Цивилизационный подход в изучении российской истории XX века: Некоторые теоретико-методологические аспекты // Россия и мировая цивилизация. М., 2000. С. 558-570.

В небольшой статье можно лишь тезисно обозначить контуры столь сложной, широкой и многоаспектной проблемы. При изучении подобных комплексных исторических проблем и явлений, целесообразно руководствоваться несколькими исходными посылками:

1) В такой проблематике нельзя ограничиваться описаниями, но требуются аргументированные научные объяснения; но этому невозможно оставаться исключительно на эмпирическом уровне, а неизбежен выход как на теории «среднего уровня», так и на уровень мета-научных исследований. Все они, как правило, находятся за рамками собственно исторической науки и являются «мета-теориями» по отношению к историческим исследованиям.

2) В отличие от большинства других наук история имеет дело с длительным и незавершенным процессом, настоящее есть «критерий» оценки прошлого. Следовательно, исторический теория «онтологически», принципиально «открыта»: кажущееся и истинным сегодня, завтра (с точки зрения реализованного будущего) потребует иных объяснений и даже может обернуться своей противоположностью. Поэтому невозможна универсальная и законченная теория исторического процесса и ни одна из мета-исторических теорий не может претендовать на монополию в качестве «единственно верного учения».

3) Многомерность общества, наличие целого ряда сфер общественной жизни, уровней ее организации предполагает как существенную «автономность» функционирования каждых из них, так и сложность взаимосвязей сфер и уровней. Историческая наука имеет дело как с обществом в целом, динамика которого может быть описана общей «теорией исторического процесса», так и с этими «сферами» и «уровнями». Так, любое общество имеет некую совокупность «содержательных» измере­ний в соответствии со сферами общественной жизни (экономи­ческое, социальное, политическое, культурное, экистическое и др.), которые в свою очередь могут не только образовывать сложные сочетания и взаимосвязи, но и подразделяться на «уровни» в «горизонтальном» (пространственном) и «верти­кальном» (качественном) измерениях.

Поэтому историческая наука должна не только стремиться к формированию общей теории исторического процесса (опираясь на конкретно-исторические исследования), но и интегрировать (предварительно адаптировав для собственных нужд) теории, методы, подходы конкретных социальных и точных паук, рабо­тающими и с «тематическими срезами» общества, и с динамикой абстрактных систем.

4) Так, исторический процесс (как и любой динамический процесс в сложной системе) представляет собой совокупность плавных, эволюционных периодов со скачкообразными момен­тами и периодами, переводящими систему в иное качество. Этот важнейший аспект динамики сложных систем описывается получившей развитие в последние десятилетия теорией катастроф[1], лишь недавно начавшей получать признание в социальных науках[2]. Обращение к этим межнаучным теоретическим разработкам имеет особое значение, поскольку история имеет дело с обществом, то есть сложной динамической системой, подчиняющейся не законам с жестким «механическим» детерминизмом, а вероятностным законам нелинейного развития. Фактор случайности (в том числе «человеческий фактор») играет в истории огромную роль, а в «переломные» моменты, в ситуации «неравновесия» системы того или иного уровня, когда решается вопрос о выборе дальнейшего пути страной, государ­ством, регионом, человечеством - нередко даже решающую.

5) «Объемность» (системность) общества обуславливает принципиальную правомерность разных подходов к его изучению. На общество можно смотреть с разных сторон (образно говоря, изнутри, снаружи, сбоку, сверху и т. д.). Если перевести этот подход на язык обществознания, общество можно рас­сматривать под разным углом зрения (в зависимости от конкретных задач исследования). Любой из правомерных «содержательных» подходов можно брать в качестве «стержневого», но этот «частный», «тематический» или концептуальный взгляд может быть продуктивным, лишь являясь стержнем для синтеза других срезов общественного организма и подходов. Иначе говоря, применять конкретный подход научно-корректно можно лишь «нанизывая» на него прочие подходы. То есть, при изучении частей всегда нужно иметь ввиду целое и то, какое мести эти части в целом занимают. При изучении целого системным подход еще более необходим. А результатом должен бы и, «выход» на общность проблем, на общество в целом.

6) Основными мета-подходами к изучению исторического процесса являются два: цивилизационный и стадиальный. Лишь они являются хронологически «сквозными», причем «впитывающими» конкретное общество в контекст общечеловеческой истории: первый - через социокультурное своеобразие общества как целостности, обладающей исторической «самостью» и само ценностью, второе - через универсальные закономерности общественного развития, действующие несмотря на уникальность обществ, этносов, культур и т. д.

НЕ нашли? Не то? Что вы ищете?

Сочетание этих подходов создает «каркас» объемного (хотя и не полного) отражения основных тенденций в исторической динамике устойчивой социокультурной общности (локальной или региональной цивилизации). При всех исторических «застоях» и даже «регрессиях», откатах (вследствие природных и социальных катастроф) основной вектор известной нам общечеловеческой истории прогрессивен, то есть направлен ни «усложнение системы», повышение степени ее разнообразии, общей устойчивости к природным катаклизмам и т. п. Наряду с социокультурной устойчивостью, относительной стабильный «цивилизационной самости», локальные (региональные) цивилизации подвержены «вертикальной динамике» - прогрей (как частный случай - регрессу). Поэтому, наряду с цивилизационным подходом, в изучении истории конкретных обществ применим и стадиальный подход.

7) Наряду с ними всегда нужно иметь ввиду множество дру­гих измерений общества, либо вписываемых в основные подходы, либо требующих специального рассмотрения. Так, для понимания движущих механизмов развития любой цивилизации или даже небольшой страны всегда следует иметь в виду «внешний фактор», который может проявляться в разных ас­пектах (социокультурном, геополитическом, экономическом, военном, и др.), постольку поскольку страна является частью мировой цивилизации, существующей в конкретный период си­стемы международных политических, экономических, военных и т. д. отношений, и т. п. Вместе с тем, каждая из «стадий» раз­вития общества требует для своего описания исследовательских подходов, относящихся к конкретным сферам общественной Жизни, являющихся инструментарием и наработками конкретных социальных наук.

Следствием этих общих посылок, применительно к нашей теме, могут быть несколько практических выводов.

1. Россию XX в. можно рассматривать как государство (политологический подход), державу в системе других (геополити­ческий подход), сообщество наций и этнических групп (этнический подход), страну (страноведческий подход), общество с определенным типом отношений и уровнем развития (стадиальный подход, как частный случай - формационный), цивилизацию (социокультурный подход) и т. д., причем все подходы, при условии корректно поставленных целей исследования, научно правомерны.

2. Цивилизационный подход заключается в рассмотрении России как устойчивой социокультурной общности (употребляя терминологию , культурно-исторического типа). В последнее время он приобретает все большую популяр­ность у историков[3]. Значимость и методологическая ценность цивилизационного подхода определяется тем, что он диктует необходимость рассматривать общество как самобытную целостность, подверженную изменениям, являющимся органичными, либо неорганичными и даже катастрофическими для ее суще­ствования. Именно этот подход позволяет видеть исторический процесс не как нагромождение случайностей или исторического произвола неких «демонических сил» (по-разному персонифицируемых на конкретных отрезках российского пути в XX в.: будь то «революционеры», масоны, большевики, инородцы или «демократы» и т. п.), но и не как фатально предопределенный процесс (например, продвижения к «светлому будущему», как в догматически-начетническом прочтении марксистской тео­рии общественных формаций).

3. Вместе с тем, необходимо рассмотрение российской цивилизации в единстве внутреннего и внешнего, устойчивого и переменного. Научная корректность применения цивилизационного подхода состоит в рассмотрении России как цивилизации, существовавшей в сообществе других локальных цивилизаций, эволюционировавшей и трансформировавшейся в результате сочетания внутренней логики развития и под влиянием (давлением) внешних факторов. Пожалуй, только начиная XX в. об историческом процессе можно говорить как о «все мирно-историческом».

Особенности XX в. - прежде всего, «глобализация» истории (превращение человечества действительно во взаимосвязанное и взаимозависимое единство стран, государств, народов, цивилизаций: колониальный, а затем неоколониальный раздел мира, формирование мирового рынка; создание, количественное и качественное нарастание средств связи и передвижения, радикально повысивших скорость и расширивших масштабы им формационных и материальных коммуникаций; небывалые ранее в истории мировые войны; создание средств массовом) уничтожения, поставивших под угрозу само существование человечества и наглядно продемонстрировавших его единство и взаимозависимость народов; побочные глобальные последствия прогресса технологий, включая экологические катастрофы, «демографический взрыв», обострение энергетической и продовольственной проблем и т. д.) - обусловливают необходимость рассмотрения России как части глобальной системы человечества во множестве взаимосвязей разного характера, интенсивности, в динамике взаимодействия.

XX в. стал историческим полем столкновения цивилизации, основным проявлением которого явилась глобальная экспансии западной цивилизации (экономическая, военно-политическая, ценностно-культурная, информационная и т. д.). Принципиальная враждебность Европы в отношении России, отмеченная еще в прошлом веке и другими русскими «почвенниками», не только полностью подтвердилась, но и вылилась в тотальные и радикальные формы давления Запада ни Россию, не раз подвергавшие угрозе само ее существование Две мировые войны, пришедшие с Запада; целый ряд «неорганичных» реформ в начале и в конце века, осуществлявшихся под флагом вестернизации, расшатавших устои общества и ввергших российское общество в национально-государственные и цивилизационные катастрофы (революция 1917 г., перестро­ечная и постперестроечная трансформация), - все это проявле­ния внешней и «внутренней» экспансии западной «либераль­ной» цивилизации, направленной против России. Именно в противодействии этому давлению извне Россия вынуждена была не раз на протяжении века форсированно решать задачи модер­низации, напрягая все силы, осуществлять мобилизационные варианты развития, влиявшие на все стороны общественной жизни, в том числе и на экономическую организацию общества, социально-политическую систему, идеологию.

4. Конкретно-исторический выбор форм организации рос­сийского общества, как правило, оказывался результатом соче­тания комплекса факторов и был своеобразным ответом россий­ской цивилизации на прямое или косвенное внешнее давление. Так, неорганичная «вестернизаторская» столыпинская реформа отозвалась не только «синхронно» (массовым крестьянским са­ботажем и поджогами), но имела и «отсроченные» последствия - земельный передел 1гг., а ее неудачный опыт, отторжение крестьянским миром были учтены даже при новой форсированной «сельской» модернизации - коллективи­зации 1930-х гг. Распад Российской империи как следствие ре­волюции 1917 г., осуществленной под знаком либеральных цен­ностей, обернулся восстановлением жестко централизованного государства, парадоксальной реставрацией «советской импе­рии», сохранившей не только ключевые, глубинные ценности российской цивилизации, но и сокрушившей прямую экспансию Европы в ходе Второй мировой войны.

Жесткость «тоталитарных» конструкций, сформированных к результате эволюции возникшего после революции 1917 г. общественного строя, явилась закономерным противовесом как центробежным факторам самой российской цивилизации (полиэтничность, социо-культурная разнородность, огромные нерав­номерно заселенные и развитые территории, неразвитость транспортных путей и т. д.), усилившимся в конкретно-исторических условиях (дефицит ресурсов для решения задач модернизации, «базовая» маргинализация общества в процессе урбанизации, социальная дифференциация раннеиндустриального общества и т. п.), так и реальным внешним угрозам (лишь частично реализованных во Второй мировой войне и «холодной войне»). Только, с одной стороны, поддержание внутренней стабильности, а с другой, - наращивание экономической и военной мощи в советскую эпоху вплоть до середины 1980-х гг. позволяло российской цивилизации избегать цивилизационной катастрофы. Однако эти же процессы таили в себе угрозы ее безопасности.

Во-первых, исходное соотношение сил СССР и Запада было не в пользу советского государства. СССР не располагал достаточными потенциалом и ресурсами (экономическими, технологическими, кадровыми и т. д.) для того, чтобы одновременно поддерживать статус сверхдержавы и решать объективно стоявшие задачи ускоренной модернизации: ценой перенапряжения сил это удавалось делать лишь в относительно ограниченные промежутки времени и в некоторых, хотя и ключевых областях. Динамичные процессы в мире требовали быстрой и аде к ватной реакции на перемены, в том числе и в сфере технологии. Поэтому во многом решающим был выбор правильной стратегии, четкое определение этих «ключевых» сфер, где необходимо было сконцентрировать ограниченные ресурсы. За счет правильно выбранной еще экономической стратегии концентрации ресурсов на развитии ракетостроения и ядерном энергетики, СССР не только первым вышел в космос, развил целый комплекс сопутствующих производств, но и достиг в 1970-м гг. стратегического паритета с США. Однако технологические приоритеты меняются, и именно в 1970-е гг. советское руководство «проспало» новую стадию НТР, несколько технологических переворотов (в том числе - в вычислительной технике), предопределив нарастающее отставание страны.

Во-вторых, чрезвычайно устойчивая к внешнему давлению советская общественно-политическая система оказалась крайне уязвимой изнутри: именно так она и была разрушена. В жесткой иерархизированной структуре самой уязвимой частью является вершина управленческой вертикали - центр принятия решений. Запаздывание с принятием нужных решений, или принятие неверных, и тем более сознательно-деструктивных решений может не только ослабить, но и разрушить всю систему, если она не успеет отреагировать самовосстановлением и заменой деструктивного звена. Собственно, так и произошло. Еще в 1970-е гг. целый ряд нужных, прежде всего в экономической сфере, решений запоздал. В середине 1980-х гг., наконец, была признана необходимость перемен. Однако некомпетентность части высшего руководства и откровенная (выяснившаяся впос­ледствии) деструктивность другой обусловила выбор таких век­тора и стратегии этих перемен, которые с неизбежностью вели к подрыву не только столько «системы» (видоизменившись, она в «глубинных» проявлениях сохранена и сегодня), сколько наци­онально-государственной безопасности и самих цивилизационных основ российского общества. Результатом стала не только государственная, но и цивилизационная катастрофа России вторая в XX в. Однако, если для преодоления первой, явив­шейся результатом Первой мировой войны и революции 1917 г., оказались более или менее благоприятные внешние условия и у России хватило внутренних сил, то ситуация конца XX в. настраивает на более пессимистические прогнозы.

В связи с цивилизационным подходом к рассмотрению рос­сийской истории XX в. возникает ряд теоретических проблем. Здесь можно лишь обозначить контуры авторской позиции по некоторым из них.

1) о сущностных, стабильных параметрах российской цивилизации и ее динамических характеристи­ках:

В либеральной публицистике и историографии не возникает вопросов: «Нужна ли России «самость»? Должна ли Россия оставаться «локальной цивилизацией»? Ответ ясен: сольемся с Западом в экстазе конвергенции. Однако и здравый анализ, и реальный опыт показывают: Россия Западу как равноправный партнер не нужна. Утратив цивилизационную самобытность и самостоятельность, в лучшем случае Россия станет задворками Европы (и Запада в целом), источником сырья, рынком сбыта, прежде всего неликвидов «цивилизованного мира», мировой промышленной помойкой - местом сброса отходов, и т. д., и т. п. Западу не нужна сильная, развитая, самостоятельная Россия - зачем плодить конкурентов... Весь опыт российской истории и особенно XX в. показывает: Россия выживала только опираясь на собственные силы, в противоборстве с давлением «внешней среды», то есть Запада. В нашем столетии она под­нималась только как мощная военно-промышленная и научная держава, со своими ценностями и идеологией, формами организации жизни.

Главное, что сохраняла Россия, в том числе XX в., - это генетические коды собственной цивилизации - духовность, «коммунальность», державность и имперство, этнический стержень при этнотолерантности, самосознание «самости», самобытности и мессианскую составляющую как стержень идеологии, дух цивилизационной соревновательности и самоуважение. Другие, вторичные формы народного и государственного бытия могли меняться. Но как только ключевые коды российской цивилизации подвергались сомнению, подрывались, происходила и глубокая трансформация самой цивилизации вплоть до государственной и цивилизационной катастрофы.

Это вовсе не означает, что общество должно стремиться к абсолютной стабильности: такая политика не раз вела Россию к застою, отставанию и последующим крутым трансформациям как попытке наверстать упущенное. Но при дефиците исторического времени не раз выбирались худшие варианты, а модернизация подменялась «вестернизацией».

2) о соотношении модернизации и вестернизации

Фундаментальные сдвиги - основа трансформации традиционного общества, происходящая, как правило, в форме модернизации. Модернизация является способом адаптации локальных цивилизаций к изменениям в мире. Ускорение темпа мирового исторического процесса превращает модернизацию из временного в постоянный фактор общественной жизни. Модернизации в XX в. являлись формой адаптации российской цивилизации к внешнему миру путем внутренней трансформации при сохранении «самости», самоидентичности. При этом не раз возникала проблема органичности и неорганичности модернизации

Модернизация не равнозначна «вестернизации», то есть такого ее варианта, который навязывает цивилизации чуждые ей формы жизни и, что важнее и опаснее, ценности, подрывает цивилизационный генотип. Причем, чужеродные, неорганичные формы модернизации общество, как правило, отторгает. Иногда - в весьма радикальных вариантах. Так, Октябрьская революция 1917 г. и последовавшая гражданская война явились, по сути, реакцией отторжения традиционным, но уже разбалансированным сельским обществом неорганичных, вестернизированных форм модернизации. В конечном счете вестернизация, в случае нарушения цивилизационного генотипа, ведет к цивилизационной катастрофе, а вместе с ней, и подрыву государственности.

Наиболее эффективными, как показывает мировой опыт, оказываются варианты модернизации, сохраняющие цивилизационное своеобразие (Россия вплоть до последней четверти XX в., Япония, страны Восточной Азии, Китай, Индия, ряд стран Арабского востока и др.) Ренессанс локальных цивилиза­ций в конце столетия не случаен: он - реакция усиливающегося отторжения вестернизации в мире, способ самосохранения са­мости и самоидентичности.

Крах мирового социализма и СССР явился для России цивилизационной катастрофой именно потому, что под знаком объективно необходимой модернизации была сделана попытка осуществить вестернизацию. На деле либеральные реформы привели к демодернизации страны, подменене действительных ценностей квази-ценностями отбросила страну на многие деся­тилетия назад.

3) о социальных носителях цивилизационного гено­типа:

На протяжении столетий такую роль в России выполняло крестьянство. Однако, в XX в. как в мире в целом, так и в Рос­сии в частности, происходили глубочайшие социальные транс­формации: крестьянство вытеснялось вследствие урбанизации, а и СССР оно существенно видоизменилось, стало «колхозным» (или превратилось в наемных работников совхозов).

В этой связи в историографии нередки эмоциональные ут­верждения, что «Сталин сломал хребет русскому крестьян­ству». Так ли это? На наш взгляд, любое историческое собы­тие, явление нужно рассматривать в более широком историчес­ком контексте, в том числе и в мировой исторической перспек­тиве и ретроспективе. Как оценивать судьбу русского крестьян­ства в контексте мирового урабанизационного процесса и проры­вов к новым формам цивилизации?

Судьба крестьянства в свете общемировых тенденций везде одинакова. Крестьянство - социальная категория, вышедшая из средневековья. На Западе, ни в одной из развитых европейских стран, не говоря уже о США, крестьянства давно нет: ему «сломал хребет» не «вождь всех времен и народов», а промышленная революция и победное шествие капитализма. Там есть фермеры, категория сугубо капиталистическая. Разница между ними и крестьянами принципиальная.

Напротив, можно сказать, что Сталин в каком-то смысле «законсервировал» крестьянство как социальную категорию, реанимировав квази-общинные формы в виде колхозов (которые, кстати, крестьянство, в отличие от столыпинских ху­торов, в конце-концов приняло). Но природа их очень противоречива: они сочетали и реликтовые средневековые элементы, восходящие к русской общине, и элементы кооперативных форм, являющихся порождением капитализма и посткапиталистических тенденций.

Для индустриального рывка Советской России необходим был переход к крупному машинному производству и в сельском хозяйстве: природно-климатические и почвенные условия на большей части территории страны требовали именно крупного сельскохозяйственного производства для его рентабельности.

Парадокс заключается в том, что именно с их помощью, опираясь на реликтовое крестьянское общинное сознание и полу-крепостнические формы, советское государство осуществило прорыв к индустриальному обществу, использовав консервативное крестьянство как социальный «мотор» индустриализации (и модернизации в целом).

Вместе с тем, в российский (советский) город в значительной степени было перенесено коммунальное начало, являющееся одной из важных цивилизационных основ российской цивилизации. Городские слои (включая значительную часть интеллигенции) вплоть до рубежа тысячелетия сохранили архетипы национального самосознания, ценностные коды российской цивилизации.

4) о либерализме в российской истории и связанных с ним революциях и радикальных трансформациях начала и конца столетия:

Для действительного понимания исторических явлений не­обходимо видеть их во всей целостности и противоречивости. Либерализм как форма вестернизированного сознания выполнял важную коммникативную функцию между цивилизациями, являлся инструментом, стимулирующим многие важные пере­мены в российском обществе. Однако, взвешивая баланс позитивного и негативного в роли либерализма в российской исто­рии XX в., приходится констатировать явное преобладание не­гативных и даже разрушительных сторон.

Российский либерализм являлся формой «внутренней экс­пансии» Запада в Россию, 5-й колонной вестернизации. Ин­фантильность российского либерализма проявлялась в полном отрыве от реальности, пренебрежении не только национальными корнями, но национально-государственными интересами. Вся идеология российского либерализма по сути представляет собой мифологию блага «вестернизации» России. Не случайно результаты практической деятельности либералов неоднократно оборачивались социальными потрясениями и на­циональной катастрофой: либеральное западничество не раз выступало как провокатор революции и «тоталитаризма». Не­адекватность российского либерализма на российской почве яр­че всего и в начале, и в конце века проявлялась в политической маниловщине («хотели как лучше...», а потом удивлялись де­лам рук своих, причем не видя прямой и тем более косвенной связи собственной деятельности и ее результатов).

Пенять на большевиков как на главных виновников россий­ской трагедии 1917 г. по меньшей мере несправедливо. История предоставила либеральным силам все возможности для реали­зации на практике их навязчивых идей. Либералы были у власти в 1917 г., но с треском провалились: они оказались не спо­собны не только управлять Россией, проявив свою абсолютную неадекватность социальным реалиям, но и в кратчайшие сроки довели страну до полного хаоса и распада. Победа большеви­ков - как раз результат неорганичности, инфантильности и бесплодности российского либерализма. Девятимесячная «бере­менность» России демократией в 1917 г. завершилась выкиды­шем гражданской войны. К еще более трагичным последствиям привели и ведут (предопределяя перспективу) - либеральные реформы конца XX в.

Даже краткая характеристика некоторых из проблем рос­сийской истории XX в., рассматриваемых через призму цивилизационного подхода, показывает его немалую значимость для непредвзятого целостного исторического анализа и позволяет надеяться на продуктивность его использования историками в конкретных исследованиях.

[1] См.: Теория катастроф и ее приложения. М., 1980; Теория катастроф. М., 1981; Томпсон Дж. М. Т. Неустойчивости и катастрофы в науке и технике. М., 1985.

[2] Переходы и катастрофы: Опыт социально-экономического развития М., 1994; Реформирование российской экономики. М., 1997.

[3] См.: Россия в мировом сообществе цивилизаций. Брянск, 1995; Российская цивилизация М., 1995; Цивилиография. М., 1996; «...Есть Европейская держава». Россия: трудный путь к цивилизации. Историософские очерки. М., 1997; и др.