Ушедшее лето. Последний шанс
Быть бессмертным не в силе,
но надежда моя:
если будет Россия,
значит, буду и я.
Человеческая жизнь похожа, с первого взгляда, на кирпичный дом. Первый кирпичик,- это рождение, а там, потихоньку, из поступков и слов строят люди, кто дворец, кто хибару. Но никогда нельзя забывать, что от легкого дуновения судьбы вся постройка может сложиться, как карточный домик. Так вышло и у меня. Дожив до пятидесяти лет, я вдруг остался один. Никогда не испытывал тяги к большим компаниям, мне хватало маленького уютного мирка, в котором я был нужен. Но сейчас, идя по улице моего города, я понимал, что мой круг бесследно растворился в огромном мире, как кусочек сахара в обжигающем чае. Мир равнодушен к людям, да и люди всегда могут пройти мимо того, кто молчит о своих бедах. Конечно можно кричать и просить о подачке любви, о милостыне понимания. Но увы, не умею. Осталось только жить, и надеяться. Вот и сейчас, обо мне вдруг вспомнил военкомат.
Я вышел на площадь Ленина, и остановился возле перехода, окинув взглядом привычный пейзаж. Асфальт, линии разметки, конструкция под сцену, и заросший кустарником склон, наверху которого громоздилась подделка под средневековый замок. Сколько копий было переломано, выражаясь фигурально, когда в бывшем польском городе, построили типичный древнерусский замок, прямо-таки из учебника истории для пятого класса. Я был неравнодушен к истории, и оказавшись в этом белорусском городке, серьезно заинтересовался им. Восемьсот, с лишним лет существования Червонополеска давали достаточный простор даже для дилетантского интереса. Особенно мне было интересен последний месяц советского Червонополеска в 1941 году. Я прочитал все, что нашел в открытом доступе, и понял только одно, что официальная история не говорит ничего конкретного об июле-августе 41.
Резкая боль вдруг скрутила меня, показалось, что в желудок попала колючая проволока. “Вот и все” - успел подумать я, прежде чем потерял сознание.
Неизвестно где, неизвестно когда:
- Опять пробой по третьему контуру.
- Отключи запись параметров!
- Сделано, но за тобой должок. Третий контур, твоя смена настраивала.
- Ну, ты тоже не без греха. Хотя ладно, напороли чушь мои гремлины.
- Ага, гремлины, они-же гоблины... Как расплачиваться будешь? Намек нужен?
- Знаю, и ты знаешь. С тобой, всегда расплачусь, тем, что нравится обоим.
Абсолютная тишина закутала меня в ватное одеяло. Даже намека на звук здесь не было. Стук сердца, которое пять десятков лет давало мне жизнь, прекратился. Но я был жив, вернее мог думать, а следовательно и жить. Еще я мог видеть. Я оказался вмурован в непонятную субстацию, как мошка в янтарь. Вокруг было огромное множество разных вещей и существ. Расстояние терялось, и казалось, что тиранозавр вот-вот до меня дотянется. Хотя на месте этого Рекса я бы обеспокоился надвигающимся на него броненосцем, абсолютно неизвестного мне флота. Вдалеке, или может быть вблизи, космический корабль, мирно соседствовал с танком “КВ-2”, а “Боинг-747” барражировал над толпой военных в характерных касках “томми” первой мировой. “Так вот они, закрома времени”, успел подумать я, прежде чем колючую проволоку начали вытаскивать из моего желудка.
Очнулся я от запаха. Хотя нет, правильнее сказать, от отсутствия привычных ароматов. Не было резкого дурмана раскаленного асфальта, который неразделим с городским жарким летом. Пахло рекой, и чем то, казалось бы прочно забытым, но почему-то, вызывающим ассоциации с деревней.
- Гражданин, что с вами?
Удивленный, и настороженный голос прервал попытки осмысления, и заставил поднять голову. Кто-то в белом кителе, стоял рядом, и держался за кобуру. “Ангел” - была первая мысль, но желтая кобура как-то выбивалась из представления о рае, и окончательно привела меня в чувство. С трудом, я поднялся на ноги, боли не было. Машинально отряхнув джинсы, и ощупав нагрудные карманы, в которых были сигареты и телефон я огляделся. Так, все ясно. “Мечты сбываются”, говорят, это написано на одной из плит, ведущих в ад. Милиционер уже вытащил свой «наган», и настороженно смотрел на меня. Я поправил очки, мимоходом удивившись что они уцелели, и решительно вздохнув, обратился к блюстителю порядка:
- Отведите меня в госбезопасность.
Но старшина, (я сосчитал треугольники) на бирюзовых петлицах, вдруг уперся, и держа на меня на прицеле, безапеляционо заявил:
- Эт нет, гражданин. Вы задержаны до выяснения, и пройдемте-ка по-хорошему.
- Конечно, по-хорошему, - согласился я, и вопросительно посмотрел на старшину.
- Вперед, - и он указал на противоположную сторону от реки. Я пошел впереди, подумав не заложить ли руки за спину, но решил не выделываться. Под ногами лежала брусчатка, часы на здании обкома партии (один в один, как на старой фотографии, только темно-красного цвета) показывали десять минут третьего, пахло (я наконец-то вспомнил) конским навозом, да и источник этого запаха был заметен. Я очень внимательно вглядывался вперед, пытаясь понять, в каком я времени. Место я определил сразу, конечно река была намного ближе к площади, каменных домов не было, кроме двухэтажного здания обкома с часами наверху в фасонистой арке. Да и откос, был покрыт аккуратно постриженной травой, а на верху были только деревья. Уже на подходе к обкому, я вдруг обратил внимание на белые, бумажные кресты, наклеенные на стекла. Резко остановившись, я повернулся к старшине, который тут-же схватился за кобуру, и спросил:
- Война?
Милиционер вздрогнул, и изумленно уставился на меня:
- Да ты откуда взялся-то, совсем с глузды съехал?
- Совсем, - грустно усмехнулся я, и попросил:
- Скажите мне какое сегодня число? И год?
- Семнадцатое июля, а год тысяча девятьсот сорок первый. - растерянно ответил старшина, но тут он наконец-то вытащил револьвер, и уже уверенным тоном, приказал:
- Давай, ходи. - И немного запнувшись, добавил: - прямо иди, вон к тем деревьям.
Я шел прямо, выполняя приказ, за спиной пыхтел грузный милиционер, с наганом наперевес, редкие прохожие недоуменно косились на мою странную одежду. Меня пока не торопили, и я все пытался понять, зачем я здесь? До падения города, последнего областного центра Белоруссии, оставалось чуть больше месяца. Что мог сделать я, человек родившийся через двадцать лет? Рваться в Москву, чтобы рассказывать Сталину и Берии об их бедах, и доказывать, что я все-все знаю, и вот сейчас лично притащу Гитлера за его знаменитую челку? Дайте мне только дивизию ОСНАЗа. Угу, разогнался. Даже, если Ливицкий, первый секретарь обкома, и НКВДшник Строков, меня и отправят в Минск, то Пономаренко тормознет наверняка. Нельзя ему пускать к Сталину непонятного человека, который рассказывает сказки об том, что все, что ЦК КПБ(б) сейчас делает, идет только во вред. Я читал, хотя правильнее сказать, буду читать в Интернете, что по-настоящему работали только Москва и республиканское НКГБ. Остальные, то есть КПБ(б) и НКВД не смогли понять, что старыми методами работать нельзя. Партия направляла на подпольную работу всем известных активистов, НКВД формировала партизанские отряды из своих лучших следователей и уполномоченных, зачастую отправляя горожан в сельскую, незнакомую для них, местность. То есть властям поручили совершенно незнакомое дело, и они выбрали лучших, которые погибли, не успев ничего сделать. Но ведь Сталину шли доклады об успешной работе! Преодолевая растерянность, пользуясь непроверенными данными, Пономаренко докладывал об успешном сопротивлении, о колхозниках сжигающих бомбардировщики, даже в том районе, где никогда не было аэродромов. О сотнях партизанских групп, отправленных в тыл врага, но не указывал, что оружия не хватает, даже истребительным батальонам. А школы подпольщиков, со сроком обучения два-три дня? Так что в Минске мне делать нечего. Впрочем, какой Минск? Он уже второй месяц, как у немцев.
Из-за спины раздалось предупредительное покашливание, и меня попросили свернуть направо. По, так-же покрытой брусчаткой, узкой улочке мы стали подниматься в гору. Вдруг я перестал беспокоиться, пусть будет что будет, и стал с интересом осматриваться. Улица Комсомольская, что в XXI веке, выглядела анахронизмом со своими деревянными домами, почти не изменилась. Только тротуары были деревянными, ну о дорожном покрытии я уже упоминал. Я вспомнил, что до революции город брусчатку поставлял даже в Киев, и пожалел, что в бывшем современном мне городе, брусчатки уже нет. Мы поднялись на гору Коммунаров, я успел заметить длинные стволы зениток, и подошли к огороженному парку.
- Нам туда, - старшина, уже спрятавший револьвер в кобуру, указал на калитку.
Я спокойно прошел в открытую милиционером дощатую калитку, тщательно окрашенную в темно-зеленый цвет, и оказался на посыпанной песком дорожке. Одноэтажное здание, с высокими окнами, было выкрашено в тот-же зеленый цвет, но ярким пятном, рядом с входом, выделялось стекло в деревянной рамке. Белые буквы информировали, что “Управление НКГБ БССР по Полесской области” располагалось именно здесь. Цель номер один была достигнута.
Остановившийся на крыльце, старшина тщательно вытер подошвы сапог о тряпку, и несколько раз крутанул эбонитовую шашечку звонка. Дверь открылась почти сразу, и отправленный вперед повелительным жестом, я прошел в коридорчик. Вторую дверь мне открыл встречающий меня рядовой, судя по петлицам, пограничник. Вошедший, вслед за мной, милиционер откозырял сидящему за барьером командиру:
- Товарищ сержант госбезопасности. К вам провожен непонятный гражданин. Прошу разрешения следовать на свой пост. Старшина милиции Скрипко.
- Доставлен, - поправил его сержант ГБ.
- Провожен, - упрямо повторил Скрипко, - Он сам попросил.
- Подождите, старшина. Присядьте, и напишите рапорт. А вы, гражданин, проходите.
“Ну чтож, когда прокурор говорит садитесь, неудобно отказываться”, вспомнил я старую, или очень новую шуточку, и прошел в “логово кровавой гебни”, как любят верещать мои современники, никогда этой “гебни” и в глаза не видевшие. Красноармеец, сопровождающий меня, негромко сказал:
- Вам в четвертый кабинет, - и пошел сзади, держась с левой стороны. Клапан кобуры у него был растегнут.
Уже заходя в дверь за барьером, я обернулся, и громко сказал:
- Спасибо вам, товарищ старшина.
Старшина, терзающий за столом старенькую ручку с обгрызаным черенком, смущенно махнул рукой:
- Так это ж, надо было так.
Судя по его очень смущенному и умоляющему взгляду на сержанта, клякса на рапорте получилась большая. Но что произошло дальше, я уже не увидел, так как прошел навстречу своей судьбе.
В четвертом кабинете, у окна стоял высокий человек. В пепельнице дымилась забытая папироса, длинная гильза явно показывала, что это не “Беломор”. Я с удивлением отметил, что уже давно не курил, и сразу желание затянуться, охватило меня. На звук, открываемой двери, человек обернулся:
- Проходите, садитесь. - и обратившись к солдату, добавил: - Свободны, когда старшина напишет рапорт принесете.
Подождав, пока я сяду, он представился:
- Оперуполномоченный Золотарев. Назначен с вами побеседовать.
Я встал, сидя представляться не могу:
- Старший лейтенант запаса . Родился через двадцать лет после нашего разговора.
Золотарев ошеломленно потряс головой:
- Стоп, стоп. Что за бред, “родился через двадцать лет”? С кем-же я сейчас говорю?
Я грустно улыбнулся:
- С неизвестной науке аномалией, разрешите я достану документы?
- Ну конечно! - он схватил папиросу, и жадно затянулся. Увидев мои глаза, тут же протянул мне пачку “Герцеговины Флор”. Я очень удивился, увидев столь памятную черно-зеленую пачку, но не удержался от искушения, и взял одну папиросу. Прикурив от своей зажигалки, я положил ее на стол к пачке “Премьера”, мобильному телефону, портмоне, паспорту и военному билету. Рядом лежала пачка влажных салфеток и носовой платок. Ошеломленный Золотарев не сводил взгляда с обложки паспорта. Потом осторожно протянул руку, и взял “краснокожую паспортину” . “Краснокожим” паспорт стал только из-за суперобложки, а так он был унылого серого цвета, как и большинство документов новообразованных государств. Раскрыв обложку, оперуполномоченный, пару минут судорожно хватал ртом воздух, внимательно изучая герб Республики Беларусь. Я начал беспокоиться, за его здоровье, но он совладал с собой, и стал быстро листать документ. Добравшись до последней страницы, он кинул на меня быстрый взгляд, явно сравнивая фотографию с оригиналом, и стал тщательно вычитывать информацию. Потом отложил паспорт, но тут же вновь его открыл, и поскреб ногтем страницу.
В дверь постучали, и Золотарев сказав:
- Войдите, - отвернулся к окну.
Вошедший пограничник доложил:
- Рапорт старшины милиции.
- Положите на стол, и скажите сержанту госбезопасности Шкенёву, что я очень занят. Меня вызывать только в случае крайней необходимости.
Прочитав рапорт, Золатарев отложил его на стол, и вновь вернулся к моим документам. Я, тем временем потушил папиросу в пепельнице, и стал бездумно смотреть в окно. Река сейчас была шире, и с высоты холма был виден совсем маленький остров, дорога, ведущая к мосту, и сам бревенчатый мост, совсем немного выступающий над поверхностью воды. Негромкое покашливание вернуло меня к реальности.
- Что это? - лейтенант держал в руке сотовый телефон.
- Телефон. - и предотвращая следующий вопрос, я продолжил: - Нет, сейчас он работать не будет. Для его нормальной работы нужно слишком много оборудования и сооружений, которых сейчас нет.
- Расскажите подробней - попросил собеседник, положив мобильник на рапорт старшины.
- Я не специалист, как впрочем и во многих других отраслях, - я грустно улыбнулся, - Но, позвольте лист бумаги...
Окуная ручку в чернильницу, и подивившись что навыки сорокалетней давности еще помнятся, я схематично набросал структуру сотовой связи.
- То есть, можно сказать, что это - радиостанция? - уточнил Золатаренко.
- Да, можно и так. Только вот связаться по ней невозможно ни с кем. Точно не знаю, но кажется диапазон этот сейчас не используется. Да и дальность действия очень маленькая.
- По вашим документам я понял, что вы из СССР, почему-же телефон иностранный? Неужели наша страна не в силах производить такое?
Я помрачнел, и поколебавшись, все-таки ответил:
- Товарищ лейтенант госбезопасности, прошу вас, выслушайте меня.
И минут пятнадцать, я читал Золатаренко лекцию по будущей истории нашей страны. Я тщательно избегал называть фамилии, особенно ныне здраствующих вождей, старался проскочить наиболее одиозные факты, но все-таки назвал старое название города в котором я родился. Лейтенант со свистом втянул воздух в себя, но промолчал, и только когда я с горечью признал, что мы проиграли мир, он не выдержал:
- Да, как вы могли! Для чего мы тогда живем, для чего сражаемся!
Он вскочил, и нервно схватился за кобуру. Я спокойно взглянул на него, слишком велико было потрясение, и все чувства, даже самосохранения атрофировались. Сейчас прзвучит выстрел и всё. Конец моей жизни, и всей моей вселенной. Но лейтенант превозмог себя, сел и схватился за коробку папирос. Вытащив одну, он машинально прикурил от моей зажигалки, потом пригляделся к ней, прочитал “Произведено в КНР”, и раздраженно бросил ее на стол:
- Даже зажигалка из-за границы!
Глубоко затянувшись, он немного успокоился, и подвинул мне коробку. Дождавшись, пока я закурю, он спросил:
- Зачем-же Сталинград переименовали?
Я пожал плечами:
- Не знаю. Решение принималось в Москве, и жителей города никто не спрашивал.
Проницательно посмотрев на меня, Золатаренко понизил голос:
- А кто тогда был во главе государства, вы конечно не помните?
- Зачем вам это? Этот человек жив, и он у власти, - я был очень спокоен, решив для себя что уже умер, поэтому мне было все безразлично, - Поймите, лейтенант госбезопасности, власть у вас большая, но у него огромная. И вообще, в многом знании - много печали.
- О своей печали я сам позабочусь, - отрезал он, и вопросительно посмотрел на меня.
- Хрущев, - произнес я сакраментальную фразу, и со злорадством отметил, как резко поменялось выражение лица моего оппонента.
Несколько минут в кабинете стояла тишина, и только табачный дым слоями поднимался над столом. Золатаренко встал, подошел к окну, и приоткрыл форточку, потом не поворачиваясь глухо спросил:
- Что нибудь из ближайшего помните?
- Да. Двадцатого июля ваш наркомат вновь сольют с НКВД. А завтра в Мозырь приедет комиссия ЦК КП(б), организовывать филиал школы подпольщиков.
Сарказм в моем голосе, заставил лейтенанта резко повернуться:
- А что вам не нравится в факте приезда комиссии?
- Да все мне нравится! Не нравится только дичайшая спешка. Ну не поверю я, что за два-три дня можно подготовить грамотного подпольщика.
Старая закваска взыграла в НКГБешнике:
- Откуда вы это знаете? Это же секретные данные.
- Сейчас да, более того, только завтра будет принят протокол номер семьдесят бюро ЦК. Но в моем времени, эти данные совершенно открыты. - Я усмехнулся, - Кроме документов вашего ведомства. У вас, похоже, все документы хранятся без срока давности.
Лейтенант улыбнулся:
- Ваш протокол, точно будет с грифом “Хранить вечно”.
- И еще, завтра товарищ Сталин станет наркомом обороны.
К этой новости Золотарев отнесся спокойно, и сев за стол, стал доставать бланки.
- Надо оформить нашу беседу, - а заметив, что я улыбнулся, прочитав шапку “Протокол допроса”, извинился: - Других у меня нет.
Он долго писал, несколько раз задавал уточняющие вопросы, я все думал, что делать дальше? Впрочем, от мрачных мыслей меня избавил следователь, предложив протокол на подпись. Он возмутился, когда я потянулся за ручкой, только пробежав текст глазами:
- Нет, вы обязаны все внимательно прочитать, и подписать каждую страницу!
Во время моего чтения, он курил у окна, и только когда я отложил ручку, подошел к столу. Внимательно просмотрев листы, сложил их в папку, и обратился ко мне с неожиданным предложением:
- Алексей Юрьевич, давайте называть друг друга по имени-отчеству. Меня зовут Андрей Яковлевич.
- Благодарю за честь, Андрей Яковлевич, - я встал и пожал протянутую руку.
- В общем так. Сейчас я вызову завхоза, вы переоденетесь, получите временные документы, и поселитесь в доме комсостава. Приедет мой начальник, тогда и будем решать окончательно.
И немного подумав, добавил:
- Лично я вас врагом не считаю.
Лейтенант госбезопасности Золатарев посмотрел на закрывающуюся дверь. Случай был абсолютно неправдоподобным, но все-таки на немецкого шпиона человек этот не подходил. Да и документы, оперуполномоченный кинул взгляд на стол, такого не могли сделать даже в Берлине. Взяв руки паспорт, он вновь провел пальцем по гладкой пленке, фотография была не наклеенной а напечатанной. Впрочем, приедет Строков, и пусть принимает окончательное решение, а пока за этим Листвиным посмотрят, и лейтенант ГБ взял телефонную трубку.
Завхоз оказался пожилым евреем, и как все завхозы, во все времена, сразу стал жаловаться мне на полную бесхозяйственность, периодически воздевая руки долу, и восклицая:
- Всем надо, и всем надо срочно! А я не сын божий, чтобы пятью караваями накормить всех страждущих. Я бедный, старый еврей, у которого огромная семья, которая ужасно хочет кушать. И даже - каждый день!
Впрочем, причитая, он аккуратно собрал все мои вещи, сложил их в мешок, который тут же опломбировал. Потом, сверяясь с гроссбухом, выдал мне командирское обмундирование, придирчиво проверяя, за все ли я расписался. В последнюю очередь, он отдал яловые сапоги, с такой миной, будто я их вырвал без наркоза вместе с половиной его челюсти.
Потом он вынул и положил на стол шесть рубиновых квадратиков, и пару стрелковых эмблем. Но посмотрев на меня, вздохнул, и упаковал кубари в плотный конверт. Оставив конверт на столе, он помог мне обмундироваться, и подведя к зеркалу, воскликнул:
- Не будь я Барский, если немедленно не запрещу гулять своим дочкам, там где будет ходить такой командир!
Я внимательно стал рассматривать того, кому придется жить, обязательно воевать, и может быть погибнуть, за двадцать лет до моего рождения.
Из зеркала на меня так же внимательно и немного грустно смотрел немолодой мужчина, с морщинами на лице, с тускло-серыми глазами, и полуседой неуставной шевелюрой. Усы, так-же цвета «соли с перцем» требовали, чтобы их подстригли. Да и щетину неплохо бы сбрить. Хотя новенькая форма, делала из этого типа, кого-то похожего на человека.
В дом комсостава, который располагался в этом же парке, меня проводил молчаливый пограничник. Он же и устроился со мной, в небольшой комнате, где стояли две солдатские кровати, тумбочки, и стол. На стене висела столь памятная во фильмам “тарелка” радио. Пожилая женщина, с любопытством посмотрела на мои чистые петлицы, но взглянув на сопровождающего, вопросов задавать не стала. Прочитав направление из ГБ, она переписала фамилии в книгу, и выдала ключи. Устроившись в комнате, я обеспокоился тривиальными вопросами жизни. На что жить? Портмоне осталось у Золатарева, да и вряд-ли мне продали что-либо за билеты Национального банка Республики Беларусь. То есть купить не за что, нечего, даже побриться нечем. Завхоз выдал мне две пачки “Казбека”, явно по приказу лейтенанта ГБ, но такому куряге, как я, надолго этого не хватит. Я выложил из карманов небогатое содержимое, и задумчиво на него уставился. Три коробки спичек, явно из стратегических запасов, потому что на нем мускулистый рабочий угрожал солидным кулаком буржуину. Надпись информировала что это - “Наш ответ Керзону”. Сержант посмотрел на мои страдания, поднялся, и попросив меня никуда не уходить, вышел из комнаты. Я проводил его взглядом, что и говорить, “Береженного бог бережет. А не береженного - конвой стережет”. Конечно Золатарев мне поверил, потому что это настолько неправдоподобно, что может оказаться правдой. Но и присмотреть за мной отправил человека, хотя бы для моей безопасности. Стянув сапоги, я стал вспоминать премудрости накручивания портянок. У завхоза я их намотал, совершенно не задумываясь, а вот сейчас обнаружил, что немного ошибся. Впрочем, потренировавшись минут десять, с радостью обнаружил что крепко усвоенное - не забывается. Советская Армия учила жестко, но навечно. Тем временем, вернувшийся сержант принёс ведомость, и пачку денег. Я расписался, отметив прочерк в графе “Звание, занимаемая должность”, и с интересом вскрыл банковскую бандерольку. Новенькие, серо-зеленоватые купюры, с решительно ступающим красноармейцем, и надписью “Три рубля”, составляли в общей сложности триста рублей. Интересно много это, или нет. Сержант еле заметно улыбнулся, и предупредив что он проводит меня в город, унес ведомость.
