Хронотоп как категория художественно-социологического мышления

: диалектика локального и универсального

Феномен (1858−1906) является предметом, в равной мере привлекательным для исследований в области локальной и общенациональной гражданской истории и культуры. Результативность форм самоактуализации его личности была обусловлена органической взаимосвязью знания реальной повседневности, особенностей народного быта, того конкретного знания, которое складывалось в результате наблюдений над жизнью южно-русского региона, и способностью видеть в конкретных фактах проявление закономерностей развития общества, предрасположенностью к аналитизму и широким обобщениям.

К сожалению, имя замечательного прозаика, публициста, журналиста, статистика, социолога, просветителя почти не известно даже на его «малой родине» − на Ставрополье. А между тем идеи мирного, постепенного прогресса России и «работы в народе» оказали огромное влияние на общественное самосознание второй половины 1880-х–1890-х годов, вызвали широкий резонанс в среде демократической интеллигенции, «имевшей своим объектом народ и его нужды» [1, с. 399]. , «властителя дум» целого поколения, современники отождествили с деятелями либерального народничества, с защитниками «теории малых дел», чем и вызвано долгое забвение его имени и его вдохновенных трудов на благо России. Изменения в самосознании современного общества позволяют по-новому оценить деятельность многих великих мыслителей прошлого, в том числе и , вклад которого в социально-культурное развитие Ставропольского региона и страны долгое время либо замалчивался, либо характеризовался односторонне, а его идейное наследие оставалось невостребованным.

Социологические концепции , как и других крупных мыслителей, обосновывавших идею эволюционного развития общества, актуализировавших проблему толерантности как центрального вопроса либеральной традиции, который лишь в XX веке был осмыслен в качестве «морального идеала» (Питер Николсон, 1985) [2], до сих пор не были предметом специального научного изучения. У истоков этого течения русской общественной мысли стоял великий русский писатель , который в 1870-е – начале 1880-х годов в своих художественных произведениях, статьях и письмах активно пропагандировал программу «постепеновства снизу».

Философско-социологическая прогностика общественно-литературных деятелей, пропагандировавших программу «постепеновства», «скромной деятельности» «полезных… народных слуг» [3, т. X, с. 296], в историко-функциональном аспекте может восприниматься сегодня как продуктивная идея социального переустройства России, в своё время дискредитированная хранителями «наследства» шестидесятников, некоторыми народническими идеологами, марксистскими теоретиками. На фоне революционных событий их времени эта прогностика «мирных сторонников прогресса и свободы» [4, т. 2, с. 163] предстаёт как нереализованная в исторической практике концепция «постепеновства», к осознанию значимости которой российское общество подошло только сейчас.

концепция «постепеновства снизу» осмысливалась в методологической парадигме связей «целого» и «части», социума и отдельных его «сечений», общенациональной жизни и проявлений её законов в локальных процессах, то есть в корреляции макро - и микроистории. Реализацией такого принципа стало собственное жизнетворчество этого крупного общественно-литературного деятеля последних десятилетий XIX века: обогащенный эмпирическим опытом познания «современного строя жизни» в условиях ставропольской провинции – южной окраины страны, – он отрефлексировал его в универсальном хронотопе (то есть в формах художественных и публицистических обобщений) в годы работы в столичных периодических и прочих изданиях, а затем на этой теоретической основе определил стратегию собственной деятельности в качестве гласного Ставропольской городской думы, куда неоднократно избирался в конце XIX – начале XX века после возвращения в родной город из Петербурга в 1890 году.

Общее состояние русской жизни в условиях капитализации страны, «господства неправды в жизни вообще» [5, с. 57], бедственное положение крестьянства обращали внимание писателя на необходимость «работы для удовлетворения реальнейших нужд… народа», для «развития образования» с целью «дать простор… духовным способностям человека» [6, с. 217, 226, 224]. В тех исторических условиях единственно результативной, по мнению , была именно деятельность локальных сообществ, «тихая», «малозаметная, но великая по своим последствиям культурная работа», то есть «скромная деятельность» «полезных людей» [6, с. 216, 227]. И в этом он был реальным последователем и других идеологов демократического просветительства, призывавших к воплощению в жизнь концепции «постепеновства снизу».

К таким «полезным людям», «скромным труженикам», в которых было живо «чувство долга, славное чувство патриотизма в истинном смысле этого слова» [3, т. X, с. 296, 295], обращался с проповедью «служения народу» [6, с. 222]. Как и Тургенев [3, т. X, с. 296], соотносил «скромную деятельность» «народных слуг» [6, с. 216], с «борьбой… за лучшую будущность России» [4, т. 1, с. 383]. Общность концептов «скромная деятельность», «народные слуги», «служение народу», «великое дело просвещения», «культурная работа» и т. д. [ср.: 3, т. X, с. 296; XI, с. 34 и 6, с. 216, 220, 222, 223], которые функционируют в аутентичных смысловых пространствах текстов Тургенева и Абрамова, говорит о принципиальной схожести, даже общности их общественных позиций.

НЕ нашли? Не то? Что вы ищете?

тургеневская концепция «помощников народа» воспринималась в социопсихологическом контексте модальности. Идеи «мирного прогресса», осуществляемого средствами развития всех сторон общественных отношений, требования «предоставить народу полную свободу устраиваться самому» [4, т. 2, c. 163], были порождены временем так называемой «второй революционной ситуации», и они очень чутко улавливались . Видимо, по этой причине -Щедрин поручил в 1884 г. отдел «Внутреннее обозрение» журнала «Отечественные записки» именно ему и высоко ценил умение молодого сотрудника редакции обобщать факты, концептуализировать эмпирический материал.

Литературные и художественно-документальные произведения писателя-ставропольца, печатавшиеся в первой половине 1880-х годов во многих столичных изданиях, показывают, что обратился к почти научному, художественно-социологическому анализу «итогов» первых пореформенных десятилетий, обнажая конфликты времени, очевидные процессы разрушения старых патриархальных норм общественного быта и нравственности («Бабушка-генеральша», «В степи»), показывая расслоение в деревне, формирование «типа деревенского кулака» («коммерсанта»), обнищание «обираемых мужиков» и городской бедноты, «разорение и закабаление населения» [7, ч. I, с. 159] («В степи», «Как мелентьевцы искали воли», «Неожиданная встреча», «Корова»), усиление власти денег, капитала, появление «культа золотого тельца» [5, с. 37] и утрату «чистой совести», «гуманных привычек» («В степи», «Неожиданная встреча», «Ищущий правды»), появление первых симптомов сознательного протеста, пробуждения чувства личности («Мещанский мыслитель», «Ищущий правды», «В степи», «Гамлеты – пара на грош», «Среди сектантов», «Механик» и др.). Одновременно он указывал на трагичность положения, трудную судьбу протестанта («Неожиданная встреча», «В степи», «Ищущий правды», «Мещанский мыслитель»), акцентируя внимание на глубоком непонимании «обществом», «миром» смысла деятельности «народных заступников», выдвигавшихся из той же самой, крестьянской и мещанской среды («В степи»). видел и показывал разложение общины, «сельского общества» [7, ч. V, с. 114] («В степи»), выявлял причины вынужденной миграции крестьян, бывших крепостных, описывал условия их труда, нередко опасного для жизни («Неожиданная встреча»). В появлении различных сект – «духоборцев», «шалапутов», «штундов», «скопцов» («В степи», «Ищущий правды», «Секта шалапутов», «Среди сектантов», «Программа к вопросу о веротерпимости») – писатель усматривал закономерный итог поисков более совершенных, чем крестьянская община, форм самоорганизации народной жизни.

Круг проблем ранних произведений , писателя социологического течения русского классического реализма, был весьма широк. Это обусловлено прежде всего установкой молодого прозаика и журналиста на анализ «переворотившегося» общественного быта, глубинных процессов, резко изменивших судьбы не только отдельных людей, но и целых социальных слоёв и групп. Художественные обобщения затрагивали устои государственности, и, прослеживая судьбу одного лишь героя, например, Афанасия Иваныча Лопухина – крестьянина одной из южно-русских станиц в рассказе «Ищущий правды», он мог обнажить основы существования общества, показать скрытые причины, порождающие социальную несправедливость, суть репрессивной юридической системы, разложение старого «строя», крестьянского «мира», не оставляя при этом никакого места народническим иллюзиям.

Хорошее знание положения русского крестьянства, отданного во власть «мироедам» и «коммерсантам», было почерпнуто во время работы будущего писателя в разных местах Ставропольской губернии ещё до переезда в Петербург в 1880-м году. Автобиографический характер беллетристических сочинений позволяет говорить о его непосредственном соприкосновении с жизнью деревни («В степи», «Бабушка-генеральша», «Гамлеты – пара на грош», «Ищущий правды» и др.), о понимании действующих механизмов ограбления и закабаления народа «кулаками-живорезами» [5, с. 51], находившимися на положении «владетельных князей» огромного края («В степи»).

В беллетристических и публицистических произведениях показывал соприродность целого («новый порядок») и отдельных его составляющих (регион, город, село и т. д.). «Новый порядок» − это ёмкая хронотопическая категория, интегрирующая признаки социума «переворотившейся» России. Как публицист и прозаик, он мыслил на языке время-пространственных композиций, поэтому хронотоп становится формой понятийно-образного мышления писателя. Связь локального (регионального) и универсального (общенационального) фиксируется в системе как его художественных, так и социолого-публицистических аргументаций. Диалектика локального и универсального обеспечивала объективность оценок современного состояния социума, классов, экономики, производства, культуры, нравственности и т. д., что и стало предметом его художественно-социологического анализа. В этом смысле хорошее знание жизни русской провинции (Ставрополья) обеспечивало преодоление провинциализма в понимании и осмыслении общих процессов пореформенного развития России. Хронотоп – это важнейший жанроформирующий фактор, а любой жанр обладает, как показал , своими средствами и способами «понимающего овладения» действительностью [8]. То, что образное мышление во всех видах интеллектуальной деятельности у преобладало, обеспечивало доминирование форм художественной типизации, в результате чего новый порядок интерпретировался в парадигме время-пространственных категорий. Можно даже сказать, что «строй общественной жизни» в произведениях писателя-социолога обретает статус категории, маркирующей реально-исторический континуум времени и пространства.

Семантические оттенки хронотопа-концепта «новый порядок» необыкновенно многообразны, поскольку всякий раз фиксируют специфическое проявление общего закона жизни в локальных хронотопах. Но в совокупности они создают образ времени, отграниченный от «старого строя жизни» на диахронной оси и определяемый рамками национально-исторического образа пространства. Соприродность «частей» (локальных хронотопов, ставших средоточием проявления законов «нового порядка») друг другу и их соприродность создаваемому ими же «целому» (универсальному хронотопу как национально-историческому времени-пространству) становится основой художественного обобщения, то есть диалектики конкретного, особенного и всеобщего, когда каждое индивидуальное проявление характера или особенностей образа обстоятельств становилось выражением типического, общезначимого, характерного.

Приведём примеры функционирования этого художественно-социологического понятия во внутреннем контексте: «…Старый строй жизни… заменился чем-то таким диким, чему ни один из шалашниковских стариков не мог подобрать другого названия, кроме „денный грабёж”»; «Этот чуждый доселе Шалашной элемент («городские понятия». – В. Г.) был занесён туда власть имеющим и зажиточным меньшинством шалашниковского населения… „По нонешним временам” бумажный-то закон важнее обычного, …„расписочки”, „условьица”, „документики” надёжнее слов: „по совести”, „Бог-то, он видит” и т. п.»; «Иногда это неопределённое отвращение к существующему строю жизни… переходило в более определённый вопрос: „да неужто теперь нельзя как-то по-старинному?”»; «Словом, вся накопившаяся в шалашниковцах под влиянием „нонешних времён” дрянь вышла наружу и сразу закрыла собою всё хорошее…» («Бабушка-генеральша»); «…Факты несправедливости, неправды, обмана… отношения шалашниковцев друг к другу, семейные отношения, отношения попа к „мирянам” и наоборот, …всюду …утеря старых патриархальных порядков и замена их чем-то безобразным»; «Словом, между попом и прихожанами установились настоящие военные отношения. Те же военные отношения нашёл Афанасий Иваныч и в семье. <…> Он знал и в старых порядках много дурного. Но там дурное вознаграждалось хорошим. Но чтобы чем-нибудь вознаграждались нынешние безобразия, этого Афанасий Иваныч не видел»; «Когда в Шалашной водворились „новые порядки”, из беднейшего большинства её населения выделились несколько человек, которые не имели буквально ничего…»; «Жить окружённым со всех сторон такими явлениями неправды для Афанасия Иваныча стало невыносимым»; «…Коммерческая сторона „святого места” страшно поразила Афанасия Иваныча: этого он уж ни в коем случае не ожидал…»; «Всё нынче дурно. Всюду ложь и обман, всюду неправда. Нет ни правды, ни дружбы, ни любви в мире… Богатый всегда возьмёт верх над бедным… Все испортились, все развратились. Деньги − всё. За деньги ты купишь и тело, и душу» [9, с. 517-520, 522; 5, с. 39, 40, 43, 51, 56, 57, 59; 66].

Что мы видим, сопоставляя фрагменты, в которых функционирует «концепт»? Благодаря внутреннему контексту повторяющееся словосочетание «новый порядок» и его синонимы – «нонешние времена», «новые порядки», «существующий строй жизни», «неправда», «нынче», «теперь» и т. д. – обретает добавочные смыслы, характеризующие жизнь современного общества с очень многих сторон – социальной, экономической, духовной, правовой, нравственной. «Новый порядок» − это: 1) ограбление народа; 2) смена „закона совести” юридическим законом, не адекватным справедливости закона совести; 3) девальвация человеческого достоинства и доверия слову человека; 4) нечто принципиально противоположное идеалам гуманизма; 5) моральное разложение общества; 6) торжество неправды, обмана; 7) распад семейных отношений; 8) утверждение власти денег; 9) обесценение веры и деградация церкви; 10) появление деклассированных общественных групп и т. д. В контексте каждого фрагмента, где употребляется словосочетание «новый порядок», появляется добавочное смысловое содержание. Всякий раз расширение семантики «концепта» осуществляется за счёт приращения смысловых оттенков и их суммирования в системе повествования, имеющего аналитическое задание.

Будучи одной из категорий художественно-социологического мышления автора, хронотоп репрезентируется в эстетической целостности текста в качестве принципа организации сюжетно-композиционной системы произведения и обеспечения его рецепции как мирообраза, подчинённого законам художественно-завершающего оформления действительности в конкретном жанре. В соответствии с этими законами время-пространственные композиции в прозе становятся внесубъектными формами выражения автора – носителя творческой концепции произведения.

Для произведений очень существенно времяположение автора. Он всегда и не впереди событий, и не в мире событийного сюжета: он находится в повествовательном настоящем. Этим объясняется то качество художественного синтеза, которое в его поэтике создаётся «распознаванием „принципа действия” поэтических приёмов» в прозаическом дискурсе [10, с. 4].

Ещё филологами XX века рассматривался вопрос о родовой природе художественного времени (: «эпос − perfectum»). Лирика, напротив, − «präsens». «Präsens» эпических произведений – это время автора-повествователя. О недалёком прошлом автор-повествователь (первичный субъект речи) говорит с позиций настоящего. «Много лет подряд мне приходилось проводить лето в селе Круглая Балка», − таково начало повести «В степи» [7, ч. I, с. 133]. Этот принцип действует и в романическом рассказе «Ищущий правды» («Если бы читатель, проезжая несколько лет тому назад через Шалашную, вздумал спросить, где живёт Афанасий Лопухин, едва ли бы он получил надлежащий ответ» [5, с. 35]), в рассказе-очерке «Бабушка-генеральша» («Это было давно, лет шестьдесят тому назад…» [9, с. 509]) и в других произведениях.

Отношения автора с хронотопом являются конкретизацией принципа оппозиций, обеспечивающего необходимый для художественного анализа материал сравнений и сопоставлений в целях освещения злободневных проблем настоящего. Временная оппозиция «тогда − теперь» (как внесубъектная форма выражения авторской позиции) превращает внешне изоморфное реальному время-пространство практически всех произведений в художественно-публицистический принцип объективации социологической концепции писателя. Художественное время, будучи формой сюжетного опредмечивания авторской стратегии и логики в анализе «процесса разложения… прежних форм жизни» и формирования новых «нравственно-правовых понятий» [9, с. 517], подчиняется задаче формирования у читателя знания о жизни общества, о его законах, «механизмах» действия этих законов, которые проявляются в осуществлении социальных ролей, выполняемых персонажами абрамовских произведений.

Расположение автора во времени − это выражение меры знания, позволяющей идентифицировать и описывать социальные конфликты и типы как явления исторического потока, движущейся жизни на уровне её стадиальных этапов. Оппозиция «тогда − теперь» фиксируется автором-повествователем в публицистических отступлениях и в сюжетных коллизиях (например, столкновение носителей патриархальной морали с «рыцарями наживы» и мироедами в «Бабушке-генеральше» или в повести «В степи», даже с «новым порядком» в целом, как это имеет место в рассказе «Ищущий правды»). Она является предметом рефлексии героев: рассказчиков в очерках «Неожиданная встреча» и «Как мелентьевцы искали воли», персонажей (Афанасий Лопухин, бабушка-генеральша Степанида и т. д.). Объективность авторской оценки в сфере оппозиции «тогда − теперь» создается, таким образом, за счёт совмещения точек зрения многих субъектов сознания, которые остаются в компетенции первичного субъекта речи. Именно поэтому противопоставление «старины» («допреж куды лучше было!») новым временам («совсем не то теперь») [9, с. 518; 5, с. 40] становилось выразительным средством создания художественно-публицистического стиля, соответствующего задачам анализа современной жизни. Семантические полюса «тогда − теперь» придают беллетристическому повествованию публицистическую напряжённость, адекватно отражающую авторскую субъективность. Редукция действия социальных законов в бытовых проявлениях (что всегда привлекало внимание писателя-социолога) находит такую сюжетную парадигму для своего выражения, в которой индивидуальный, личностный, мотивационный, эмоциональный аспекты человеческого бытия воплощают типичное, наиболее вероятное для утверждающегося на обломках «патриархального мира» «современного строя жизни».

Таким образом, хронотоп произведений предполагает соотнесённость их художественного мира с современностью автора, диалектическое единство «эпической дистанции», «далевого образа» () и актуальности проблематики. Поскольку все персонажи событийного сюжета этих произведений находятся в одной пространственно-временной плоскости, а повествователь – в другой, то в их эстетической целостности «примиряются» недавнее прошлое изображаемого с освещением наиболее значительных вопросов времени автора-творца. В повестях и рассказах единство времени-пространства – это единство всего событийного сюжета, а не главы, эпизода, как это бывает в романе. Художественное время приобретает формы упорядоченного, хронологически последовательного течения событий, становится выражением воззренческой концепции рациональной постигаемости бытия.

В социально-бытовой повести «В степи» общественно значимая проблематика освещается в процессе погружения в обстоятельства. Её структура обусловлена «совпадением» художественного времени с реальным, равномерно-плотным, характеризуется вещественным выражением событийного времени (при разнообразных формах выражения). В романическом рассказе «Ищущий правды» или в очерке-рассказе «Среди сектантов» эстетически повышена роль перцептуального времени. Формы реализации жанрового хронотопа весьма разнообразны: замедление-убыстрение течения времени, возвращения к прошлому, субъективное переживание времени, синхронность или диахронность времени героев, прерывность или непрерывность его движения и т. д. В рассказе «Как мелентьевцы искали воли» носитель речи (рассказчица) включает два субъекта сознания, так как соединяет два временных континуума – прошлое и настоящее. Степень выраженности исторического или «универсального» времени имеет оценочное значение. Анализ хронотопа произведений показывает, что художественное время-пространство находится в компетенции типологических жанроформирующих, а также жанрообразующих свойств: воссоздаётся единое время-пространство для всех героев, художественное время изоморфно реальному, что определяет совпадение сюжета и фабулы каждого из произведений.

Осведомлённость автора в содержании, логике, последствиях событий, воссоздаваемых в художественной ретроспективе, предполагает установление пространственных масштабов объекта изображения, «пространственной позиции», определение принципа, обеспечивающего единство хронотопической организации каждого произведения. Это принцип хроникально-бытового времени и локального пространства (статичного локуса или цепи таких локусов), моделирующих состояние общественной среды, контекста повседневного существования человека.

Характер отграниченности пространственно-временного континуума произведений связан не с количественными (объём), а качественными свойствами художественного пространства. «Микросреда» произведений, созданных на ставропольском материале, воспринимается не как «часть» некоей широкой пространственно-временной сферы, не как её «кусок», а как целостность, обладающая свойствами системной организации, как художественная «модель» действительности. Нравственные критерии «жизни по совести», «по-божески», «по правде», «по справедливости», «по равнению» [9, с. 516−517; 5, с. 39, 63, 67], положенные в основу типологии характеров и − одновременно − критического анализа существующих социальных условий, препятствующих развитию личностных качеств человека, становились той аксиологической основой, которая определяла и оценочный характер хронотопа.

Художественное пространство в прозе является метафорой «закрытости», «тупиковости», «остановки в развитии», «замкнутости», «ограниченности» или, напротив, «открытости», «динамичности», «разомкнутости» позиций и внутреннего мира персонажей. Оно эквивалентно их моральному состоянию и характеру выполняемых ими социальных ролей.

Как отмечал , каждый из литературных персонажей и носителей речи обладает своим «пространственно-этическим полем» [11, с. 257], «диалог» которых на временной оси «тогда − теперь» воплощается в целостном образе художественного пространства произведения. Отражение диалектики жизненного процесса «переходной» эпохи, борьбы «старого» и «нового» определило типологию характеров и сюжетно-композиционных структур произведений , обусловленную принципом самоопределения человека по отношению к тенденциям социального развития. Художественное пространство является эстетически активной формой выражения авторской позиции в произведениях, в которых показывается тип «коммерсанта» или «кулака-мироеда» («Бабушка-генеральша», «В степи», «Ищущий правды» и др.), персонаж с неустойчивым, неопределившимся или формирующимся сознанием («Механик», «Мещанский мыслитель», «Неожиданная встреча» и др.) и герой-правдоискатель, стремящийся к внеличным целям, ищущий новые жизненные пути («Ищущий правды», «Среди сектантов», «В степи» и др.). Позиция автора выражается в соотнесённости логики развития темы, системы событий и форм хронотопа. Образу кулака-мироеда соответствует «закрытое», бытовое пространство. Идейно-тематические задачи изображения таких ищущих правду и справедливость персонажей, как Спиридон Савчук («В степи»), Афанасий Лопухин («Ищущий правды»), главный герой рассказа «Гамлеты – пара на грош» и др., обращают автора к противопоставлению позитивной и негативной сторон их «пространственно-этических полей», которые освещаются с точки зрения несоответствия, несовпадения двух хронотопов («прошлого» и «настоящего») и находящихся, в свою очередь, в диалогических отношениях с время-пространством автора-повествователя. Там, где есть конфликт «праведников» (Афанасий Лопухин, «бабушка-генеральша» Степанида, Иван Отченаш, отчасти Савчук и др. герои) и «кулаков», «рыцарей наживы», представителей «сельских властей», «эксплуататоров» и т. д. [9, с. 516], в произведениях структурообразующую роль играет бинарная оппозиция двух типов пространства – «точечно-закрытого» и «точечно-протяжённого», либо латентно линеарного, которые эквивалентны двум моделям жизнеотношения, в основе которых лежат либо эгоистические стремления, либо поиски путей к самоотвержению. «Всё население Шалашной, – пишет автор в рассказе «Бабушка-генеральша», – делилось на две неравные части: меньшинство состояло из… эксплуататоров, к большинству принадлежали эксплуатируемые… Суть жизни меньшинства может быть сконцентрирована в одном слове – „подай!”. Жизнь большинства слагалось из забот о том, чтобы вовремя „подать” [9, с. 516]. «Меньшинство» – это персонажи «точечного» пространства («закрытого»), они находятся в статичном, пространственно ограниченном локусе (двор своего дома, сход крестьян и т. д.), не имеющего конкретного закрепления во времени (это неопределённое настоящее); праведники из «большинства» – герои «точечно-протяжённого» пространства, к числу которых относится и такой персонаж, как Савчук, начинавший с правдоискательства, но затем превратившийся в типичного «мироеда». Первым соответствует пространство, являющееся вариантом «неподвижности»: оно состоит из статичных «поз», «движение» таких, как Савчук, тоже не равнозначно действию. Топика вторых является метафорическим эквивалентом начала движения (пробуждение «критической мысли», поступки, свидетельствующие о «желании устроить жизнь на лучших основаниях, начало поисков этого лучшего» («В степи»)) [7, ч. I, с. 162]. Хронотоп автора-повествователя, имеющего свою речевую сферу, связан в системе «диалога» с утверждением альтернативной идеи «движения» и «развития», поскольку «движение» праведников пока не приводит их к искомой цели (Афанасий Лопухин, например, стремление к «самоотвержению» находит лишь в формах изуверских ритуалов «скопцов»). Время-пространственные отношения на уровне жанрообразования существенны не столько в плане индивидуального соответствия пространства герою, сколько точки зрения адекватности внесубъектных форм выражения авторской позиции замыслу писателя, его ценностно-эстетическому отношению к изображаемому. «Моделирование» хаотического состояния социума и изображение человека, не имеющего возможности закрепиться в своём локусе («Неожиданная встреча»), позволило сделать значительные идейные обобщения, подвести своего рода итоги развития России за два переломных десятилетия – 1860-х–1870-х годов: «всё нынче дурно» [5, с. 66].

Смысл противопоставления «пространственно-этических полей» героев и автора-повествователя, «поле» которого связано с реально-историческим время-пространством, изоморфно категории «кругозора», выражается в процессе подведения к итогу: русская жизнь «настоящего» изменилась по сравнению с недавним прошлым («Как мелентьевцы искали воли»), но в настоящем она ещё настолько далека от представлений о справедливости, добре и гуманизме, что не оставляет лучшим людям того, во что «можно верить» [5, с. 66]. Именно поэтому у нет произведений с линеарным типом пространства, адекватным идее нравственного развития личности, а чаще встречаются такие, которые характеризуются контаминацией разных пространственных типов, в результате чего и создаётся универсальный хронотоп – образ «нового времени», «нового порядка». По этой причине формой организации отдельных произведений может стать образ «пути» («Ищущий правды», «Гамлеты – пара на грош», «Среди сектантов»), но не образ-понятие «дороги» [11]: в эстетической системе его произведений этот образ может находиться лишь в «мыслительном пространстве». «Движение» героя пока связано лишь со сменой локуса, но не со способностью изменять «ближайшее окружение» и своё положение в среде. Однако в любом случае герой «пути» – как особого типа художественного пространства (Иван Отченаш, Афанасий Лопухин и др.) – имеет тенденцию стать героем пространства линеарного: писатель показывал готовность персонажей такого типа выйти на настоящую «жизненную дорогу». Но предполагаемое линеарное «движение» не попадает в фокус изображения в произведениях 1880-х годов. Обобщающий потенциал время-пространственных композиций при таком характере хронотопа усиливался за счёт введения в художественный текст различных параллелей к картинам жизни южно-русского региона.

Так, средствами публицистического комментирования экономической составляющей взаимодействий «закабаляемого мужика» и присваивающего себе плоды его труда «коммерсанта», кулака, кабатчика, чиновника и т. д. объясняет причины усиливающихся попыток крестьян противостоять «мироедам» и их манипуляциям крестьянским сходом (Афанасий Лопухин из рассказа «Ищущий правды», Иван Отченаш, чабаны и проч. из повести «В степи»). Характеризуя «положение местных чабанов» во втором очерке («Овечья часть») повести «В степи» и анализируя механизмы усиливающейся власти сельских «мироедов», писатель в систему художественного повествования вводит данные из статьи «Экономические скитания», опубликованной в 6 и 7 номерах журнала «Отечественные записки» за 1880 год (напомним, что сама повесть была опубликована в 1882 г.), активно повышая функциональную роль субъектной сферы первичного носителя речи – автора-повествователя и выражая свою позицию в прямой публицистической форме: «Не знаю, каково положение чабанов Черниговской губернии: по словам г. Червинского, оно не особенно завидно. Что касается чабанов Воронежской губернии, то всё то, что мне известно о них, рисует их положение в самых мрачных красках» [7, ч. I, с. 146]. Автор-повествователь в максимальной мере приближается к автору-творцу, иллюстрирующему эти данные реальными картинами «комедии еды» [7, ч. I, с. 147]: во время своей поездки по Воронежской губернии своими глазами видел жену чабана, кормившую детей...снегом.

Подобно социологу-исследователю, в художественных произведениях непосредственные взаимодействия людей из разных общественных слоев (прежде всего «эксплуататоров и эксплуатируемых» [9, с. 516]) рассматривает как материал для анализа более сложных систем социальных связей и отношений. Создается дискурсивный публицистический стиль, обладающий энергией исследования современного социума. Внутренние связи каждого из произведений создают такую эстетическую целостность, которая моделирует те или иные формы приспособления людей к новым социальным отношениям (очерк «Неожиданная встреча» целиком посвящается изображению такого приспособления крестьян, вынужденных искать «заработки» и покидать свои деревни), осуществляет «проверку» художественной структурой вариантов сохранения/возрождения ранее существовавших отношений. Писатель логикой развития характеров и положений доказывает невозможность осуществления целей приспособления, невозможность выбиться из нужды («В степи», «Бабушка-генеральша», «Ищущий правды», «Неожиданная встреча» и др.).

«Правда факта» регионального материала, послужившего писателю прототипической основой сюжетных коллизий, в процессе художественно-социологических обобщений превращается в «правду жизни». Содержательные характеристики «части» становились средством понимания «целого», универсального хронотопа. Знание жизни ставропольской деревни помогло в объективном осмыслении нереальности надежд на русскую крестьянскую общину, поставило его в оппозицию к народническим доктринам «почвы», к концепциям глобальных переворотов, ко всякого рода доктринёрству.

как писатель и общественный деятель, заметно отличался от «легальных марксистов», взявших из «наследства» шестидесятников идею революционных преобразований, от либеральных народников «Недели», социологические доктрины которых строились на идее «почвы». Проблема крестьянской общины не дискутировалась ни в художественных произведениях (в них показано её неизбежное и закономерное разложение («Бабушка-генеральша», «В степи», «Ищущий правды» и др.)), ни в его статье о «малых и великих делах». Нет в них и перекличек с концепцией «народного производства» , апелляции к «государству» как «надклассовой силе». В них актуализировались задачи анализа «материальной нужды и народной массы» и её «духовного просветления» теми, кто «отдаёт себя всецело на служение народу» [6, с. 224, 222].

Это позволяет непредвзято рассматривать теорию «малых дел» в интерпретации Абрамова. Показательно, что от авторства и использования лейбла «малые дела» решительно отказывался [6, c.214 – 215]. Истоки идеи «созидательной практической работы снизу», которой руководствовался писатель (см.: 6, с. 214), иные, по сравнению с социально-философскими корнями теории «малых дел» (см.: 12, с.40 – 61). Подобно Тургеневу, разрозненным действиям и бескрылому эмпиризму, при которых игнорируются законы развития общества, Абрамов противопоставлял такую системную, «кропотливую работу», которая бы обеспечивала прогрессивное развитие всех сторон общественной, народной жизни – экономики, культуры, образования, науки, социальной сферы, медицины, государственного устройства, законодательства и т. д. Он тоже имел виду не просто «школы», «аптеки» и «библиотеки», а комплексную работу интеллигенции, управленческих структур и поддержку ими исторических инициатив народа во имя мирного прогресса общества в целом, работу, основанную на глубоком изучении закономерностей социально-исторического, этнокультурного развития страны и опыта поисков в самой народной среде новых форм самоорганизации общества. Именно потому в художественном творчестве писателя-социолога в центре внимания находился «существующий строй жизни» («Бабушка-генеральша»), «строй общественных отношений» («Ищущий правды»), а не отдельные его составляющие.

Социально-нравственные искания героев является закономерным следствием их анализа связи реальных обстоятельств личной жизни с общими процессами пореформенной развития России. Локальные и универсальный хронотопы в их рефлексии оказываются взаимосвязанными, взаимосообщающимися. Например, случай с осуждением Афанасия Лопухина крестьянским сходом («Ищущий правды») перевернул его представление о «мире» и вызвал желание понять, почему торжествует «неправда в жизни вообще» [5, с. 57]; рефлексия «носителей критической мысли» в повести «В степи» поднимает их на уровень осознания коренных социальных противоречий; объяснение в «сценке» «Неожиданная встреча» простым «мужиком» невозможности хоть что-то заработать тяжким трудом строится на понимании действия социальных механизмов «прижимки», ограбления народа: «Ты думаешь, как наняли нас по три, три с полтиной пару (то есть двух работников. – В. Г.), так сейчас мы все денежки и получим? Как же, держи карман! Коса у тебя сломалась, пошёл другую купить, а с тебя в пять раз дороже берут; рубаху порвал – то же… А то зажиливает хозяин – поди судись там с ним!» [13, с. 176]. Иван Отченаш – один из персонажей повести «В степи» – объясняет, почему крестьяне против властей «пикнуть… боятся», по приговору схода «губят своего брата» и т. д.: они все у «мироедов» «в долгах словно в арепьях», все «этим идолам должны», и «бесцеремонный грабёж», в том числе и «общественных денег», возможен потому, что народ бесправен; «всемогущество» «грабителей» держится на экономическом господстве, а «распоряжения правительства» лишь укрепляют эту власть: «кто против богатеев заершится, так его – марш – марш! − ссылают по общественному приговору в Сибирь» [7, ч. V, с. 107, 114; 5, с. 47, 46]. Все эти формы многоголосия, «крестьянского красноречия» мотивированы тем, что сами герои ощущают и осознают действие всеобщих законов, подчиняющих себе их судьбы и индивидуальное бытие. В их сознании человеческая экзистенция определяется именно «строем жизни». У Зацепина из рассказа «Механик» ещё в отрочестве «явилось желание узнать, отчего это всем живется скверно…» [14, с. 54]. Но важно ещё и то, что «работа мысли» [14, с. 77] всех героев Абрамова, «ищущих правды», приводит их к выводам о том, что «так жить нельзя» [14, с. 77], к уяснению причин торжества «новых порядков», увеличения «численности босой команды», «голоштанников» (по словам разорённого крестьянина, героя «Неожиданной встречи» [13, с. 178]), то есть тех, кто составляет «особый класс людей, дошедших до последней ступени бедности, на какой только может существовать человек» [15, с. 121]. «Громадные массы» людей, − как пишет в статье-очерке «Босая команда», − находятся в таком положении, что «ум отказывается верить, воображение – представить, чтобы было возможно подобное ужасное существование» [15, с. 126]. Лучшие герои писателя ищут ответы на вопросы, почему невозможно жить «по дружбе, по любви, по совести» [5, с. 43]. Суждения, высказанные в своё время о том, что «считает желательным, чтобы люди не занимались никакими… идейными вопросами и оставили бы в покое „идеи высшего порядка”» [16, с. 1091], под собой не имеют никаких оснований. Всё как раз наоборот: писатель делал очень многое именно для того, чтобы «гражданское мышление» вырабатывалось у каждого человека. Он и показывал таких героев, которые «мыслили», ещё в ранней юности «начали думать» и искать пути ко «всеобщей любви», к «исправлению мира», к тому, чтобы «быть полезными окружающим» [17, с. 69, 78; 14, с. 75]. У каждого из них – «мещанского мыслителя» Вострякова («Мещанский мыслитель»), «человека с развитием» Зацепина («Механик»), у «носителей критической мысли» Отченаша («В степи») и Лопухина («Ищущий правды») − «снова и снова мысль начинала работать» именно в этом направлении [17, с. 77]. Их «стремления и идеи» [14, с. 54] связаны с осознанием своей ответственности за то, что «мир во зле лежит» [17, с. 82, 77].

Всякий раз при изображении таких героев стремился подчеркнуть реально-историческую основу художественных мотивировок, в том числе и средствами локального хронотопа: время-пространственные композиции его рассказов, очерков, повестей носят неизгладимый отпечаток ставропольского ландшафта и местного колорита. Встреча автора-повествователя с героем рассказа «Механик» происходит в его родном городе, в доме профессора духовной семинарии (, как известно, закончил Кавказскую духовную семинарию в Ставрополе), а «заведение» Зацепина располагалось в черте «нижнего базара» этого города [14, c. 49, 50]. В описании «ярмарки родного города» в рассказе «Мещанский мыслитель» угадываются черты старого губернского Ставрополя [17, c.66]. Круглая Балка – место действия повести «В степи» – типичное село, характерное для «нашей местности, самого крайнего юга России» [7, ч. 1, c. 133] и т. д., и т. д.

Хорошее знание положения дел не только на юге России, но и во всех других регионах страны обусловило метод сравнительно-сопоставительного анализа, применявшийся, главным образом, в публицистике . Очень часто он привлекал статистические данные по социальному и экономическому развитию других стран. В результате целое («существующий строй») в произведениях писателя предстаёт как форма существования и кооперация частей («регионы», явления локальной истории, «микроистории» [18]), как взаимосвязь «частей», в которых преломляется «целое», содержится его качество. «Ставропольский» вариант «истории снизу» [18, с. 7] по законам художественного обобщения приобретал качество общезначимого, наиболее вероятного для данной системы социальных отношений.

На основе понимания соприродности локального и универсального хронотопов у формировалась позиция «постепеновства снизу», этика ненасилия, идеи, принципиально противоположные концепциям русских «последовательных марксистов», которых «Маркс трижды проклял бы» [19, c. 77]. Стремление обнаружить внутренние связи между региональным и общенациональным приковывало внимание писателя к их взаимосвязям, осмысливаемым в парадигме антиномизма, рационалистической диалектики. На этой основе идее радикализма была противопоставлена альтернатива – концепция постепенного мирного прогресса. Это было реальным выражением идеи толерантности, репрезентации открытого для всех идейного течения, которое не боялось сравнения с другими точками зрения и не избегало духовной, идеологической, партийной конкуренции.

Русская история не предоставила «партии» «постепеновцев снизу» [3, т. XIII, кн. 1, с. 68] шанса для реализации её программы. Но философско-социологическое и художественное наследие представителей течения демократического просветительства, в том числе, является феноменом отечественной интеллектуальной истории, который необычайно актуализируется в условиях современных исканий путей инновационного развития России, а потому нуждается в дальнейшем и глубоком изучении.

Примечания

1.  Салтыков- // Тургенев в русской критике. – М., 1953. – С. 397 – 399.

2.  Толерантность как моральный идеал // Толерантность: Вестник Уральского межрегионального института общественных отношений. – 2001. – Вып. 1. – С. 129–146.

3.  Полн. собр. соч. и писем: В 28 т. – Письма. – М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1961–1968.

4.  в воспоминаниях современников: В 2 т. – М., 1983.

5.  Абрамов Я. В. [Федосеевец]. Ищущий правды // Отечественные записки. – 1882. – № 5. – Т. CCLXII. – Отд. 1. – С. 35 – 72.

6.  Малые и великие дела // Книжки недели: Ежемесячный литературный журнал. – 1896. – Июль. – С. 214−227.

7.  Абрамов Я. В. [Федосеевец]. В степи. – Ч. I–III // Устои. – 1882. – № 1. – С. 133–162. – Ч. IV. - № 3–4. – С. 96–126; Ч. V. – № 5. – С. 94–117.

8.  Фрейдизм. Формальный метод в литературоведении. Марксизм и философия языка. – М., 2000.

9.  Абрамов Я. В. [Федосеевец]. Бабушка-генеральша // Отечественные записки. – 1881. – № 6. – Отд. 1. – С. 509–524.

10.  Литература поиксов и открытий: жанровый синтез в русской литературе рубежа XIX – XX вв. – М., 1991.

11.  В школе поэтического слова: Пушкин, Лермонтов, Гоголь. – М., 1988.

12.  Яков Абрамов: самоактуализация в художественном творчестве. – Ставрополь: Изд-во СГУ, 2008. [Филологическая книга СГУ].

13.  Неожиданная встреча (Сценка) // Устои. – 1882. – № 9–10. – С. 171–179.

14.  Абрамов Я. В. [Федосеевец]. Механик (Рассказ) // Устои. – 1881. – № 1. – С. 49–77.

15.  Абрамов Я. В. Босая команда // Отечественные записки. – 1883. – № 4. – Отд. 2. – С. 121–149.

16.  Шелгунов Н. В. Очерки русской жизни. – СПб., 1895.

17.  Абрамов Я. В. [Федосеевец]. Мещанский мыслитель // Слово. – 1881. – № 4. – С. 65–91.

18.  , Культура берегов и некоторые тенденции современной историографической культуры // Новая локальная история. – Вып. 2. – Ставрополь, 2004. – С. 4 – 24.

19.  В. Гамлеты – пара на грош (Из записок лежебока) // Устои. – 1882. – № 12. – С. 53 – 80.

– доктор филологических наук, профессор, заведующий кафедрой истории русской и зарубежной литературы Ставропольского государственного университета.