ноября - День Рождения литературного клуба "Алые паруса"
1962 - все девятые классы набраны специализированными
1февраля - День Рождения клуба "Шаги"
1964 - первый математический выпуск школы
1964 - школа переехала в здание по адресу ул. Плеханова, 48/1
1966 - школа переехала в здание по адресу наб. р. Мойки, 108
1969 - впервые был набран один экспериментальный 8-й класс (трехгодичное образование)
1975 - школа переехала в здание Аннен-шуле, ул. Кирочная (быв. Салтыкова-Щедрина), д.8а
1986 - первый "Вечер Песни 239"
1987 - первый набор в 7 класс (четырехгодичный курс обучения)
1991 - школе присвоен статус "Физико-Математического Лицея"
http://club. *****:8001/club/HTDOCS/
Воспоминания Петрашеней (Георгия Ивановича Петрашеня, директора ЛОМИ, одного из создателей математической школы, и Зои Михайловны Петрашень, учителя математики в годах)
В беседе принимали участие Георгий Иванович (ГИ) и Зоя Михайловна (ЗМ) Петрашени, Михаил Георгиевич Иванов (МГ), Настя Самсонова (НС), Виктория Мороз (ВМ), Алена Диденко (АД).
ЗМ: Итак, как все начиналось, Егор?
ГИ: По-моему, все-таки пришла Мария Васильевна. Вообще у нас брожение внутри института было, что пора заниматься сменой, что нужно готовить кадры все-таки под себя. Пожалуй, инициатива была все-таки от нее.
ЗМ: Вот мне тоже кажется, что она пришла.
ГИ: Я не помню, мы были уже на Фонтанке?..
ЗМ: На Фонтанке.
ГИ: После 1957 года, значит. Как-то ее идею мы с удовольствием и активно подхватили. ЛОМИ же очень быстро в то время развивалось. Оно было ведь совсем маленькое, в 1948 году там было всего 8-10 чел. Мы были во дворе Академии, там, где Астрономический институт. Там были только Линник, Фадеев, Канторович, Вера Николаевна Фадеева, Шанин, потом вот стал я. И несколько вычислителей у Кантаровича. И была такая покровительница, мать ЛОМИ мы ее называли, Эмилия Борисовна Габбер, преданное Андрею Андреевичу Маркову существо. Очень хорошо понимающая, что нужно сотрудникам.
У нас повышенное было желание сделать в ЛОМИ что-то хорошее, создать какой-то хороший коллектив. И обращали мы внимания на человеческие отношения не меньше, чем на научную деятельность. И в этом отношении, пожалуй, ЛОМИ в течение долгого времени существования выделялся на фоне других. Правда, у нас были еще очень хорошие эмиссары на матмехе, на 10-й линии. Там был НИИ математики. Директором его был Владимир Иванович Смирнов. И было время, когда он был одновременно директором института и заведующим кафедрой аэродинамики, там некого было поставить, заведующим кафедрой теории упругости и одновременно общей кафедры математики на физическом факультете. И прекрасно справлялся со всем. Причем заседания кафедры длились не больше 10-20 минут, потому что что обсуждать, когда коллектив единомышленников. Да и Владимир Иванович был такой человек, что не решались спорить с его мнением.
ЗМ: О школе, приближаемся к школе.
ГИ: Вот в 1957 году нам дали помещение на Фонтанке. Там было два соседних дома, на одном уровне. Но это великое дело, когда институт находится на одном уровне. Все общались ежедневно, каждый знал, что делается в соседнем отделе. Причем народ был такой, что интересовались делом. Была такая традиция, что поощрялось хождение на чужие семинары, с тем, чтобы сотрудники любого отдела знали бы, что делается в соседнем отделе. И часто возникали общие тематики. Причем в институте была активная жизнь, все к чему-то стремились, все хотели сделать что-то лучше. Было много людей, которые в школьное время или сразу после школы на базе Дворца пионеров занимались с ребятами. Тут главенствующее место надо отдать Виктору Абрамовичу Залгаллеру, Нине Мефантьевне Митрофановой. Она и в школе работала, и во Дворце. Через ее руки многие прошли. . Она не была в нашем институте, но она была тесно связана. Часто приходила и много для школы сделала.
ЗМ: Были сотрудники, которые приходили только на экзамены, собеседования.
МГ: А как идея возникла, она внешняя какая-то была?
ГИ: Мы много всего организовывали. Приучали молодежь быть активной в любой области. И мы эти вещи обсуждали. Толчок дала Мария Васильевна. Мы ничего не могли сделать сами, т. к. у нас не было помещения, сами только что въехали. Мы представляли себе, что начинать надо с партийной организации. Реальные шаги к тому, чтобы что-то сделать, возникли после посещения Марии Васильевны. Я думаю, ей сказали о нас. Наша активность была известна в Университете. Причем активность, захватывающая несколько факультетов. У меня были сотрудники и в лаборатории, и в институте, и на физфаке, и на матмехе.
ЗМ: Они параллельно вообще действовали, ЛОМИ и физфак.
ГИ: Звено связующее матмеха с нами - это Ефим Исаакович Эдельштейн. Это изумительный ученый секретарь Владимира Ивановича Смирнова. Все большие дела делались через его посредство. Ну и как-то узнали, Мария Васильевна о нас услышала, что мы могли бы, мы хотели бы и т. д.
МГ: Именно школу?
ГИ: Именно школу. Т. е. участие, преподавание. Когда она пришла, мы прикинули возможности. И решили, что пока больше двух классов не стоит. Тем более что время-то было довольное тяжелое.
ЗМ: Ну какая-то оттепель уже наступила, тогда разрешили все-таки.
ГИ: Нам пришлось походить. Сперва по райкому. Потом мы перешли на обком.
ЗМ: Мария Васильевна - человек из старых большевиков самого лучшего толка. Она поняла, что нужно в школах что-то менять и создавать вот такие специализированные школы. Это отчасти ее идея. И включились физфак и ЛОМИ. Вместе с ней ходили Виктор Абрамович и Георгий Иванович. Виктор Абрамович обладает необычайным красноречием. Необычайным, на любую тему. Он может убедить кого угодно где угодно. Мария Васильевна в этой троице была очень твердым человеком. Она очень четко говорила, никого не боялась. Она могла сказать открыто.
Я помню, в первые годы организации школы, по крайней мере, в первые пять лет, все время были какие-то накаты на школу. То она себе подобных воспитывает, интеллигенцию готовит, то там состав не тот, что нужно, то не разрешали брать со всего города, а только с микрорайона. И вот все эти формальные вещи все время приходилось отстаивать.
ГИ: Но только первое время.
ЗМ: Лет пять. И статуса вообще как такового математического по существу не было.
ГИ: Нет-нет, меньше. Первое время было много нужно, часто ходили, добивались, а потом привыкли к нам. Так мы ходили по любым вопросам. Вот например: "- Вы готовите интеллигенцию, нехорошо, надо как-то иначе. - Хорошо, возьмем, возьмем еще кого-нибудь." Все это легко как-то решалось.
ЗМ: В первый год, как это началось, мы ездили в Москву. Там был 44-й интернат. Георгий Иванович ездил, я ездила, представий школы были. Мы начали сразу: мы, 30-я школа, и потом присоединился 45-й интернат Университетский. У нас даже были какие-то встречи учителей. Но потом это как-то прекратилось, только личного характера общение осталось.
ГИ: Существенную роль здесь сыграло то, что мы не на словах с Марией Васильевной обсуждали, а сразу предложили преподавателей. И очень много сотрудников ЛОМИ, я читал лекции общеобразовательные, и многие сотрудники: Виктор Абрамович, и Шанин.
ЗМ: Даже научный коммунизм читал незабвенный Александр Данилович Александров. Тоже яркий человек, одаренный. Но в то время к этому интерес уже как-то падал.
И в Москве контакт какой-то завязался. Там Колмогоров начинал, тоже специальную школу создали. И у нас пытались отработать какую-то программу. Но общей программы не получилось. Я помню, был американский учебник по алгебре, пытались его приспособить. Пытались компиляцию. тоже принимал участие в обсуждениях.
ГИ: В противовес Колмогорову.
ЗМ: Да, там другой стиль. Так что мы обсуждать обсуждали, но потом в конечном счете каждая школа пошла своим путем. Это все определялось составом учителей, математиков. И потом постепенно как-то менялось, приспосабливалось.
ГИ: Сколько людей наших, из ЛОМИ преподавали?
ЗМ: В основном только Виктор Абрамович.
МГ: Я прослушал у Виктора Абрамовича курс аналитической геометрии. По-моему, типа факультативного в школе.
ЗМ: А в Сашином классе (1964, 11-11) Виктор Абрамович вел обычную геометрию. С Александром Ивановичем Ефимовым они были в контакте. Но он делал все по-своему. Кончилось тем, что под конец ребята статьи какие-то даже писали. Фамилия Саши нашего в какой-то работе Виктора Абрамовича фигурирует как помощника. В общем это интересно было очень, ребята с увлечением занимались, конечно.
Чем еще ЛОМИ помогло? В первый год только еще устраивался курс приближенных вычислений. И ЛОМИ передало школе около 40 арифмометров. Незабываемые уроки вычислительной математики на арифмометрах. Я как раз вела их. Вот они сядут весь класс и начинают. "Зоя Михайловна, звонка не слышно!", - а сами крутят.
ГИ: Достать их было не так легко. Потом еще доставали и "Мерседесы", и "Рейметаллы".
МГ: Да, несколько "Мерседесов" было.
ЗМ: Но это так уже. Все на них не могли, они стояли там сбоку.
МГ: "Феликсов" хватало, да, на весь класс...
ЗМ: Сейчас они уже не знаю, где. В музее, наверно...
Я хотела немного вспомнить учительский состав. Вот мне кажется, что лучшего коллектива я за 10 лет не встречала.
МГ: Зоя Михайловна, откуда взялись учителя? Их что Мария Васильевна представила? Или как?
ЗМ: Я не знаю, они как-то потихоньку стали собираться в эту школу.
ГИ: Были в этой школе учителя, были. Ефимов и Бакрылов, они были в этой школе.
МГ: Бакрылов - нет. Бакрылов был в 253 школе, и его пригласили.
ЗМ: Я не уверена, что и Ефимов был. По-моему, и Александр Иванович тоже пришел.
ГИ: Вот тогда мы за Рыжика боролись, его переманивали.
ЗМ: Рыжик через год появился. Это из математиков. Потом появился Гарри Борисович Ахвердов. Но он скоропостижно скончался. Ужасно жалко. Очень симпатичный человек, такой думающий, математик. Вот чем он меня всегда привлекал, с ним всегда интересно было разговаривать, он всегда думал о каких-то интересных задачах: "А вот вы знаете, я вчера прочитал где-то вот такую-то задачу". Я помню, как во вторник мы сидели с ним на диване, обсуждали какую-то задачу. А в среду утром прихожу: скончался Гарри Борисович. Очень хороший был математик. Потом появилась Стелла Исааковна. Образовался коллектив удивительный. Физики: Георгий Петрович Посецельский, Юрий Лазаревич Слуцкий, до сих пор, Александр Яковлевич Фих, позже, значительно позже. Химики очень хорошие: Берта Львовна Гольштейн, Александра Ивановна Баженова, добрейшей души человек. И я с возрастом понимаю, что такое учитель, просто обладающий доброй душой, и ученики могут это оценить, может быть, не сразу, но со временем.
МГ: Ида Ильинична, Наталья Эдуардовна...
ЗМ: Ида Ильинична и клуб "Алые паруса" - они, конечно, очень украсили школу. Я сама ходила на все литературные пятницы. Потом туристский клуб Рыжика. Необычайно интересно. Все учителя почти все свои каникулы проводили с ребятами где-то. Я, например, ездила со своим классом, у меня 11-5 был. И в Таллине мы были, и в Риге были, и на водопад Кивач ездили, потом позже на перевал Ферсмана. 60 человек ребят и 4 учителя. Красота! Наверно, в жизни такой красоты не видела. Причем это были мартовские каникулы, температура -25 С, в палатках все с печками. Глубина снега примерно метра 2, когда мы копали, чтобы костер разжечь. Но поездка была удивительная!
Т. е. каждые каникулы обязательно какие-то путешествия. Все были в путешествиях. У нас время такое было. Начало 60-х. В стране стало появляться то, что было интересно и недоступно раньше. У нас организовывали походы в кино вместе, во Дворец Кирова. Тогда шли фильмы Курасавы, Крамера. Изумительные у нас тогда были абонементы. И вот мы все ходили. Уж не говоря о том, что праздники, застолья в школе отмечались. И дома тоже собирались, так всем было интересно. И ребята тоже. Очень большую роль играл коллектив. И большую роль играли ребята в воспитании друг друга. Вот такая атмосфера сложилась, нельзя иначе. То, чего я в обычных школах, к сожалению, не вижу...
Что еще? Что еще можно вспомнить?..
МГ: А вот, Егор Иванович, какие-то критические моменты в истории школы, они же были? Были проблемы, несколько раз школа была на грани закрытия, где-то в романовские времена?
ГИ: Я точно не помню. Все бывало, но все отходило. "- Смотрите, Георгий Иванович, партбилет на стол положите! - Есть, положу на стол." Вот таким образом нам удавалось все обойти. А потом, понимаете была разница...
ЗМ: Бывало, приходит комиссия какая-то, проверит состав ребят - не то.
ГИ: Нет, состав у нас был более-менее ровный. Мы старались.
ЗМ: Потом, приезжали в школу со всего города, даже с пригородов. Тоже никуда не годится. "Чтобы в следующем году..!" Вот были такого типа разносы. Это было.
ГИ: И, пожалуй, спасало то, что они говорят "в следующем году", а когда приходит следующий год, они ничего этого не делали, они уже все забыли, у них уже другие конъюнктурные установки. А у нас была определенность. И кстати в успехе школы сыграл огромную роль общий интерес ЛОМИ. Все интересовались школой. На совете это дело считали чуть ли не самым важным. Мы в то же время стали организовывать вычислительный центр, так вот школа никогда не была менее важной, чем вычислительный центр. И связь была со школой все время налажена. Но как-то все это кажется само собой разумеющимся, что даже многое не помнишь. Но больших трудностей, по-моему, не было. Очень может быть, что благодаря Марии Васильевне.
У Марии Васильевны было хорошее свойство, - ее взгляды вообще отличались от наших в большинстве, - она умела слушать и умела приспосабливаться. В политику мы не лезли, тем более, что были вполне лояльны. И все, что мы делали было во благо страны, а в математику она не лезла, в процесс преподавания. Так что конфликтов у нас не возникало. Если бы возникали внутренние конфликты, тогда, конечно, нас бы прикрыли сверху. А их не было. Мария Васильевна пользовалась большим авторитетом как директор школы. В этом отношении повезло. Она умный человек была.
ЗМ: Вот мне еще хотелось о Мирре Гиршевне сказать. То, что я помню. Она сразу была воспитателем наших первых двух, 11-ки и 7-ки. Начинала она с 11-го класса, а потом перешла в 7-ку.
МГ: Знаете с чем это связано?
ЗМ: Знаю, не сложились отношения с некоторыми девочками класса.
МГ: Кроме всего прочего, был еще предмет в 11 классе - обществоведение, который она не могла вести, как верующий человек...
ЗМ: Она предложила на первые летние каникулы пойти вместе с ребятами в поход, искать путь из варяг в греки, примерно наметила маршрут. И задача была такая - всех стариков опрашивать, пройти все эти места, собрать все сведения, какие еще сохранились. Ну что еще интереснее можно представить! И незабываемое помню родительское собрание, все родители: "Да что вы! На юг надо детям, покупаться!", и в общем отмели. И в целом интерес в классе был направлен не туда. И потом она сказала, что сдаюсь. Вот 11-7 она выпустила. Она потом историю вообще оставила, потому что преподавать историю и обществоведение того времени она не могла. Потом она перешла в другую школу, семилетку, где до 7 класса все-таки история оставалась историей, с определенным уклоном, конечно, но все-таки. Потом она отказалась и там преподавать. И она каждое лето уезжала в экспедиции. Но что характерно, пока она была в Ленинграде, у нее дома постоянно были ребята. Причем бывало так: приходишь к ней, а там непременно кто-то ждет, чтобы побеседовать с ней. Она была человек, которой все было интересно, и дети это понимали и шли к ней со своими проблемами. И таких было очень много. А у нее были престарелые родители. Сначала мать умерла, один отец оставался. А она каждое лето проводила в экспедициях и была связана с экспедициями в Апатитах, на севере, почти на Чукотке была однажды. И потом когда отец умер, она обменяла свою комнату и в Апатиты переехала. И в Апатитах случилась такое: она там в какую-то северную экспедицию оформилась, договорилась, что туда поедет. Она туда уехала, а в экспедицию не приехала. И все, больше никто ничего не знает. Но человек она очень яркий, очень интересный, очень достойный. И в душах многих ребят оставила добрый след, забыть ее они не могут.
Так что в школе было много интересных людей. Я уж не называю людей типа Посецельского, Иды Ильиничны, которых все знали, Натальи Эдуардовны. Она литературу вела в классе моем воспитательском (1965, 11-5). В этом классе было 10 претендентов на золотую медаль, и 6 человек - на серебряную. Удивительные такие. Они собираются до сих пор, сначала каждые 5 лет, а потом решили: "Зачем пять? Давайте каждый год". Каждый год май-июнь.
Вот еще человек, мало о нем говорили. Физик был замечательный , он с физфака, но преподавал в школе. О нем Коля Химин может рассказывать бесконечно. Все ребята его любили и до сих пор они встречаются и Михаила Федоровича непременно зовут. Он тихий, молчаливый такой. Но физику преподавал, говорят, необычайно интересно. Он, по-моему, работал и в школе, и продолжал параллельно в Университете, в МИФИ.
МГ: А вот, Зоя Михайловна, не возникало таких проблем, что учителя, на постоянной основе работающие, и совместители, так сказать, "гастролеры", одни с педагогическим образованием, другие с университетским?
ЗМ: Нет. Если и были какие-то, то несерьезные.
ГИ: А вот я не помню, Виктор Абрамович получал там деньги какие-то?
ЗМ: Нет, нет.
ГИ: В том-то и дело, что многие безвозмездно работали.
ЗМ: С физфака было много, вот они очень активно уроки вели. Кондратьев, Саулит. Но они были больше в начале, и они были как бы руководящее научное звено.
МГ: Нет, Кондратьев мне целый год физику преподавал, в 10 классе. Потом Кобушкин появился.
ЗМ: Да-да, Кобушкин. Необычайно яркий человек. А потом были в основном Посецельский, Слуцкий, Фих, Алла Борисовна Конева. Очень симпатичный человек, тихий, скромный.
МГ: Георгий Иванович, с какого-то момента стала чувствоваться отдача школы? Ребята, которые вышли, закончили школу, стали появляться?
ГИ: У нас очень много сотрудников из школы. У нас член-корреспондент Матиясевич.
ЗМ: Самый яркий, конечно, Матиясевич.
ГИ: Вот уж здесь мы угадали в смысле социального состава. Он сын уборщицы. И блестяще воспитанный, и по таланту блестящий человек.
ЗМ: Он был в моем классе, где я вела анализ. И я говорила: "Юра, вы свободны, вам у меня делать нечего", потому что по уровню он был, конечно, с самого начала высоко.
ГИ: И важно было то, что все как один восхваляли, поддерживали идею школы. Кто бы с кем бы ни говорил, все соглашались, что это очень важно. Я помню, мне пришлось говорить по телефону с Константиновым, заместителем Келдыша, и что-то надо было просить для школы сделать: "- Извините, что беспокою вас по такому поводу. - Георгий Иванович, нету более важного дела, чем школа". И эта точка зрения разделялась всеми от мала до велика. Так что в этом отношении было проще. У нас в ЛОМИ была установка, что мы все-таки старались сравнительно пожилых и не очень талантливых постепенно оттеснять, устраивать в другие места, заменять молодыми. Т. к. общие штаты были все-таки лимитированы. И у нас очень много сотрудников из школы появилось. Причем действительно хороших. Вот теперь, последние 10-15 лет все это снова погибло. Выходит сейчас так, что мы готовим для Америки.
ЗМ: В смысле конфликта между "пришлыми", так сказать, и учителями, может быть, был оттенок небольшой, но он не переходил в конфликт, потому что люди-то достаточно друг друга уважали. Вот были, например, Бакрылов и Александр Иванович. Они совершенно определенно разные. Александр Иванович - человек открытый. Я в его классах, допустим, анализ веду, а он математику. "Да бросьте вы анализом заниматься, не занимайтесь вы!" - и так мог сказать. Но это не было конфликтом. рано умер, жаль. Он был своеобразный человек, но бесспорно очень талантливый. Ребята любили его. А что касается Бакрылова, так он под конец выучился и преподавал анализ и вычислительную математику.
По началу были какие-то оттенки, но не конфликты. Естественно, понимаете, есть школьная программа, и вдруг в эту программу врывается что-то. Причем математический анализ у нас уже на таком уровне преподавался, что все ребята говорили, что в институте первый курс в основном старыми запасами пользовались. Но говорили, мол, во вред это, что бездельничают.
МГ: До сих пор есть эта ситуация, гладкого сшивания "школа - вуз" не существует, и не знаю, возможно ли это. Школы все разные...
ГИ: Возможно. Но ведь у нас ничего не делается, а то начнут и бросят. Вот сейчас у нас политика поддержки научных кадров преступная совершенно. На образование тратят стоимость танка хорошего. Ну как можно?! Кому нужны танки, кому нужны ракеты? Ведь уже ракет столько, что уничтожить несколько Земель можно до конца. Вот в этом несчастье... И кроме того все-таки время было лучше. Вообще мы упустили замечательный шанс...
Послевоенные студенты были совсем другого типа. Они понимали цену потерянного времени и всячески хотели это восполнить. А кроме того многие из них увидели, что там много хорошего, а тут, наоборот, много плохого. Вот тогда можно было так повернуть образование в правильную сторону!.. Правда, после войны все-таки что-то было, особенно после смерти Сталина. Школы развивались спокойно. И преподавать тогда было очень интересно. Вот, например, в 60-е годы на физфаке в среде студенчества зародилась идея: мы должны учиться не только науке, мы должны учиться управлять государством. Замахивались на очень многое. И прекрасные были студенты, и в смысле учения, и в смысле нравственного, человеческого облика. А потом это все как-то стало утихать, пожалуй, в 70-е. Конечно, страшно повредил переезд Университета в Петергоф, это убило и физфак, и матмех. Сейчас ничего похожего нет. Раньше все: и старые профессора, и студенты, - чувствовали, что их дом на 10-й линии. Все, даже не имеющие отношения, все равно ходили туда, чтобы обсудить некоторые дела, и по человеческому поводу ходили туда. Эти вещи ценились не менее, чем научные вопросы. И потом это все вымерло.
МГ: И поток из 239 на физфак, на матмех тоже в несколько раз уменьшился.
ЗМ: Естественно. Терять целый день на дорогу...
ГИ: Сейчас в ЛОМИ придешь, там нет никого, многие разъехались, никого не интересует, ходишь ты или не ходишь, проводятся семинары или не проводятся. Это общая тенденция. "А сколько я буду с этого иметь?" А раньше разве мы об этом думали? И тоже жили, конечно, не очень. Но все-таки в этом виновато государство...
ЗМ: Может, какие-то наводящие вопросы, что мы забыли?
АД: Может, вы прокомментируете ту ситуацию в романовские времена, когда вытесняли школу из здания на Мойке? Когда институт Лесгафта расширялся, и вы, Георгий Иванович, ходили к Романову.
ЗМ: Ты помнишь, что вы ходили к Романову или не помнишь?
ГИ: Конечно, как не помнить, такие вещи не забываются. Мы еще про вычислительный центр примерно в то же время ходили разговаривать. Великий человек, знаете, светоч: "Зачем здесь центр? Ведь в Москве же есть. Не нужно здесь." С трудом убедили мы его. Но полное непонимание. Тогда все-таки было лучше, можно было убедить. Может, бОльшим авторитетом пользовались все-таки старые ученые. Тот же Владимир Иванович Смирнов. И по поводу школы к его помощи тоже прибегали.
МГ: Со школой каждый раз беды случались, как только школьное здание кому-то требовалось. Первый раз - с Лобановым-Ростовским, со школой со львами на Адмиралтейском, с Проектным институтом это произошло. Если не ошибаюсь, это ленинградский филиал какого-то московского института.
ЗМ: Да, химики.
МГ: С такого центрального места уехать, такое здание отдать! Я не знаю, за что. За какие-то конкретные деньги или как?
ГИ: Я, кстати, не думаю, что это здание как школьное было удачное. Там большие очень классы. Это не нужно.
МГ: Но сама аура.
ГИ: Аура, да. Впрочем для проектного института тоже не нужно.
ЗМ: Самое, конечно, неудобное здание было на Плеханова. Там оно такое скучное, нудное, стандартное.
МГ: Это был типичный стандарт 50-х годов. А потом проблема возникла после того, как институту Лесгафта потребовалось здание напротив Новой Голландии. И проблема, где жить или закрыться вообще, и кто приютит, с переездом к кинотеатру "Спартак", в Аннен шуле.
ЗМ: Вот я, например, про это мало уже знаю, потому что я ушла тоже в то время, когда Окунев ушел, Рыжик. 1972 год, кажется.
АД: Вы вместе ушли?
ЗМ: Да, примерно все. Сначала Рыжик, потом Окунев, а потом и я.
АД: Вы говорили, что из-за отношений с Марией Васильевной что-то?
ЗМ: Нет! Нет, просто, понимаете, в тот период... Школа ведь, как живой организм, она тоже меняется. Было мало интереса к дополнительным разделам математики. Она стала больше похожа на обычную школу в то время. И потом действительно, когда ушел Рыжик, ушел Окунев.. Они-то, конечно, определяли в большой степени лицо школы.
АД: А они как ушли?
ЗМ: У Рыжика случилась беда в походе. Утонул мальчик. И Мария Васильевна его почему-то не поддержала. Вот тогда какой-то конфликт возник. Он ушел в физтеховскую школу и там сейчас работает. Коля Химин там завуч. А потом Окунев ушел почти сразу же. Он ушел в школу московского района, 126-ую. И преподавание анализа как-то все время сокращалось. В общем было неинтересно. Я до этого в вузе работала, я и вернулась. С Марией Васильевной, не скажу, чтобы как-то было связано. Но, конечно, какая-то жесткость у нее в отношениях с учителями была. Не все одобряли вот эту историю. Ну бурлит всегда весь коллектив, вы ж сами понимаете. Но потом как-то все выпрямилось понемножку. И школа, по-моему, все-таки держит марку.
МГ: Почему вы так думаете?
ЗМ: Ну, мне кажется, что все-таки, все-таки... Не сравнить, конечно, с тем, что было в первые 5 лет. Сейчас же не бывает, чтобы 16 человек в классе было с медалями.
АД: А вы бываете в школе?
ЗМ: Сейчас нет, я просто встречаюсь с этими ребятами.
НС: Когда удается вытащить, тогда и бывает. Но это бывает крайне редко.
ЗМ: Вы знаете, помещение тоже играет роль, она вроде для меня и чужая. Очень интересно мне было, конечно, походить по музею школы... Но музей в основном посвящен школе, 239-ой лишь небольшая часть, эпизод, но может быть, так оно и есть на самом деле...
МГ: А вот прошла пора, сейчас есть кто-нибудь в школе из сотрудников ЛОМИ, физфака, матмеха, физтеха, чтобы кто-то преподавал, совместителем был, из аспирантов или, может быть, из более старших преподавателей, школьникам преподавал бы? Я думаю, что никого нет в 239-ой.
ГИ: Может быть, в физтехе есть.
МГ: В физтехе есть... Алферов, конечно, - энтузиаст школы.
ЗМ: Это зависит от директора.
МГ: Зависит. Да, если директор не захочет...
ЗМ: Мне показалось, что в музее недостаточно отражена деятельность Марии Васильевны. Во-первых, время какое было. И то, что Марии Васильевне удалось все это выдержать...
МГ: Мне кажется, я не понимаю логически, как она, человек ее судьбы, в 1961 году пошла на такую инициативу. Хрущевское время, политехническое образование, культ токарных профессий, чем больше старшеклассники этим занимаются, тем ценнее. И тут она говорит, что у нас будет такое замечательное образование программистское, операторское, вычислительское - среди всего этого дела. Совершенно нетривиально. Я честно не понимаю. Я до сих пор считаю, что у нее не могло у самой это появиться.
ЗМ: Нет, я говорю, у них тогда получился контакт с ЛОМИ.
ГИ: С ЛОМИ же очень часто общались. Просто приходила. Было просто общение для души. Потом был тесный контакт с городскими парт. организациями. Мы понимали, что без контакта нельзя.
ЗМ: Очень хороший был еще Михаил Иванович Рыбалко, завуч, тоже был большим помощником в организации школы.
МГ: Он не из Пушкина?
ЗМ: Пожалуй, да.
МГ: Там закрылось суворовское училище, как нам Ида Ильинична рассказывала, и оттуда Мария Васильевна сколько-то преподавателей сразу оптом пригласила.
ЗМ: Он очень хороший. А вот преподавала немецкий язык. В частности, тоже в моем воспитательском классе. Потом она умерла от рака. Причем она знала, что умирает, 4 года она боролась. И буквально за два месяца до смерти, - она умерла где-то в июле, - она еще экзамены принимала. Редкого мужества человек. Она всегда держалась великолепно. Одета была все время хорошо. Она говорила: "Вот когда у меня плохое настроение, чтобы себя поддержать, я занимаюсь тем, что начинаю перышки чистить, приводить себя в порядок". Она умирала мучительно. Как все это она выдерживала, мне этого никогда не забыть. И ребята о ней очень хорошо всегда говорили. Многие хорошо знали язык. Некоторые по ее рекомендации слушали немецкое радио.
АД: Тогда была другая ситуация, вот сейчас среди учителей иностранных языков текучка сплошная. Тогда было по-другому?
ЗМ: Это сейчас текучка. Нет, тогда текучки не было. Софья Львовна просто умерла, учитель она была от Бога и человек редкого мужества.
АД: Я пыталась из этого списка выбрать кого-то из математиков, про кого у нас пока ничего нет.
ЗМ: Александр Федорович Андреев. Это как раз был в моем классе. Они с женой потом уехали на Дальний Восток. Очень спокойный, очень терпеливый, никого никогда не обидел, мне кажется.
МГ: Они начинали вместе с Ефимовым?
ЗМ: Да, были Ефимов, Бакрылов и Андреев.
МГ: Бакрылов первые годы не вел в этих двух классах. Два математика было, которые начинали, в одном Ефимов, во втором, значит, Андреев.
ЗМ: . Как не знать. Удивительный человек. Просто удивительный. Такой искренности и такого эмоционального накала человек, что может иногда обидеться, обидеть как-то. Но не зло, он человек не злой. И увлеченный до страсти своей математикой.
МГ: А вот ощущение от школы через детей, через их образование? Как это вот приходят, как это все на них выливалось?
ЗМ: Один из лучших периодов в моей жизни был. Коллеги, с ребятами никаких проблем в смысле контактов не было. Какие проблемы могут быть? Только хорошее.
. Очень хороший человек. Умница, была у нее система такая строгая, по-моему, она очень хорошо выучивала.
. С ней самый тесный контакт был, когда мы ездили на перевал Ферсмана. Там был , Радионов, Жабкина и я. Причем я заболевала перед отъездом. А на учичеловек детей. Если б я не пошла, дети бы не пошли, как же я могла. Причем у нас печка дымила, мороз, но очень хорошая поездка получилась. А так с Жабкиной мы пересекались, в общем, немного совсем.
МГ: Георгий Иванович, в сегодняшней ситуации что бы вы с 239 школой стали делать? Проблема, которая на поверхности лежит: школа учителями определяется. Что изменить, чтобы привлечь людей в школу?
ГИ: Я думаю, что все определяется сейчас зарплатой. Прожить семьей невозможно...
ЗМ: Можно приглашать людей, занимающихся наукой.
МГ: Приглашать нет проблем. Всегда есть люди, готовые прочитать лекцию-другую, бесплатно, конечно. Хотя график путешествий по всему миру сбивает все это. Но есть же еще регулярное образование. Нужны люди, которые хотя бы с одним классом занимались, или раз в неделю приходили, спецкурс вели бы. Чем привлекать? Не думаю, что деньгами. Я думаю, что при схеме вложения рубля, когда 70 копеек уходит государству, это почти невозможно.
ГИ: Все упирается в государство, которое не видит опасности. Потерять в войну, например, очень много можно. Вот немцы были на уровне с Америкой, даже выше. Физика немецкая гремела. Сейчас немцы не могут восстановиться. Если так же будет продолжаться, то лет через 10 у нас будет с потенциалом так же. Танк можно не строить, через 10 лет снова построить, ну чуть похуже. А чтобы восстановить научный потенциал, требуются десятилетия, причем при очень хорошей работе.
МГ: Вопрос такой... В каком-то смысле надо себе ответить: зачем наша школа нужна? Она, конечно, нужна как место, где дети могут общаться в среде, чуть более среднего сориентированной на какие-то исследования.
ЗМ: Они потом идут куда, в Политех в основном?
МГ: Кто в Политех, кто в Гарвард. Некоторые уезжают сразу. Хотя я считаю, что общее образование у нас лучше, чем там. Некоторые уезжают прямо куда-то туда. Чаще всего в Политехник, но есть такие, которые и на физфак, и на матмех тоже.
ГИ: Опасности, что там разовьется что-то сильное, поднимется образование, по-моему, нет. Там все-таки народ, ребята не те. Там очень маленький интерес к науке, а все больше жажда денег с сызмала прививается.
МГ: Я довольно много в Штатах побывал. Впечатление, что есть люди более умные, дальновидные, они чувствуют, что смысл образования не в том, чтобы какие-то точные науки познать, уметь интегрировать и т. д., а просто в развитии мышления. И если в школе не хватает математики, это начинает сказываться на развитии нации. И они тоже потихонечку начинают бить тревогу. А с практической точки зрения им это не нужно, они могут собрать мозги со всего мира.
МГ: Знаменательно, что сейчас Клуб выпускников образовался в 239-ой. Неформальное объединение учителей, учеников всегда существовало, а вот даже формально организовались.
ЗМ: Светлана Георгиевна Семенова - тоже очень хороший человек. Все, о ком я говорила, все личности. Все в коллективе были личности. И вот конфликтов не было. А потом люди меняются. Как раз 60-е годы они были какие-то особенные. Наше общество немножко вздохнуло, в наше общество была вброшена литература, которой мы не знали. Все читали с удовольствием. У учителей и учеников были какие-то дружеские отношения. Я часто говорила, что сама у них многому учусь. Это было взаимно. Вот тогда ГОРОНО некоторые претензии правильные предъявляло, ведь мы действительно сливки со всего города собирали.
АД: А про Лявданского вы можете рассказать?
ЗМ: Он был участником всех наших встреч. Но люди разные. Ида Ильинична, например, столько всего рассказывает. А Лявданский молчаливый, но довольно интересный человек. Когда удается его разговорить, очень интересно.
МГ: Он человек немножко академического толка, с хорошим филологическим образованием. Я не знаю точно, по-моему, защитил диссертацию по Бунину, Бунин был его конек. Долгое время он потом в вечерней школе преподавал. А потом, и до сих пор, он ректор Педагогического института в Мурманске.
АД: А вы, Зоя Михайловна, где потом работали?
ЗМ: В Академии Можайского.
Николай Львович Моисеев. Он физкультуру, по-моему, вел.
МГ: Нет, военную подготовку. Николай Львович Моисеев, помню, меня преследовал за отсутствие галстука. Был момент - требовали, чтобы галстук был обязательно. А мне нравилось, чтобы черный свитер, а из-под него светлая рубашка. И он мне говорил: "Ты не в Париже".
ЗМ: Животовская Ирина (Инна) Борисовна. Когда у нас появилась машина "Урал", вот тогда появилась Животовская. Программирование вела.
МГ: Остатки этого "Урала" перевезли еще на Салтыкова-Щедрина и детали хранились некоторые время в подвале. Мне довелось преподавать за остатками "Урала". Вместо кафедры вот этот пульт. Там были две замечательные крышки, тумбы. Можно было поднять на треноги, а сверху линолеум был. Можно было что-то написать, как дополнительные доски. И я использовал.
ЗМ: Вот представляете, какой путь прошла техника за 40 лет. От арифмометров до нынешних компьютеров...
Воспоминания Иды Ильиничны Славиной, (выпускницы 1939 года, учителя литературы в годах, создателя клуба "Алые паруса").
В беседе об истории школы участвовали Ида Ильинична Славина (ИИ), Михаил Георгиевич Иванов (МГ), Виктория Мороз (ВМ) и Алена Диденко (АД).
ИИ: Я слышала, что вы сейчас собираетесь отмечать 40-летие математических классов. Мое глубокое убеждение, что традиции закладываются, и что успех наших классов в нашей школе объяснялся еще той аурой, которая складывалась на протяжении очень многих лет. Традиции у школы замечательные. И она не всегда была 239-ой. Ее история достаточно интересна.
В 1930 году, когда я поступила в школу, она называлась 57 ФЗС - фабрично-заводская семилетка имени 9-го января. Имя ее объяснялось близостью расположения Дворцовой площади - тогда пл. Урицкого. Наверно, вы знаете, что все школы существовали в это время на базе разных заводов и предприятий. Наша была на базе ЛСПО - Ленинградский совет потребительских обществ, - во главе которого стоял Бадаев (тот самый, по имени которого потом Бадаевские склады назывались).
У нас было огромное количество младших классов. Я, к примеру, поступала во 2-15. Они располагались на Гоголя, 19. В третьем этаже. А внизу была пионерская база. Это, в сущности, был клуб с разными кружками. А уже третьи классы учились в нашей школе, со львами. Только вход был сбоку со стороны Исаакиевской площади. Так что в третий класс я уже пошла туда. К тому времени наша школа стала называться 57 ФЗД, т. е. она стала девятилеткой. И до 1936 года она была девятилеткой. В 1936 году школа стала десятилеткой и получила новое наименование - 14 средняя школа Октябрьского района. Мы, тогда 8-классники, учились уже по новым программам и с новыми учителями и стали первым выпуском 10-летки. Было нас 68 человек, два класса. Мы закончили в 1939-ом. А в 1941/42 гг. была введена единая нумерация уже не по району, а по городу. Тогда и приобрела наша школа тот номер, который носит по сей день, - 239. Еще будет много перемен. Она будет 10 лет ( гг.) женской, потом станет только старшеклассной - политехнической, а уж потом математической. Менялись номера. Менялись адреса. Одно не менялось. Особая атмосфера школы. Высокий уровень ее учителей и выпускников.
Вот теперь надо говорить об учителях. Дело в том, что до 8 класса у нас ведь не было настоящей предметной системы. Она началась только, когда мы стали 14 школой Октябрьского района. До того были комплексы, бригады, дальтон - планы, все то, что вы можете прочесть в дневнике Кости Рябцева, в книжках про 1920-е годы. Все это у нас было. Мы занимались чем угодно, только не тем, чем надо. Когда мы перешли в 8 класс, наконец, к нам пришли Евдокия Васильевна Яковлева в качестве математика и Алевтина Владимировна Урюкова (позднее Воробьева) как учитель литературы. У нас не было ни одной двойки по математике, только единицы. У нас были две двойки по русскому, остальные тоже единицы. У меня было 35 ошибок. Я никогда в жизни не забуду.
И если как-то мы сразу поняли, что математика - дело такое, что придется заниматься, то Алевтина Владимировна была молодая, она еще была комсомолкой. У нас немедленно были разбросаны листовки против старорежимных учителей, что от нас требуют какие-то уроки делать. А мы вообще привыкли, что мы командуем школой, у нас учком командует. А тут учитель пришел, что-то требует от нас. И мы собрали комсомольское собрание, чтобы она нам объяснила такое непонятное поведение. Но она нас оседлала, заставила нас стать грамотными.
Физику нам преподавал Борис Николаевич Пашский, историю - Манус Моисеевич Нудельман. Оба были репрессированы в 1938-39 годах. Тогда же сгинул в ГУЛАГе еще один наш наставник Арташес Сергеевич Лалаянц. Он работал у нас сравнительно недолго, заменял уроки литературы. Но нельзя забыть, как артистически читал он Блока, Анненского, Гиппиус, других поэтов "серебряного века". В программе их не было, имена их были полузапретны - понимаете, как много это для нас значило! Ну и, конечно, просто огромное место занимал в нашей жизни Дмитрий Александрович Лобысевич, учитель физкультуры. Вы застали его старым, но и тогда он приезжал в школу на мотоцикле и показывал все упражнения на брусьях, кольцах... А мы застали его молодым, и все девчонки поголовно были в него влюблены. Он буквально жил школой. Многочисленные кружки юношеского общества "Спартак" (волейбол, баскетбол, легкая атлетика, гимнастика). Верховая езда летом, буера зимой, помимо коньков и лыж. Прыжки на парашюте (сначала с вышки, потом с самолета). Участие в городских физкультурных парадах. Он был неистощим на выдумки. А кроме того, это был европейски образованный человек, он владел свободно немецким, французским, английским. И обычно он, а не наши учителя иностранного языка, водил по школе многочисленных иностранцев, забредавших к нам из "Астории". Не знаю, известно ли, что Д. А. был ветераном трех войн - Первой мировой, гражданской и Отечественной. На последнюю ушел добровольцем. О нем говорить можно много.
Так что учителя были очень хорошие. И очень много было внеклассной работы. А еще наши туристические походы! Их руководителем была наша библиотекарь, Валентина Петровна (прошу прощения, не помню фамилии). Энтузиаст она была необыкновенный! Ходили мы с ней вроде недалеко - по Ленинградской области, по Карелии. Но открыть красоту рядом - это великое дело. Никогда не забуду наш водный поход по Оредежи.
И театр у нас был. Даже постоянную сцену для школьных спектаклей давал клуб им. Ракова - он находился на Гоголя рядом с "Англетером". Но это до войны. После играли на сцене своего актового зала.
Так что многое было, стало традицией, сохранилось и в последующие годы. И поездки разные, и драмкружок. Ведь это со школьной сцены шагнули на большую Стржельчик (он учился еще в пору 9-летки), Алиса Фрейндлих и Оля Волкова (в девичестве Политова) - они учились в женской школе. , Андрей Толубеев...
Между прочим, был свой пионерский лагерь у школы. В Вырице на третьей платформе. Пионервожатыми были наши же старшеклассники.
Я к чему это все говорю. Многое, что, казалось, было выдумано в математической школе, имело глубокие корни. Потому и было подхвачено.
Целый исторический этап жизни школы - в годы войны. Она действовала - единственная в районе - всю блокаду. Об этом безыскусно и правдиво, чуть ли не день за днем, рассказала тогдашний завуч школы - Ксения Владимировна Ползикова - Рубец. В 1944 году 239-ая стала женской школой. Наш генералиссимус тогда всех одел в форму. Не только военных (были введены и погоны), но и железнодорожников, юристов, учащихся ремесленных училищ, школьников... Ну, и было введено раздельное обучение. Только в 1954/55 учебном году в школу снова пришли и мальчики.
После войны школа очень долго была обычной десятилеткой. А потом возникли веяния образования так называемых политехнических школ. Как раз было решено, что будут созданы одиннадцатилетки вместо десятилеток. И в 1960 году была организована трехлетка в составе 9, 10, 11-ых классов, она и была политехнической школой. Тогда все учащиеся начальной и неполной средней школы вместе с учителями были переведены в разные школы Октябрьского района, большинство из них - в 229-ую на Адмиралтейской набережной.
И вот у нас набрали такую трехлетку. Почему собственно она не удовлетворила? Почему возникла идея других классов, не политехнических? Потому что всякие предприятия, - заводы, типографии, куда только вообще не приходилось обращаться, - не очень хотели обучать учащихся средней школы. Они прекрасно понимали, что, вряд ли после обучения в средней школе они туда придут работать. И это обучение, в общем-то, было несерьезным, когда рядом существовали ПТУ. Наши ребята два раза в неделю, - два полных дня в неделю! - не учились, а должны были идти куда-то на завод или предприятие. И сами себя очень быстро стали называть заспинниками. Потому что работать их не пускали. Ну, это смешно, они приходят на два дня в неделю, ничему их научить не могут. Там надо нормы выполнять, и вот рабочий говорил: "Ну, стой - смотри". И вот он стоял и смотрел. Потеря времени грандиозная! Родители, конечно, лезут на стенки. Надо было что-то придумывать.
Придумала, конечно, не Мария Васильевна. Мария Васильевна Матковская была директором вот этой политехнической школы. Кстати, и политехнических школ тогда возникло немного. Марии Васильевне надо отдать должное, - о ней разговор пойдет отдельный, я надеюсь, - чувство времени у нее было великолепное. Она была достаточно сложный человек. Там достаточно и темных, и светлых сторон. Чего больше, уже неважно, но что благодаря ее усилиям школа возникла, - это точно. Так вот она первая почувствовала необходимость старшеклассной школы. Она привела тогда мужчин в школу. У нас до того был Дмитрий Александрович Лобысевич, наш замечательный учитель физкультуры, у которого еще я училась. И был еще учитель по труду. И все. Это была стандартная ситуация. Что сделала Мария Васильевна, когда еще была политехническая школа? В Пушкине ликвидировалось суворовское училище. И она мужчин из суворовского училища привела всех в нашу школу. Но надо сказать, что с ними пришла и определенная атмосфера. У нас завуч был оттуда, Рыбалко. У нас был учитель военного дела и парторг школы, Каленчиц. И еще целый ряд учителей. В школе появились мужчины.
Вот тогда и пришел в школу к Марии Петрашень. Пришел с идеей этих классов. Уже возникла школа в Новосибирске в Академгородке. Она была в Советском Союзе первой физ. - мат. школой. Это была не школа еще, конечно, там тоже была только одна параллель, но она уже возникла. В Москве еще не было. Но идея витала в воздухе. Надо было разработать программы.
Георгий Иванович Петрашень был в тот момент и потом директором института Стеклова, Ленинградского отделения (ЛОМИ). Там же научным сотрудником работал Виктор Абрамович Залгаллер. преподавал еще на физфаке, а Виктор Абрамович - на матмехе. И поэтому физфак и ЛОМИ стали базовыми учреждениями для этих математических классов.
и Виктор Абрамович и разрабатывали программы. Они же поставили и вопрос о кадрах. Суворовцы, конечно, при всем уважении к их выправке и прочему, все-таки не могли быть на уровне той программы, которая была задумана. Тогда обратились в Герценовский институт. Тогда пришел Подобед, Горшков, через год Рыжик. Лявданский позже. Кто же еще? А из математиков?.. Ефимов пришел из вечерней школы. Он первое время совмещал. И второй математик, - я забыла фамилию, - в параллельном классе.
МГ: Я, как поступавший в том году в школу, хочу сказать, что буквально за месяц, в начале июня, никаких решений, объявлений о том, что будут хотя бы два класса, еще не было. И это произошло летом. Многие разъехались, я, в том числе ушел в поход. Буквально экстренное было решение. Пробито, видимо, где-то в последний момент.
ИИ: Итак, набрали два класса. Через год открыли третий класс, десятым. Тогда из других классов набрали наметившихся математиков и кое-кого уже добрали и выпустили в 1964 году уже три класса. В 10-8 классе (класс МГ), как заново набранном, учителем математики был Рыжик, физику вел в 10 классе Кондратьев, а в 11 - Кобушкин. тоже работал уже в этих первых выпусках. Совсем молодым к нам пришел. Тогда же из 232 школы пришел Юрий Лазаревич Слуцкий. Потом оттуда же и Бакрылов пришел. В первых же классах работал Георгий Петрович Посецельский (которого называли ГП, потом традиция так и пошла - Мишу называли МГ, меня ИИ). Бывало и так, что давали уроки не наши учителя, а работники ЛОМИ. В том числе и Петрашень, и Залгаллер. Что касается главных фигур, то математическую линию в конечном итоге выстроил Рыжик. А главным физиком был Посецельский. Он определил всю физическую линию нашей школы. На мой взгляд, ГП - это образец учителя, второго такого я не знаю.
ИИ: Поскольку идея выросла из политехнической школы, то она так и продолжала называться политехнической. Только эти ребята ходили не на завод, а ходили заниматься программированием, интегралы брать.
МГ: Если вы помните, было сделано так: часы практики были собраны вместе, и где-нибудь в марте, апреле просто на месяц люди целиком погружались куда-нибудь в вычислительный центр ЛОМИ. А в остальное время эти часы практики в течение года, - 12 часов, 6 плюс 6, - были дополнительные часы математики, программирования, физики.
ИИ: Т. е. была использована идея политехнических школ, чтобы ребята не были заспинниками. Использовали для другого. Пробить это было не так легко, как я понимаю. И если в первом году это было 3 класса, потом 6, а потом это стало школой. А по началу она значилась как 239 политехническая школа с производственным обучением. Она меняла имя на протяжении жизни много раз. Но она была все та же.
МГ: Ида Ильинична, а не было каких-то сложностей? Ведь были учителя, которые не один год работали до того. Но дальше ведь началось разнородное кадровое движение. Это должно было вызвать очень сильные какие-то бурления.
ИИ: Это действительно вызвало бурление. Потому что кто-то сразу подхватил эту идею, молодежное движение. Это молодые учителя. Молодой задор, молодой интерес, молодой энтузиазм. Даже если люди не очень молодые по возрасту. И рядом было совсем другое. Нет, это не было просто. Это вызывало кучу подводных течений и сложные отношения в коллективе. Но так получалось, что молодежь "и примкнувшие к ним Шепиловы" перестали просто приходить в учительскую во время перемены, им интереснее было разговаривать с ребятами. Им было о чем. И на переменах, и после уроков. И всем нашлось место, благо школа большая. И потом те, кому было неуютно, стали уходить. Ведь работать там, где ты ощущаешь себя неуютно, невозможно.
Система координат тогда была другая, воздух был другой. То, о чем мы могли говорить в это время, и о чем мы говорили раньше, - это настолько несравнимые вещи. Все-таки я человек того поколения, которое выросло на тех идеях. Не так просто мне было. Книжка есть такая "Человек меняет кожу". Знаете? Так вот менять кожу - это не такое простое явление, но без этой смены кожи человек не мог с другим поколением разговаривать, или он оставался чужим. Точно.
ВМ: А как менять кожу, чтобы разговаривать с нынешним поколением?
ИИ: Это человек должен сам делать, иначе никак. Человек должен чувствовать время. Человек должен чувствовать время не только в том, как заработать и где заработать... Сложение векторов, направление вектора не всегда совпадают с вашим собственным вектором. Хорошо, когда время плясало так, что твое собственное стремление и стремление времени совпадало. Иногда оно идет так. Ну что ж...
МГ: А вы не ощущаете, что был некий пик интеллекта, каких-то событий через некоторое время?..
ИИ: Очень многое пришло вместе с организацией старшеклассной политехнической школы. Так изменилась школа, когда она стала однородной по возрасту. Вместе с ребятами первых классов пришел действительно мощный интеллект и мощная какая-то не школьная культура. Первые классы ведь никто не тестировал, не отбирал. Работники ЛОМИ, их дети, дети знакомых. Надо было быстро набрать, чтобы классы состоялись. А потом-то начнется отбор. Это было не тестирование, а практически экзамен по физике, математике, и очень серьезное собеседование по гуманитарным предметам. Потому что было ясно, что люди должны выходить не узенькие, без шор. И через 2 года были уже настоящие математические классы. Она все равно еще называлась политехнической. Но уже мелким шрифтом было написано: "математика". Даже интересно, в каком году она стала называться математической.
МГ: В 1970 уже была. А когда изменилось название, я не уследил.
ИИ: И я не уследила. В 1966 году был пик. Мы же тогда 15 классов выпустили.
МГ: Достаточно сказать, - я был на выпускном вечере, - что было около 100 медалистов. И это вовсе не были девальвированные или натянутые медали. И к этому моменту уже 3 клуба существовало: "Алые паруса", "Шаги", "Тензор". "Паруса" возникли тогда, когда еще классы были. Когда пришел Рыжик, появились "Шаги". Тоже сначала были посиделки. Интуитивно люди тянулись. Потом Посецельский создал научно-исследовательский клуб "Тензор".
МГ: Вопрос такой: вот ваше ощущение: 239 школа, она более прогрессивная, чем другие, более демократичная, или это периодами так, периодами иначе?
ИИ: Конечно, она бывала разная в разное время, и все равно даже в разное время она несравнима с тем, что вокруг.
МГ: А как насчет известной ситуации с отбором в школу ребят-евреев при поступлении?
ИИ: В нашей школе?!
МГ: Да.
ИИ: Ты хочешь сказать, что у нас был отбор?
МГ: Да, я это хочу сказать. Я из первых рук это знаю. Я это видел своими глазами. Даже могу рассказать, систему шифровки, которая существовала.
ИИ: Нет, вот это ты ошибаешься. У нас насыщенность всегда была большая. Я могу говорить о том, как бедные дети могли из нашей школы поступать. Когда к нам сначала физфак пришел: "Скажите вашим детям, - не надо, чтобы у детей была травма, - ориентируйте их не на физический факультет". Потом пришел математический факультет с теми же словами.
Может, это Ефимов?.. Вот он мог такое сделать, если он сидел в комиссии. Но принципа такого не было, это я могу точно сказать. И надо отдать должное Марии Васильевне при всех сложностях. Мария Васильевна Матковская пришла в школу в 1950 году. Она полетела с самого верха, с должности зам. председателя Ленгорисполкома. По Попковскому делу. Когда начались погромы 1953 года, она никого не уволила, она переводила в младшие классы.
В 1952 году я была уволена приказом Гороно. Знали это все, кроме меня. Мария Васильевна дала мне возможность спокойно уехать в отпуск и всем коллегам сказала: "Пусть отдохнет. За это время попробуем что-нибудь сделать". 24 августа я вернулась и узнала, что уволена. Мария Васильевна сказала: "Подождите, работать вы где-нибудь будете. Но может быть, вы еще будете работать здесь. Сидите дома". 31 августа она позвонила и сказала, чтобы я пришла заполнять журналы. Вот этого я не забуду. Я не забуду и многого другого, потом, я этого тоже не забуду. Светотеней там было полно.
Но твой вопрос, Миша, - сама она этим не была заражена. И Мирра Гиршевна тогда в школе тоже осталась, потому что ее Мария Васильевна из 10 класса перевела в 5 или 6, и - все хорошо.
МГ: А какие моменты были, помните, вы упоминали, что само существование школы было под угрозой. Помните что-нибудь конкретное?
ИИ: О-о, сколько угодно конкретики! Когда нас "продали" первый раз (я употребила верное выражение - ГОРОНО получило от Первого проектного института за наше здание "со львами" стоимость двух школ), на нас хорошо заработали - можно сказать, за каждого льва по школе. Тогда еще вопрос о том, чтобы нас уничтожить, не стоял. Но директор проектного института то ли учился вместе с Косыгиным, но, в общем, был к нему вхож. И он ему сказал, что школа - развалюха, что он ее отремонтирует, что он там все сделает. А мы 2,5 года жили в процессе капитального ремонта, учились в две смены. Но нас выгнали. Кто-то обращался в наркомпрос, в газеты, но не помогло.
Мы должны были переехать в помещение 232 школы. А там родительский комитет мощный, отрядил в Москву комиссию, 232-ую нам не дали.
МГ: Я думаю, что если бы мы переехали в 232-ую, то школа бы там и осела.
ИИ: Короче, убили школу рабочей молодежи на Плеханова, маленькую. Распаковываться было невозможно. Классы маленькие. Душно. Зала нет, только проходные коридоры. Нет столовой. Это в нашей школе, где дети ездят со всех концов города! Не было спортзала. Не было места для машины. 232-ая дала нам место для машины. Как ее туда возили, ломали по дороге, это неважно. Как нас вообще Бог спас от каких-нибудь несчастий! Ведь там же ходили автобусы мимо школы. Как только звонок, двери распахивались. Одни бегом бежали в окрестные "жральни", один класс возвращался из Юсупового сада с физкультуры, потому что спортивного зала не было, другие туда шли на физкультуру, один класс шел в 232-ую на машину. Там мы прожили, не распаковываясь 3 года. Там кончал 1966-й, 1967-й, 1968-й год.
Тогда перед переездом у нас была забастовка. Мы в отпуск не уходили. Там была целая история. А тут мы ушли спокойно в отпуск, и вдруг раз приказ - и нас перевозят на Мойку. Прекрасное бывшее помещение гимназии, еще одну школу убили, потому что она перестала существовать. И сколько мы там жили, столько мы ремонтировались. Потому что надо было все сделать, один класс амфитеатром сделали.
ИИ: И когда уже все сделали, институт Лесгафта решил расшириться, а он на той стороне. Ну, в общем, расширился, ему отдали нас. И тогда было принято решение о ликвидации школы. Это время правления Романова. Наш гениальный Романов тогда очень увлекался всякими ПТУ, поэтому количество 9-ых классов было ограничено, и у каждого района была норма, квота на 9-ые классы. А школа наша старшеклассная. То, что она принимает со всего города, никого не интересовало. Она числится по району. Значит, из-за нас район не может иметь старших классов. Район терпел-терпел, а теперь сказал - хватит. Раз уж так сложилось, то закроем школу. Мы в ней не заинтересованы.
Надо отметить, что это событие было не случайным. В то время Романов решил, что английские школы нужны, а такие - нет. И сначала закрыли математические классы в школах, потом закрыли 38 физическую школу. 30-ку превратили в школу с 1 по 10 класс. И когда расширялся Лесгафта, это был последний акт. Это 1975 год. ( ошибается. Не 1975, а 1966 год).
И вот весной 1975-го к нам ходят директора со всех школ, смотрят учителей, кого пригласить. Делят школу. И если мы живы, то это Георгий Иванович Петрашень. Это он пошел к Романову. Тогда Романов всех принимал через телевизор. Я не знаю, то ли Георгий Иванович потребовал личной встречи, но школу сохранили. И тогда стали торговать школой по районам. Условия те же: мы съедаем старшие классы. И тогда взял нас Дзержинский район. И опять убили школу. Так что мы школа-убийца. Не знаю, надолго ли мы застряли здесь. Надеюсь, что навсегда.
МГ: Вот еще один важный момент - это нянечки, которые в этой школе работали. Может быть, не только здесь, но здесь (в здании со львами) были особенные люди. Вот уж кого надо было бы фотографировать, не безвестного Михайлова, а Марию Степановну.
ИИ: А я могу рассказать про тетю Сашу. Она меня принимала в школу. Она была из деревни. Она могла матюгнуться, это неважно. Она могла подойти к учительнице, немолодой, и шлепнуть по заду: "Не видишь, я тут подметаю". Школа наша со львами была с печным отоплением. Только тогда, когда пресловутый ремонт был сделан, только тогда возникло настоящее отопление. Тетя Саша начинала с 4 часов ночи топить, таскала вязанки дров по всем этим лестницам и этажам.
Во время войны тетя Саша ездила по учителям, и если кто-то лежал, она на салазках привозила домой, она жила в школе, и содержала, пока те не вставали. Однажды осколок снаряда попал в нашего льва и отломал ему хвост. Так вот тетя Саша этот хвост подобрала. Это уже потом, после войны, тетя Саша отдала хвост, и его приделали. Если вы подойдете, то увидите, там один хвост со шрамчиком.
Я помню, как тетя Саша умирала. Это была еще женская школа. Это был, наверно, 1951 год. Тетя Саша жила в первом этаже, рядом с канцелярией. А там после канцелярии были два кабинета физики, а вся остальная школа была наверху. И вот тетя Саша заболела тяжело. Что-то типа инсульта было у нее. И вот девочки на цыпочках шли мимо ее комнаты туда в кабинет физики, и дежурные стояли каждую перемену, чтобы здесь шума не было и, не дай Бог, туда никто не бегал: "Тетя Саша болеет!". Она болела недолго, потому что она, конечно, встала и пошла по всем своим делам, ну и она умерла. И такие были проводы, как будто знаменитый человек умер.
МГ: Вовсе и не учителя, а вот такие люди, они ведь скрепки поколений осуществляли. Та же Мария Степановна, когда я пришел, говорит: "Помню, как же, и тебя помню".
Письмо Виктора Абрамовича Залгаллера, сотрудника ЛОМИ, одного из создателей математической школы, учителя математики в году.
ПИСЬМО ОТ ОДНОГО ИЗ СТАРЫХ УЧИТЕЛЕЙ
1. Мой кружковый опыт
Первая в мире Математическая олимпиада школьников была проведена весной 1934 г. в Ленинграде. Её инициаторами были профессора , , . Вслед за этим в 1934/35 учебном году была создана городская Научная станция для одаренных школьников. Она работала по вечерам в помещении школы, которая расположена на берегу Фонтанки против Аничкова дворца, несколько дальше от Невского. Директором станции была Белоглавек, сгинувшая в лагерях в 1937.
Восьмиклассником весной 1935 я пошел в математический кружок этой станции. Занятия шли раз в неделю. Их вели аспиранты Университета - Вержбинский, Цветков, Гавурин. Весной 1936 я был в числе победителей олимпиады по 9-10 классам. В начале 1937 наш дружный кружок принимал математический кабинет открывшегося Дворца Пионеров. В него влилась Станция. В самом конце 1945 после 4 лет участия в войне я вернулся доучиваться на математический факультет. Параллельно с учебой я вел во Дворце Пионеров два кружка 9-10 классов в годах. Многочисленные кружки Дворца дали вузам лучших абитуриентов и немало будущих ученых.
2. Математические школы
По инициативе Хрущева был вынесен на всенародное обсуждение проект школьной реформы. Он делал упор на многочисленные ПТУ. От Ленинградского отделения Математического института им. , где я работал, послали в ЦК КПСС 28 страниц замечаний по этому проекту. Нам оттуда даже не ответили. Видно протестов было много. Но ими пренебрегли, и проект стал законом без всяких изменений. В Ленинграде от директоров школ начали требовать направления большинства выпускников в ПТУ. Плохими ГОРОНО считало школы, многие выпускники которых шли в вузы.
К тому периоду и во Дворце Пионеров администрация сбилась на показуху. Главным стало изготовление технических моделей, удобных для выставок и отчетов. Руководство научными кружками (долго бывшее за лучшими студентами Университета) передоверили своим штатным сотрудникам. Московские ученые тогда же создали физико-математическую школу-интернат. Ленинградские физики взяли под свое шефство 30-ю школу. Директор нашего института ЛОМИ (теперь ПОМИ) Георгий Иванович Петрашень стал инициатором создания в Ленинграде математической школы только с 9 и 10 классами, в которую могли бы поступать школьники любого района. К этим заботам он привлек меня как сотрудника, имевшего опыт кружковой работы. Перепрофилировать на это свою школу согласилась директор 239-й школы . Её школа размещалась тогда в здании со львами, что против Адмиралтейства. Уже немолодая Мария Васильевна имела за плечами опыт школьной работы, опыт партийной работы, опыт долгой лагерной ссылки и реабилитации.
Вопрос о превращении 239-й школы в математическую решался на уровне Горкома КПСС. Хорошо помню сцену в Смольном в кабинете Зинченковой [необходимо уточнить и исправить ее фамилию] - второго секретаря Горкома, курировавшей в Ленинграде науку. На решающий прием к ней пришли Петрашень, Матковская, зампред ГОРОНО и я. И там этот представитель городского отдела образования произнес: - "Вы создаете рассадник интел-лигенции!". На что Мария Васильевна, свет ее памяти, парировала: - "И я тебя, дурака, когда-то взяла на работу!"…Вопрос решился в нашу пользу - 239-я школа стала математической!
Годом позже университет создал еще математическую школу-интернат N 45.
3. Первые годы 239-й школы
В первый год было всего два параллельных 10 класса. Математику в них вели два прекрасных и весьма разных педагога: Владимир Васильевич Бакрылов и Александр Иванович Ефимов. Первый - потомственный учитель с опытом, выдержкой, высокой культурой. Второй - с более свободными манерами, шутками погрубее, но тоже мастер преподавания. Именно в его классе я год вел уроки геометрии. Подготовка учеников была высокой. Но в первой четверти я двум лентяям, привыкшим к высоким отметкам, выставил двойки. А к концу года актив класса участвовал со мной в настоящем научном исследовании. Я его довел до конца, оно было опубликовано и даже переведено затем в USA. На ряде теорем стоят фамилии учеников этого класса. На эту работу сейчас ссылаются кристаллохимики.
Мария Васильевна требовала, чтобы в школе на высоком уровне шла не только математика, но и другие предметы. Часть учеников воспринимала это как обузу. Но именно требовательность дала выпускникам 239-й школы умение напряженно работать. А коллекция спортивных кубков школы неуклонно росла.
С годами школа расширялась. Из молодых учителей математики особо помню Валерия Адольфовича Рыжика - сильного шахматиста, заядлого туриста, одного из лучших выпускников Педагогического института им. . А также его друга Анатолия Арсеньевича Окунева. К несчастью в одном из походов Рыжика со школьниками его ученик погиб. Рыжика уволили из школы, а в знак протеста против этого увольнения ушел и Окунев. Позже Рыжик стал ведущим преподавателем физ-мат. школы, созданной Физико-техническим институтом, а Окунев - организатором математических классов в одной из школ Московского района. В настоящий момент Рыжик находится в двухлетней поездке в USA, куда его пригласили специально для передачи опыта физ. - мат. школ.
ГОРОНО по-прежнему не любило матшколы. 30-ю переместили от Василеостровского метро на дальнюю линию; 239-ую - в тесное здание на ул. Плеханова. Еще одну, кажется 121-ю, она в районе Гражданки, перепрофилировали в спортивную (за политическое выступление кого - то из ее выпускников).
Авторитет 239-й школы неуклонно рос. Росло и число желающих в нее поступить. Сверху от школы настойчиво требовали выравнивания социального состава при зачислении. Победителей олимпиад брали охотно. Но дальше... Приведу пример. На одно место претендовал сын офицера-врача и сын продавщицы, торгующей водкой в разлив. Предпочтение отдали второму, так как продавец - рабочий, а офицер - служащий.
Были анкетные препятствия и при поступлении в вузы. У золотого медалиста первого выпуска Белинского не захотели принимать заявление на физический факультет: - С Вашей анкетой мы не сможем потом распределить Вас на работу. Он настаивал. Ему выставили оценку 3 на устном (поди проверь) экзамене по физике и снова уговаривали забрать документы. Он их не забрал. Сдал все остальные экзамены на 5 и был принят. По окончании его оставили в научном отделе самого Университета. Он успешно работал по физическим средствам геологоразведки. Сейчас, если не ошибаюсь, он работает в USA.
Будьте настойчивы! Но не покидайте Россию.
4. О преподавании
Педагогика и методика обеспечивают возможность массового преподавания силами даже тех учителей, которые владеют предметом и умением на минимально необходимом уровне. Здесь есть место общим советам.
Педагогическое же мастерство опирается на владение предметом далеко за пределами программ, на внутренний энтузиазм, культуру и личностные качества учителя. Здесь нет места общим советам. Если Вам естественна строгость - будьте строгими, если она Вам не свойственна, не пытайтесь ее изобразить. Оставайтесь самим собой во всех ситуациях. А ситуаций в этой, говоря искренне, счастливой профессии бывает много...
5. Заключение
Математика - не спорт. И то, что в ЛОМИ через ряд лет 17% научных сотрудников оказалось выпускниками 239-й школы, означает больше, чем замечательно высокий их процент среди победителей всевозможных олимпиад.
Авторитет 239-й школы сейчас высок. Храните его. Школе передано историческое здание. На нее базируется работа многих кружков. Она известна во многих странах мира, где работают ее выпускники.
Мне уже 80 лет. Год, как я ушел на пенсию из все того же Института и из Университета. Но я горжусь, что участвовал в становлении Вашей школы и желаю Школе и всем ее учителям, ученикам и выпускникам дальнейших успехов.
Доктор физ.-мат. наук, проф.
