. Летчик

МАРКУША Анатолий Маркович (н. ф. ЛУРЬЕ Арнольд Маркович, 1)

"Он был летчиком — прошел всю войну, стал писателем — на его книгах воспитывалось не одно поколение мальчишек. В его прихожей висит кожаный шлем. А в комнате — пестрый ковер из книжных обложек.

Как сформировали его характер эти две профессии — летчика и писателя, и как он наполнил ими свою жизнь — об этом я собиралась поговорить с Анатолием Марковичем.

Но теперь приходится сделать добавление.

В конце августа этого года Маркуши не стало. И я оказалась тем журналистом, который взял у него последнее интервью.

С Анатолием Марковичем мы были знакомы много лет, я годилась ему по возрасту во внучки, поэтому он обращался ко мне на «ты». Это было приятно, значит, доверял…

Общение с ним всегда заражало оптимизмом, а еще — заставляло размышлять о жизни. И всегда я восхищенно думала об Анатолии Марковиче, что он — настоящий мужчина. Умный, добрый, веселый. И надежный. Тот, кто умеет принимать и выполнять собственные решения… "






— Анатолий Маркович, каким вы вступили в войну?

— 22 июня 1941 года я был на грани двадцатилетия. В это время учился в летной школе в Борисоглебске, которая потом стала школой имени Чкалова. Мечта была одна — стать истребителем. По юношескому романтизму мне тогда казалось, что истребитель — это о-го-го! Правда, мне говорили: «А как же Чкалов? Он ведь слетал на Северный полюс, а это работа не истребительская». Но я от своей мечты не отступал. Потом многое, конечно, изменилось в жизни…

А каким был?.. Сто семьдесят четыре с половиной сантиметра ростом, не худенький — килограммов семьдесят весил, для летчика начинающего вполне упитанный. И наглый.

— Прямо так — наглый?

— Да, именно. Однажды в аэроклуб, который я оканчивал, приехал Чкалов. Я обалдел! В зале, где он выступал, было столько народу, что пушкой не пробьешь. Но я полез к сцене. Расталкиваю народ, ввинчиваюсь в толпу, сам думаю: «Доберусь ли?». Добрался и погладил Чкалова по спине. Валерий Павлович обернулся: «Ты что меня лапаешь?». Я растерялся, но ответил: «Когда у меня дети будут, я им скажу — я Чкалова трогал!». Он рассмеялся: «Ты нахал! Но это хорошо, истребитель должен быть нахалом!». Подумал, и, видя, что я еще «сопливый», добавил: «В меру!».

Вот я старался так жить: в меру был нахалом.

— Чувствуется, Валерий Павлович Чкалов был вашим богом, вашим кумиром.

— Да… После окончания летной школы я попал в часть, и мне сказали: «Иди владей И-16 под номером «07», за тобой записали». Подхожу, гляжу, стоит «ишак» как «ишак», на фюзеляже написано «07». Механик докладывает, а я таким начальственным тоном, стараюсь быть солидным, говорю: «Давай мне книжку». Тогда каждый самолет имел специальную сопроводительную книжку. На первой странице читаю: «Самолет испытан, к эксплуатации в частях Военно-воздушных сил пригоден. Чкалов». Я был потрясен! Он работал испытателем при заводе, это был такой подарок судьбы, не могу тебе передать.




— А как вы написали книгу о Чкалове?

— В части, куда я попал, узнали, что я после школы-десятилетки работал репортером в «Вечерней Москве». Меня вызвал начальник политотдела и говорит: «Есть такой приказ: все воинские части должны иметь свои истории. Тебе поручается написать историю нашей». Поскольку нахал я был умеренный, первое, что сказал: «Тогда мне в командировку нужно».

— Какая командировка?!

— В Москву.

— Зачем?!

— Встретиться с Чкаловым и с его женой.

Начальник политотдела подумал и сказал: «Пять дней!»

Я примчался в Москву, рассказываю обо всем родителям. Они меня спрашивают: «А жена Чкалова согласится с тобой разговаривать?». И тут-то до меня доходит, что я тот человек, которого она никогда не видела. Телефон мне достали, я ей позвонил, она говорит: «Вы знаете, я очень плохо себя чувствую. Посмотрела фильм о Валерии Павловиче, который только что вышел, и хоть я человек мирный, мне захотелось убить режиссера. Все неправда в этом фильме, я даже от расстройства заболела». Я говорю: «Меня убивать не надо, я же не режиссер». «Ну, ладно, — она сдалась, — приезжайте, только давайте так договоримся: вы приготовьте вопросы, чтобы у нас получился четкий разговор».

Жили Чкаловы около Курского вокзала. Встретила меня Ольга Эразмовна закутанная в платок, вижу: ей и правда не здоровится. Но, наверное, пришелся я ко двору: просидел у нее не полчаса, как мы договаривались, а часа четыре.

А когда вышла моя книжка, которая называлась «Мой бессмертный флагман», корреспондент «Известий» о ней сказал так: «Из всего, что написано о Чкалове, это самая короткая и самая лучшая книга».

Ольга Эразмовна умерла в позапрошлом году, сильно Валерия Павловича пережив. Несколько десятилетий у нас с нею были очень хорошие доверительные отношения.




— Вы воевали в Великой Отечественной. Расскажите, как попали на фронт?

— Попал я туда кружным путем. Выпускников летной школы поделили по алфавиту: тех, чьи фамилии начинались с «А» до «Л», отправили на передовую, с «М» до «Я» — на Дальний Восток. А потом уже, с Дальнего Востока я попал на Карельский фронт.

Знаешь, у меня к тебе просьба — вопросов, какие я совершал подвиги, сколько орденов получил, не задавай. Я на них не отвечаю. Не потому, что мне мало есть чем похвастаться, просто я считаю, что изображать войну по дурацкой арифметике — это принципиальная ошибка. «Он награжден тремя орденами Красного знамени». Молодец, ну и что? Ордена-то не для того вводились, чтобы по ним измерять закон. Кстати сказать, следующая моя книга после книги о Чкалове была посвящена моим товарищам, мальчикам, не вернувшимся с войны. Ведь нам всем было в районе восемнадцати — двадцати лет. Дрались, как могли, как научили, как обеспечили горючим. И погибали… Скажите, пожалуйста, разве они платили за победу меньше, чем Герои Советского Союза?

— Анатолий Маркович, на мой взгляд, у вас настоящий мужской характер. Вы принципиальны, решительны, выполняете данное слово. Кто помог вам «поставить характер на крыло»?

— Ну, ты загнула про мой характер. Даже смутила. На меня влияли несколько людей, рассказывать о каждом, что роман написать. Давай об одном хорошем человеке вспомню.

- Был в моей жизни Лев Дмитриевич Кузнецов. Человек сказочный! Врач по образованию, заслуженный мастер спорта, он тренировал команду академических гребцов. Я у него школьником в команде был два года. Кузнецов научил меня относиться к себе критически. За два года, которые я как проклятый ходил на тренировки, Лев Дмитриевич меня выдрессировал, и если я в авиации уцелел, то в значительной мере благодаря ему.


— У вас есть спортивный разряд?

— Я был чемпионом России… Юношей имел шанс участвовать во всесоюзных соревнованиях. Дважды проигрывал, дважды выигрывал. Это совершенно не важно, имел разряд или не имел. Важен Кузнецов! Личность его!




— Интересно, как же Лев Дмитриевич наставлял молодых?

— Он был человеком абсолютных решений. Если предупреждал, что опоздавшего на тренировку выгонит из команды, и предупрежденный опаздывал, то его в тот же день выгоняли. В убыток Кузнецову, в убыток команде. Но Лев Дмитриевич сказал, что отчислит — все! Разговоров быть не могло, жаловаться бессмысленно. И когда я, уже повзрослевший, лет в 16–17, ему говорил: «Зачем же так терять людей?», он мне отвечал: «Я не теряю людей. Те, кто остаются в команде, в цене повышаются».

— Вы поддерживали отношения со своим наставником после войны?

— К сожалению, Кузнецова после войны я не нашел. Знал его адрес, ходил к нему на квартиру. Ну, нет и нет. Может, погиб. Не свела меня с ним судьба больше.

— Каким он был по характеру?

— Он никогда не ругался. При том, что все другие тренеры матерились, как сапожники, жуткое дело. Он даже голос-то особенно не повышал. Конечно, чтоб на реке было слышно команду, он мог крикнуть. А так — очень уравновешенный, очень спокойный.


Методы воспитания применял косвенные. Если у тебя что-то не получается, он так небрежно через плечо говорил: «Мало ты Джека Лондона читал». И шел дальше. А ты, как дурак малообразованный, думаешь: «Чего там у Джека Лондона про академическую греблю?»


Через некоторое время не выдерживаешь, спрашиваешь: «Лев Дмитриевич, а что у Лондона есть про греблю?». «Да нет ничего». «Так зачем же вы мне про него сказали?». «А у Лондона есть про ЧЕЛОВЕКА! Про личность, от первой до последней страницы!».

— Анатолий Маркович, вы после войны стали писателем. Как это произошло?

— Когда война окончилась, я еще работал на реактивных. Все шло благополучно, пока со мной не случилось одно происшествие. На высоте семь тысяч метров лопнул герметизационный шланг: при его помощи герметизируется кабина. По мозгам ка-ак ударило! Я ничего и не помнил, с такой высоты валился. Спасла реакция: увидел, что земля-то наверху, и руки сделали свое дело, вывернул машину, хотя ничего не соображал в тот момент. В конце концов зашел на посадку, сел, заруливаю, вроде все нормально. И вдруг вижу такую картину: механик разговаривает, даже кричит мне, а я его не слышу! Я до смерти испугался, что оглох навсегда!

Меня отправили в госпиталь, лечили там месяц с лишним. Слух восстановили, хоть и не полностью. Летать не рекомендовали. Что делать дальше? Пошел в редакцию «Вечерней Москвы», где работал до войны. За это время главный редактор сменился, я пришел к незнакомому, представился. Он — мне: «Согласно постановлению такому-то я вас обязан взять на работу, но у меня нет ни одного вакантного места. Мы поступим так: вы даете мне неделю, я за эту неделю кого-то выгоню, а вас возьму на его место. По рукам?»

— И вы согласились?!

— А как ты думаешь?

— Думаю — нет.

— Он меня спрашивает: «По рукам?». Я говорю на полном русском жаргоне: «Ах, мать твою! И ты еще газету делаешь?». Я, конечно, не пошел в «Вечерку», хотя, наверное, были у того главного редактора кандидаты на изгнание. Дернулся туда, дернулся сюда, все брешут, никто меня на работу не берет. И тут мой приятель Толя Аграновский говорит: «Слушай, сейчас в «Литературной газете» нужна негритянская статья». «Какая такая негритянская?» — спрашиваю обалдело. «Ты напишешь, а подпись поставят другую. Известного человека». Короче, написал я негритянскую статью за Лавочкина. А через некоторое время позвонил ныне покойный редактор «Литературки» и говорит: «Вы Маркуша? Мне понравилось, как вы пишите, приглашаю на работу». Но меня уже Кожевников взял к себе, в «Знамя».

— А как же вы «разрулили» ситуацию с «Литературкой»?

— Постольку она продолжала тянуть к себе, я предупредил Кожевникова, как свое начальство, и перешел в «Литературку» только через год. За это время написал много рассказов для души, что-то напечатал. Мне многие говорили: пора бросать журналистику, занимайся только литературой. А я думал тогда, как прокормиться, литературой одной сыт не будешь. Ведь работать репортером и выпускать книги — дело невозможное: ни духовных, ни физических сил не хватит.

Потрудился я еще некоторое время, и все же ушел в самостоятельный полет. Вышла у меня тогда книга «Ученик орла».




— Вы — известный детский писатель. С издательством «Детская литература» сразу стали сотрудничать?

— А ты знаешь, я ведь не считаю себя детским писателем, то есть пишущим для детей. Дело в том, что детская литература вовсе не жанр. Есть литература хорошая, есть литература плохая, есть вообще не литература. Вот Чуковский писал прекрасные книги. Дети — не дети, это совершенно не важно, кто будет читать. У него свое лицо, свой язык, свой стиль. Аграновский писал хорошо и для взрослых и для детей.

— Сколько книг вы написали?

— 104, на подходе 105-я.

— И общий тираж?

— За сорок пять лет литературной работы — пятнадцать миллионов с хвостом.

— Анатолий Маркович, какие качества мужчина должен в себе воспитывать?

— Прежде всего он должен быть порядочным человеком, и не ложиться спать с женщиной, если назавтра не пообещал на ней жениться. А то будет полоскать мозги. Пообещал — сделай. По крайней мере, постарайся сделать. Вот так!

— А если страсть?

— Страсть приходит и уходит. Страсть на всю жизнь? Такого не бывает! Извращения разные бывают, а страсти долгой — нет! Жить навзрыд нельзя. От страстей одни неприятности.

— Какие условия нужны человеку для долголетия? Семья? Друзья? Что-то еще?

— Я уже девятый десяток живу, учить жизни, наверное, имею право… Главное необходимое условие — идти от задачи к задаче. Что я имею в виду? Скажем, ты — журналист и ставишь себе условие: попасть на Северный полюс и описать этот полет. Я вот, например, попал туда и написал о том, что видел. Дальше ставишь перед собой следующую задачу, выполняешь ее. Потом — другую. Очень важна именно постановка задач, а не принятие решений с бухты-барахты. И так всю жизнь. А если что-либо делать беспорядочно, долго не проживешь, я так думаю. Долголетию способствует целенаправленность. Считайте, что это мой главный наказ…
…Спасибо, Анатолий Маркович, что Вы были с нами.


Ирина АНДРИАНОВА (АиФ)

Гость "УГ"

Анатолий МАРКУША:

Завещание грустного клоуна

Не знать, конечно, стыдно, но для тех, кто не знает, напомню. Анатолий Маркович МАРКУША - писатель. Строго говоря, писатель детский. Написал 75 книг, которые переведены на 18 языков мира. Их общий тираж подбирается к 15 миллионам. Человек сведущий такой статистике мысленно поаплодирует.

- Анатолий Маркович, пожалуйста, добавьте два-три штришка в эту арифметику. Для затравки разговора...

- У меня все, как у нормальных людей моего поколения. Родился при Ленине, встал на задние лапы при Сталине, подрос и профессионально защищал строительство социализма в отдельно взятой стране. Был летчиком до тех пор, пока не был сбит с этой высоты медициной. Дальше пестро: случилось сплавать в Индийском океане и слетать на Северный полюс, был репортером в газетах, испытывал новые автомобили... Встречался с множеством самых разных людей. Незаметно жизнь обратилась в руду, из которой и выплавлены все мои книги для молодых.

- Обычно об этом спрашивают в конце интервью, но я спрошу сейчас. С колокольни ваших лет ( 78 лет. - С. Р.) и вашего опыта: что в жизни любите и что ненавидите?

- Люблю дороги, неожиданные встречи, непринужденное общение. Но превыше всего люблю летать!

- Во сне или наяву? Выглядите просто блестяще, и, немножко зная ваш характер, рискну предположить, что роль пассажира воздушного лайнера вас не устроит...

- Последний раз летал на спортивном самолете всего-то четыре года назад...

- Блестяще! А что в жизни ненавидите?

- Ненавижу начальство как силу, подавляющую личность, сгибающую человека. А еще - жадность и зависть, источники большинства бед на земле.

- В ваших руках четки. Анатолий Маркович, вы так религиозны?

- Это не четки. Это янтарные бусы моей мамы. У меня была молодая мама, умерла она, увы, не дожив до шестидесяти лет. Мы дружили и удивительно понимали друг друга. Со дня ее смерти я не выпускаю из рук ее янтарных бус - она их носила, надеясь избавиться от опухоли на щитовидной железе. Но оказалось - напрасно. Бусы мамины в моих руках уже тридцать с лишним лет. Перебирая их, я стараюсь отвечать перед маминой памятью: а как бы она отнеслась к моим словам, поступкам, мыслям... Особенно из разряда беспокоящих совесть. Вы не первый, кто меня спрашивает: "Это четки? Вы молитесь?" Вот именно - молюсь...

- Этот вопрос интересует меня как отца уже взрослого сына: с вашим отцом у вас были проблемы?

- Конечно! Я думаю, он до самой смерти был уверен, что жизнь моя не удалась, хотя уже в то время среди писательской и читающей публики я был известен. Его девиз был: "Лучше побыть пять минут трусом, чем всю жизнь покойником". А это не по мне. Отец хотел, чтобы я стал врачом, и никем иным. В аэроклуб я бегал тайком от него. Даже когда я стал профессиональным летчиком, испытывал самолеты, он все равно не воспринимал меня всерьез.

- Возможно, он просто завидовал вам? Только не признавался себе в этом...

- Завидовал? Вряд ли... Он верил, что его жизнь удалась, - он был довольно известный финансист. Вот сейчас бы он развернулся! Это его время...

- Вы как педагог, как детский писатель можете вот так сразу дать три, четыре совета читателям "Учительской газеты" родителям?

- Детей надо любить - это истина, не требующая пояснений. И все-таки... Нельзя любить ребенка потому, что сие предусмотрено школьной программой. Отсюда следовало бы сделать тяжелый для многих вывод - если не получается любить, не можешь найти в себе достаточно тепла, способности жертвовать, УХОДИ с учительско-воспитательной должности.

Беда номер один, мне кажется, общая для семьи и для школы: мы, взрослые, не умеем и не считаем нужным, а потому и не стремимся СЛУШАТЬ детей. Подспудно полагаем: а что такого может мне сообщить несмышленыш? Но ведь маленький не значит глупый. И потом СЛУШАТЬ и СЛЫШАТЬ - разные вещи.

То, чего ребенок не может понять, он прекрасно ЧУВСТВУЕТ. Всякую имитацию малыш тут же ощутит. Тысячи родительских и учительских авторитетов только потому и погибли, что ребенок учуял фальшь в поведении взрослого.

Впрочем, я становлюсь занудой...

- Отнюдь, Анатолий Маркович. Сейчас голод на такие разговоры. Сейчас все о бизнесе больше, о ценах на вещи, а не на эмоции... А может быть, проще воспитать в человеке РАЗУМНЫЕ ПОТРЕБНОСТИ, чем научить его "делать деньги", практически ничего не производя?

- В вашей мысли что-то есть... В моем представлении разумные потребности - это некоторое количество пищи, сколько-то калорий тепла, минимум комфорта - материального и морального, - позволяющие человеку жить без вреда для своего здоровья, стимулирующие его активную деятельность, обеспечивающие постоянный потенциал оптимизма. Формулировка моя очень далека от научной, я это понимаю, но философия - прошу пардон - не моя епархия. Я человек конкретный...

- Да, знаю, что вы очень многое умеете в жизни: хорошо писать, ясно мыслить, управлять самолетами разных типов, прекрасно водите автомобиль, можете с закрытыми глазами разобрать и собрать любой механизм...

- Вспомнил случай. Как-то забарахлил мой автомобиль. Я открыл капот, копаюсь в кишках машины... Подходит Юра Нагибин. Спрашивает: "Вот ты эту штуку разобрал... А соберешь?" "Соберу", - отвечаю. "И она поедет?" - показывает на машину. "Конечно!". "Не-пос-ти-жимо!" - восклицает Юра.

- Мы отвлеклись. Анатолий Маркович, не кажется вам, что мы вырастили поколение ничего не умеющих делать людей? Подростки, ударившиеся в "игру" купи-продай, чему они научатся конкретно? Отличать "баксы" от слаксов?

- Девальвировалось не только дело, но и слово. И слову уже не верят! "Разговорный жанр" превалирует в системе воспитания. Говорим, причем в большей степени монологами, а потом удивляемся: ну как от стенки горох. А ребенок, подросток выработал в себе защитную способность, слушая, не слышать. Слишком много слов его оглушает. Он и правильным, разумным словам перестал доверять.

- Есть ли спасение от потока слов?

- Есть. Сперва надо понять, что лучше ПОКАЗАТЬ, чем просто талдычить одно и то же. Забей гвоздь - вместе с ребенком, наколи дров - вместе с ним, поиграй в футбол - в одной команде с сыном, постирай белье - с дочерью, отремонтируйте вместе квартиру... ВМЕСТЕ, а не ВМЕСТО.

- Будем считать вашу страстную тираду еще одним советом родителям. А еще?

- Научитесь ТЕРПЕЛИВО слушать детей, сделайте их СОУЧАСТНИКАМИ вашей жизни. Наберитесь отваги не скрывать от них ваших ошибок...

- Вспомните вашу первую книжку.

- Всю войну я вел записи, вот из них и сложилось нечто. Отпечатал, сложил в папочку. На папочке написал: "Записки старого летчика". Кому нести? На афишке прочел, что в Доме пионеров выступает генерал Вершигора - личность в то время очень известная. Он был разведчиком у Ковпака, личным врагом Берии. И, к слову, неплохим литератором. Его роман "Люди с чистой совестью" уже был знаменит. Подошел к нему: "Прочтете?" Он взял папку: "Стихи?" "Нет", - говорю - "Тогда прочту".

Посмотрел на название и спрашивает: "Ты на себя в зеркало когда последний раз смотрел?" "Сегодня", - отвечаю. "А что же такое название: "Записки СТАРОГО летчика"? Ты же пацан еще..."

Книжка вышла, называлась она "Ученик орла". Тоненькая, но в твердом переплете. Когда я нес ее из издательства, все нюхал, как полевой цветок.

- С тех пор вы пишете в основном о летчиках...

- Да. У меня была и остается идея написать о летчиках, об авиации все, что знаю: от "а" до "я". Рукопись, что вы видите на моем столе, как раз об этом. Работа в разгаре. Рабочее название книги-эссе "Завещание грустного клоуна". Завещать дворцы или замки я не могу, поэтому завещаю жизненный опыт.

- После книжки "Ученик орла" вышли "Вам - взлет!", "Дайте курс", "33 ступеньки в небо"...

- Да. Многие современные романтики выросли на этих книжках. Когда я накопил житейский опыт, то стал писать для подростков: "Мужчинам до 16 лет", "Азбука мужества", "Желаю счастья девочке", "А я сам!"...

- В одной из своих книжек вы пишете, что получили от ребят более сорока тысяч писем. Какое из них запомнилось больше всего?

- Пожалуй, вот это. Одно из первых: "Можно ли влюбиться в шестом классе?" На открытке я ответил: "Можно. Желаю успеха!"

Сергей РЫКОВ