22. Жанровая природа «Войны и мира»
Суровый вопрос, потому что тянет затянуть старую школьную песнь про роман-эпопею. Да и вообще, как-то смешно на госэкзамене говорить про «Войну и мир» почему-то. Но тем не менее, попробуем.
История создания
Толстой начинает писать роман в 1862 – немаловажно, что это, в сущности, начало очередного для него нового этапа. Бак, помнится, на лекциях говорил о том, что периодизация Толстого – очень легкая штука, поскольку идет практически четко по десятилетиям; Эйхенбаум в своих исследованиях Толстого следовал тому же принципу (то есть, если не быть анахроничным, его ввел) – «Толстой. 60-е годы», «Толстой. 70-е годы» и так далее. Таким образом, 60-е – это отдельный этап, и он практически полностью посвящен «ВиМ». Внешние условия: после успеха «Детства» и Севастопольских рассказов Толстой терпит ряд писательских неудач – во всяком случае, «Люцерн» был воспринят негативно, «Семейное счастье» затем заклеймил сам автор (хотя – важно – это первый роман Толстого; то есть, если брать его как сознательную неудачу, «ВиМ» - первый по-настоящему и одновременно некая квинтэссенция). Толстой – не в первый и не в последний раз – говорит и пишет в дневнике о том, что, мол, баста, больше не буду писать, все это не стоит труда. Также существенна мысль о том, что «писать повести очень милые и приятные для чтения в 31 год, ей-богу, руки не поднимаются» - то есть ЛНТ подразумевает, что если уж писать, то чтобы было истинное содержание, некая серьезная литература.
В 1862 он женится, начинает окончательно жить в Ясной поляне. Функционирует в числе прочего как мировой посредник, решающий спорные вопросы после отмены крепостного права. Устраивает школьные занятия. Издает журнал – педагогический – «Ясная поляна», куда пишет педагогические же статьи.
Творчество: в 1862-м заканчивает «Казаков» (которых начал в 50-х), начинает «Холстомера».
«Вим» начат зимой 1863-го и пишется-переписывается до 1869-го. Толстой постоянно что-то меняет и марает, даже уже непосредственно в процессе печати.
Замысел романа (я думаю, всем это известно и тошнит, но тем не менее): изначально была идея писать о декабристе, вернувшемся из ссылки в 1856 году, потом мысль пошла глубже, туда, откуда все началось (то есть 1825 и само восстание), потом – еще глубже, туда, где было все заложено и сформировано (соответственно, центром стал 1812). В нашем случае, когда стоит вопрос о жанровой природе, можно акцентировать на том, что роман уже на уровне замысла разрастается вширь и вглубь, подразумевает поиск неких глубинных причинно-следственных связей; отталкивается не от событийного ряда, а от смыслового, от обусловленности и прочего.
Публикация
Первые главы – 1865, «Русский вестник», под заглавием «Тысяча восемьсот пятый год». Выбор места публикации тоже, кстати говоря, маркирован, «Русский вестник» 60-х годов – это вообще такая странная штука: им заведовал ушлый человек Катков, который, с одной стороны, имел в виду создание положительного (сиречь – антинигилистического) направления в русской литературе, в связи в чем постоянно печатал разнообразные и им же спровоцированные произведения безвестных авторов антинигилистического толка. С другой стороны, как ушлый человек, Катков постоянно подбивал и статусных авторов на то, чтобы опубликоваться в «РВ» (возможно, дело решали гонорары, я не знаю) – и там, соответственно, появлялись многие значимые романы 60-70-х (Толстой, Тургенев и прочие).
Роман так и печатается постепенно в «Русском вестнике», постоянно вырастая во всем нам известную глыбу. Несколько раз меняется название: в 1866 – «Все хорошо, что хорошо кончается», затем, наконец, - «Война и мир».
Отдельное издание выходит в гг., последовательно тома с 1-го по 6-ой. Надо сказать, что Писарев, к примеру, бедняга, собирался в полной мере высказаться о романе по прочтению четвертого тома – и не дожил, скончался в 1868. Другие, впрочем, дожили.
Прижизненная критика
Поскольку постановка вопроса предполагает именно анализ прежде всего жанровой природы, остальную проблематику, я перечислю вкратце (понятно, что они в той или иной степени взаимосвязаны). Так: много спорят о героях (это просто такая не слишком интересная ерунда – разные критики по-разному оценивают или трактуют тех или иных персонажей, определяют их место в действии, образ описывают, доминанты характеров и и тп). Также один из важнейших и косвенно нас касающихся моментов полемики – спор о достоверности: люди, помнящие еще 1812 год, историки, профессора, генералы и др дискутируют о том, насколько достоверно Толстой описал конкретно-исторические реалии войны (чуть подробнее я об этом скажу ниже).
Остановимся подробнее на тех, которые пытаются говорить о жанре «Вим», но сначала –
Позиция самого Толстого.
Она высказана в двух текстах, первый из которых («Наброски предисловия к «Войне и миру») неопубликован, второй же («Несколько слов по поводу книги «Война и мир» - обратите внимание уже на само название, как бы сознательно избегающее слова «роман») опубликован в «Русском архиве» в 1868, то есть еще до окончания публикации.
Здесь тезисы довольно простые: Толстой говорит о сознательно побеге от всех жанров и в то же время – об этом ходе как о некоторой провокации, опасности («Наброски»: «Простой, пошлый, литературный язык и литературные приемы романа казались мне столь несообразными с величественным, глубоким и всесторонним содержанием. <…> Больше всего меня стесняют предания, как по форме, так и по содержанию. Я боялся писать не тем языком, которым пишут все, боялся, что мое писанье не подойдет ни под какую форму, ни романа, ни повести, ни поэмы, ни истории. <…> Теперь, помучавшись долгое время, я решился откинуть все эти боязни и писать только то, что мне необходимо высказать, не заботясь о том, что выйдет из всего этого, и не давая моему труду никакого наименования»). Толстой вообще всячески избегает жанровых определений, именуя «ВиМ» «историей», «сочинением» и прочими нейтральными лейблами.
Еще оттуда же: «Предлагаемое теперь сочинение [«Наброски» предполагались предисловием к первому тому, когда остальных еще толком не было] ближе всего подходит к роману или повести, но оно не роман, потому что я никак не могу и не умею положить вымышленным мною лицам известные границы – как то женитьба или смерть, после которых интерес повествования бы уничтожился. <…> Мне кажется, что ежели есть интерес в моем сочинении, то он не прерывается, а удовлетворяется на каждой части этого сочинения и что вследствие этой-то особенности оно и не может быть названо романом».
А вот, соответственно, красноречивый отрывок из «Нескольких слов»:
«Что такое Война и Мир? Это не роман, еще менее поэма, еще менее историческая хроника. Война и Мир есть то, что хотел и мог выразить автор в той форме, в которой оно выразилось. Такое заявление о пренебрежении автора к условным формам прозаического художественного произведения могло бы показаться самонадеянностью, ежели бы оно было умышленно и ежели бы оно не имело примеров. История русской литературы со времени Пушкина не только представляет много примеров такого отступления от европейской формы, но не дает даже ни одного примера противного. Начиная от Мертвых Душ Гоголя и до Мертвого Дома Достоевского, в новом периоде русской литературы нет ни одного художественного прозаического произведения, немного выходящего из посредственности, которое бы вполне укладывалось в форму романа, поэмы или повести».
Здесь интересно то, что ЛНТ, отмежевываясь от жанровых определений, в то же время подразумевает традицию, некоторым образом причисляет себя к определенному литературному ряду.
Критике о жанре
- Анненков (Вестник Европы, 1868): Размышления о жанре «Вим» в связи с историческим романом (в первую очередь – Вальтер Скотт, соответственно, подразумевается четко выстроенная фабула, детальные описания обстановки, силуэты эпохи и пр.), у Толстого – нет границы между романом и историей, все персонажи обрисованы через быт, в сходном психологическом ключе. Нет дистанции между историческими лицами и вымышленными героями. Претензия к отсутствию интриги – нет главных героев, «да где же он, этот роман», фабула («настоящее дело» романиста) пропадает, не двигается.
- Ашхарумов (Всемирный труд, 1868 – я, по правде сказать, не знаю, насколько это издание вообще котировалось): Тот же тезис о частном лице на первом плане истории, история как обстановка. Многообразие романа как следствие переходного, неустойчивого характера русской жизни вообще. Толстой – большой художник, но не большой мыслитель (так! – А. Г.).
!! важно: в сущности, про жанр рассуждали только апологеты «эстетической критики» (зачинатель – Григорьев), остальные были более увлечены спорами про историческую достоверность и характеры.
Что касается исторической достоверности, то тут важно вот что. Сам Толстой высказался по этому поводу, что художник и историк – разные вещи и что задача художника – не реконструировать суть, а передать факты, суть, проанализировать, понять. Шкловский в статье «Война и мир (формально-социологический анализ)» (публикуется в «Новом ЛЕФе» в 1927-28) показывает и доказывает, что Толстой при написании романа руководствовался худшими из имеющихся источников (которые, соответственно, в своих отступлениях и разнес в пух и прах). Шкловский перечисляет те книги, которые были в архиве у Толстого (их совсем мало – штук 20) и выдвигает гипотезу, что Толстой сознательно выбирал тот материал, который ему нужен был для деформирования, полемики, оспаривания, что «Вим» по художественной задаче – канонизация легенды (симптоматично, впрочем, что, например, Вяземский написал разгромную статью в адрес Толстого, где как раз упрекнул его в том, что он легенду опрокинул, поставил под сомнение, расшиб). Критики - профессиональные историки также изрядно упрекали Толстого в недостаточном использовании источников и недостоверности.
Научная традиция
Вот здесь, увы, начинается зыбкая область, поскольку я по преимуществу пользуюсь имеющимися у вас конспектами старших коллег. Впрочем, они, кажется, довольно адекватны и ясны.
- Эйхенбаум («Толстой. 60-е годы» и др. работы, все это – в 20-е гг.)
Роман близок английскому роману, в котором нет ярких романтических личностей, переживающих трагедии. Это «семейный роман»: не герой, а несколько, не трагедии, а быт, повседневность. Энциклопедия бытия, центром которого является индивидуальная психология и диалектика души. Ничего не остается скрытым (соответственно и авторская позиция – некая амбивалентность: с одной стороны, автор-бог, всевидящий и всезнающий в отношении героев; с другой стороны, в отношении истории/философии – некое отдельное сознание, пусть и претендующее на всеобщность (понятно, что философские места в «Вим» вполне дидактично и претендуют на объективность), с другой стороны все же очевидно репрезентирующие «я»). Целиком роман складывается из отдельных атомов, создавая цельное здание. Отдельные человеческие души → душа человечества. В этом смысле у Толстого нет композиции. Сцены сменяют друг друга, а не текут сплошным потоком. Нет единого стержня, повествование скачет от одной завершенности к другой: исторические события, семейная жизнь. Ощущение «живости», натуральности. Генерализация + мелочность, конкретность индивидуальной психологии + отвлеченная идея – т. е., таким образом, некий «всеобщий» роман. Думаю, кстати, что словосочетание «роман романа», особенно если в комиссии будет сидеть кто-нибудь из этих, употребить тоже вполне можно, но только оговорить, что это не в смысле метатекстуальности, не в смысле что роман про роман, но в смысле некоего сверхромана, произведения, претендующего на комплексный анализ бытия; выходящего из конкретной сюжетики и исторической эпохи во всеобщность глобальных теорий.
Здесь же логично снова вспомнить о Шкловском, походя упоминающем о жанровой природе в уже упомянутом мини-цикле статей.
Он, во-первых, говорит о своем любимом остраннении как важнейшем приеме «Вим» (собственно, могу напомнить, что программная статья Ш. «Искусство как прием», положившая начала формальному методу, как раз на этом понятии и примерах из Толстого и строилась):
«Все движение романного стиля, весь секрет его состоит в том, что Лев Николаевич остранняет рассказ следующим приемом: во-первых, он рисует событие, передает его через человека, находящегося в аффекте, или через человека постороннего. Так сделано с театром, который, смотрит Наташа, так сделано совещание в Филях с точки зрения девочки, так сделано Бородино с точки зрения Пьера, причем присутствие Пьера на войне вызвало единодушный протест среди современников».
Во-вторых – в нашем случае важнее – о жанре романа и о любимой Шкловским автоматизации/деавтоматизации:
«Основная схема романа не представляла в момент своего появления новости. Любопытно, что генерал Драгомиров в разборе романа «Война и мир», печатаемом одновременно с выходом романа, говорит следующее: «Авторские постройки дают чувствовать заблаговременно, куда автор гнет. Я, например, убежден, что граф Толстой женит Ростова на княжне Болконской, а Безухова на Наташе, и потому нахожу, что тут как будто подстройка». Здесь мы видим, что для современника основная фабула романа была ясна. Это объясняется тем, что в английском романе женщина выходила замуж, а мужчина женился не на красивой, а на симпатичной, что и сделал Толстой. Но на этой привычной жанровой фабуле Толстой развернул работу приемами совершенно другого жанра, что в частности отмечает Константин Леонтьев, отмечали современники, возмущаемые натурализмом.
Линии Анатоля Куракина не могло бы быть в английском романе.
Толстой ввел сверх обычных мотивировок физиологические мотивировки»
Заметьте, кстати, что Шкловский, как и Эйхенбаум, говорит именно об английском романе как источнике влияния.
- Купреянова, «История русского романа» (она же – редактор ряда томов академический «Истории русской литературы», то есть не хрен – ну или в данном случае свекла – с горы)
Здесь все довольно банально – но поскольку это самая, наверное, известная точка зрения, нельзя не упомянуть. Тем более, что мне это представляется вполне корректным.
С точки зрения Толстого, реальное содержание истории складывается из взаимодействия миллионов частных судеб. Исторические события сами по себе только внешность. «ВМ» ― роман-история, история-искусство, где между отдельными судьбами и историей нет границы. История в той же степени обуславливает жизнь людей, как сама из этих жизней состоит.
Роман-эпопея.
Критерий оценки событий ― личный психологический импульс, а не результат. На фоне исторической истины проверяется единичное человеческое бытие, поэтому нельзя раскладывать «ВМ» на несколько жанров.
«ВМ», с точки зрения Толстого, не роман, т. к. роман предполагает законченность частной судьбы, частной трагедии и т. п., а в «ВМ» исторические события вытекают одно из другого, поколения тоже. Характерно, что и эпилог не подводит черты под развитием судеб.
Действительно, это у нас и в лекциях замечалось (заметьте, какой субъектный синкретизм – попробуйте тут отличить меня от Купреяновой, а точнее от ее реферирующего!) – что у романа не романный финал. Нет никакого конечного итога, судьбы героев ничем не завершаются, и более того – если иметь в виду изначальный замысел Толстого (роман о декабристе), то только начинаются.
«ВМ» не историческая хроника, т. к. не ограничивается только внешним описанием событий.
Жизнь героев не прослеживается на всем протяжении, мы видим только важнейшие моменты; роман складывается из сцен.
Воля личности и судьба.
Часто одно и другое сочетается. В том, что Наполеон привел войска в Россию, была его историческая судьба, но цели, которые он преследовал ― его личная воля. Они оказались несостоятельными. Наполеон ― раб, но раб, действующий, трудящийся на своего господина (судьбу). Отрицая роль личности в истории, Толстой не снимает с нее ответственности. Свобода человека, ставящего перед собой цели и стремящегося их выполнять, зависит от других людей.
Главный герой.
1. Исторический герой ― народ.
2. Отдельные герои П. Безухов и др, отражающие основные движения национального характера.
Действие развивается одновременно в различных пространственных сферах, но в каждой дан срез всех жизненных уровней.
Кстати говоря, сказать об эпической ретардации тут тоже вполне можно.
Собственно, из обзоров – все. Книжку Бочарова, что есть у нас в списке, я как раз читал, но там нет решительно ничего полезного.
Что тут еще можно сказать? Во-первых, на мой взгляд, отдельные тезисы Купреяновой вполне можно использовать, не очень ссылаясь – поскольку это общие места, не ей придуманные.
Во-вторых, стоит, мне кажется, особо акцентировать внимание на то, что сам Толстой сознательно избегает вопроса о жанровой принадлежности, в дальнейшем же «Вим» уже неизбежно называется романом – здесь можно чуток порассуждать о жанре романа как таковом (если кто хочет и может).
Наконец, собственно говоря, все так или иначе в «Войной и мир» знакомы и в состоянии представить какой-то здравый ее анализ, заточенный под жанровую природу.
Например: выявляется три типа эпизодов (условно говоря – исторические / сюжетные / философские), в каждом из них свой тип повествователя, в то же время – все они четко взаимосвязаны – история является сферой обитания героев, они неразрывно связаны с ней, а она делается ими (здесь уместно припомнить толстовскую концепцию истории как результирующую разнонаправленных воль, что от конкретных лиц ничего не зависит; герои, соответственно, неизбежно соотносят себя с историей – но тут может быть много вариантов, вплоть до Платона Каратаева), философия из всего этого вытекает и все это обтекает.
Я бы порассуждал в свойственной мне манере о том, что Толстой, воплощая сверхроман, его развоплощает, создает глобальный романный дискурс, который уже невозможно специфицировать, описать, его главное свойство состоит в том, что он всеобъемлющ, таким образом, сам роман окончательно теряет и канон, и саму его возможность (см. недоумения Анненкова по поводу того, где его интрига). Скрепляющим моментом в сцеплении разнородных сцен является авторская интенция и жанровая интенция – некое имплицитное единство этого кирпича, романа как жанра (что-то меня понесло, извините).
Можно, опять же, получше вспомнить про роман-эпопею и поговорить о «Вим» как попытке национальной истории. О том, что для Толстого народ – это некоторая семья, и он, соответственно, пишет историю семьи, которая попадает в историю и одновременно создает ее, при этом невольно, потому что вольно создавать ее невозможно.
Вот. Наконец, во искупление подобной аляповатости – новое слово в филологии!
«Война и мир» как мениппея! http://www. /2005/art4313.htm - сходите сюда, не пожалеете. Особенно замечательна вот эта фраза, конечно:
«Правда, я не могу ничего сказать о принадлежности к мениппее “Записок из мертвого дома”, но… может, речь о другом? Может, неполное название тоже не случайно, и Толстой под “Мертвым домом” имеет ввиду … “Бобок”?»
Точно, «Бобок».
Надеюсь, что все же какой-то общий обзор мне создать удалось.
