Методологические проблемы региональной истории

САРАТОВСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ

им. Н. Г. ЧЕРНЫШЕВСКОГО

Методологические проблемы региональной истории

(Материал в помощь аспирантам, обучающимся по специальности

07.00.02 – Отечественная история)

Саратов - 2007

Оглавление

Введение…………………………………………………………………….3

1. Категория «регион» в исторических исследованиях…………….........5

2. Теоретическое наследие культурно-исторического краеведения 1920-х гг……………………………………………………………………….. 14

3. Историческая регионалистика в системе современного гуманитарного знания………………………………………………………………………..23

Заключение…………………………………………………………………..29

Список использованных источников и литературы……… ……...30

Введение

Со времен перестройки в научной и социальной практике неизменным правилом стало указание на познавательное, просветительное и воспитательное значение изучения местной истории, достаточно высока мотивация исследовательской деятельности в этой сфере. Наряду с лавинообразным ростом различных по объему, сюжетному масштабу и уровню научности публикаций, значительно увеличилось количество диссертаций, посвященных истории отдельных регионов. Если ранее в советской историографии географические рамки, ограничивающие одну или две области, были достаточно редки и встречались в основном в работах по истории КПСС или в трудах по истории национальных республик, то сейчас, наоборот, уже работы с общероссийской, а тем более общесоюзной тематикой становятся своеобразной «диковинкой», доступной для написания, в основном столичным историкам.

Расширение исследовательского поля по региональной истории не могло не сказаться на снижении аналитического уровня трудов, в том числе и диссертационных сочинений. Теоретические подходы микроистории и локальной истории за последние годы часто становились своеобразным методологическим прикрытием для работ, имеющих разве что краеведческое значение.

В то же время в самом предмете занятий региональной историей заключен для исторического сообщества серьезный вызов. Дело в том, что региональная историография, как никакая другая отрасль исторического знания, неоднородна по составляющим ее сегментам. Она включает в себя государственное и общественное начала, профессиональную науку и любительское занятие. Однако в работе краеведов-любителей далеко не все однозначно. Сочинения непрофессиональных историков пишутся, как правило, на ограниченном круге источников, не поднимаются до необходимых обобщений и относятся по сути не к научному, а обыденному уровню исторического сознания. Вместе с тем версиями краеведов, порой сомнительными и бездоказательными, вынуждены считаться и профессиональные историки.

Все это заставляет посмотреть, в чем состоит особенность теоретико-методологического багажа региональной историографии. Практическим поводом для обращения к данной теме стало введение в программу аспирантской подготовки на историческом факультете по разделу региональной истории нескольких лекций методологического и историографического характера. При подготовке к ним выяснилось отсутствие специальных пособий и научных работ, на которые можно было бы ориентироваться. Пожалуй, лишь анализ теоретико-методологических аспектов культурно-исторического краеведения обеспечен необходимым материалам. Реальную помощь могли оказать, пожалуй, только коллективное учебное пособие «История исторического знания» (М., 2004)[1] и публикация Д. Рейли[2], в которых содержится некоторый материал, затрагивающий региональную историю с методологической точки зрения. Поэтому потребовалось обращение к работам историков, социологов и философов, политологов, дающие возможность соотносить положения общего методологического характера на изучение региональной истории.
1. Категория «регион» в исторических исследованиях.

Понятие «регион» является одним из наиболее употребляемых сегодня в общественных науках и в повседневной жизни. Но несмотря на это какого-либо универсального его определения не существует. Более того, многие исследователи считают, что дать его невозможно вследствие дисциплинарно-методологической разноголосицы, широты охвата процессов и явлений и т. д. По этой причине существует большое число общих научно-методических и специфических дисциплинарных подходов к определению данного понятия.

Этимологически регион (от латинского regio, род. п. regionalis) обозначает область, район, территорию (акваторию), очень часто значительную по свом размерам. Таким образом, регион определяется как область, район, части страны, мира, характеризующаяся некоторой общностью - экономической, географической, культурной, национальной, политической. Несколько отличаются от данного определения теоретико-методологические трактовки региона. Не проводя в данном случае специального исследования, воспользуемся уже имеющимся в ряде изданий сводным материалом[3].

Среди таковых определений прежде всего следует выделить формально-юридическую трактовку, характеризующую регион как субъект федерации или иной субнациональной единицы, чьи права и обязанности определены конституцией или иными законами. Другая трактовка может быть названа философской. В ее рамках Ф. Бродель определял регион как особый «мир» с присущим только ему менталитетом, образом мышления, традициями, мировоззрением и мироощущением.

Наряду с юридическим и философским получило распространение и ретроспективно-методологическое понимание региона. В средние века те территории, которые исследователи называют микрорегионами, в Европе часто были привязаны к церковному приходу или епархии, муниципалитету или городу. Так называемые микрорегионы существовавшие в Южной Америке в форме вице-королевств и «аудиенций» трансформировались после войн за независимость в современные государства.

В рамках теоретико-культурного направления привлекает внимание определение региона, данное М. Лернером. По его мнению, регионы представляют единство людей и мест, природных условий, этнических групп, экономики, истории, характера мышления и образа жизни. Регион – это культурное образование, вписанное в общий пейзаж; в одних случаях это горы, бассейны рек, озера, поймы; в других – господствующий злак; в третьих – решающую роль могут играть вынужденная изоляция или расовое единство, а также общность традиций. Элементы могут видоизменяться, но для того, чтобы возникли регион или субрегион, необходимы более или менее однородна физическая среда или более менее однородная экономика, которые в совокупности составляют каркас общинной жизни и общий фон исторического и нравственного развития.

Рассматриваемые факторы исследователь считает равноправными, хотя по-своему проявляющимися в различных ситуациях. Территориально, в представлении М. Лернера, регион выступает как нечто среднее между районом и федерацией и по своим характеристикам воплощает законченный фрагмент целого. В политическом смысле понятие регион предполагает не децентрализующие, а объединительные тенденции.

В западном обществоведении весьма распространенным является внешнеполитическое понимание региона. Так, для американских авторов региональная проблема обычно касается целой геополитической зоны: это может быть Ближний и Средний Восток, Центральная или Восточная Европа, Северная или Тропическая Африка. Регион представляет собой группу стран, которые по многим очевидным параметрам больше соотносятся друг с другом, чем с иными странами. Государства, объединенные в регион, должны при этом иметь интегрирующий географический фактор (общий выход к морю или систему естественных транспортных коммуникаций). В экономическом плане эти страны должны иметь сходный тип хозяйствования или общие природные ресурсы. Значительным является также фактор культурной общности.

Помимо расширительной трактовки существуют более узкие, социально-научные определения региона. Так, в градостроительстве регион – это территориальная общность, выделенная по признаку «город-окрестность». В экономической теории регион трактуется как достаточно крупная территория страны с более или менее однородными условиями и характерной направленностью развития производительных сил на основе сочетания комплекса природных ресурсов с соответствующей сложившейся и перспективной материально-технической базой, производственной и социальной инфраструктурой. Основной критерий выделения региона в данном случае – общность народнохозяйственных задач, определяемая характером природных богатств, а также структурой хозяйственной деятельности. В географической интерпретации, «регион» используется для описания такого типа окружающей среды, в котором элементы соединены друг с другом определенными и постоянными отношениями.

В политологии делается попытка анализа региона с точки зрения властных отношений, деятельности органов управления. Ее предпринял одним из первых известный отечественный правовед и историк , рассматривавший провинцию, местность как административно-общественный организм, сочетание общества и администрации. Соответственно он анализировал административное деление и местное управление в России в единстве с развитием местного общества, исходя при этом из того, единство общества предшествует единству государства и обусловливает последнее.

Достаточно своеобразную трактовку региона дал В. Остром. Региональная проблематика сводится им к изучению регионов больших городов, которые интересуют его по причине пересечения в управлении им всех уровней власти, от федерального до местного. В. Остром стоит на позициях, традиционных для американских федералистов, рассматривая термин «регион» как синоним штата.

Приводя эти трактовки термина «регион», авторы указанных выше работ преследовали вполне определенную цель засвидетельствовать их ограниченность, поскольку они, как правило, в основе своей якобы имеют один критерий - природный, территориальный, экономический, политический и т. д. И это не случайно, так как, по мнению Пьера Бурдье, регион уже давно является ставкой в борьбе между представителями различных научных дисциплин за монополию легитимности определений[4]. В эту борьбу первыми включились географы и экономисты, используя в качестве объекта притязаний поле региональной экономической жизни.

Признавая за географией достоинства первопроходца в «аннексии» региона как научного пространства, экономисты, считает П. Бурдье, подчеркивают узость научных стратегий географа (его тенденцию к «интернализму» и его склонность принимать «географический детерминизм»), а также обозначают социальные основания этих стратегий. Именно посредством тех качеств и ограничений, которые экономист приписывает географии и которые так явно признаются представителями этой дисциплины (второстепенной и вынужденной «скромно» удовлетвориться тем, что ей предлагают), географию вынуждают заниматься лишь тем, что вверяют более «амбициозные» дисциплины, а именно малым, частным, конкретным, реальным, видимым, подробностями деталями, описанием (в противоположность грандиозному, общему, абстрактному, теории и т. д.) [5].

В настоящее время совершенно очевидно, что в региональном, если можно так сказать, мегапознании приоритетные позиции стремится занять социология[6]. Представители этой дисциплины считают, что доминирование в других науках одного критерия при определении региона, не может способствовать созданию целостного образа региона, к чему стремятся социологи[7]. Поэтому среди социологов все большую поддержку получают при определения региона комбинированное использование критериев. Весьма часто, например, цитируется определение, данное и : «Регион это социологическая квалификация той или иной административно-территориальной единицы, население которой объединено общими производственно-экономическими взаимосвязями, единой социальной инфрастуктурой, местными средствами массовой коммуникации, органами власти и местного самоуправления. Регион есть естественно-историческое пространство, в рамках которого осуществляется социально-экономическая и общественная деятельность, проживающих в нем людей»[8].

Современная российская историческая регионалистика, безусловно, должна приветствовать комплексность в трактовке понятия «регион», понимая при этом неизбежное акцентирование внимания на аспекты, вытекающие из тех задач, которые решает исследователь (экономические, политические, культурные и т. п.). Однако вопрос о территориальной принадлежности объектов исследования, учитывая динамику исторического развития, бывает часто не таким простым, как кажется на первый взгляд. Очевидные нестыковки и несуразицы начинаются тогда, когда современные исследователи, особенно те, кто занимается историей местного края, пытаются оценить различные этапы дореволюционного, а отчасти и советского развития территорий, объединяемых тем или иным ключевым словом, допустим, - «Саратовская». Но на протяжении многовековой истории территориальные границы регионов, как и само его название, неоднократно менялись. Наиболее остро проблема территориальных рамок стоит перед авторами обобщающих работ по истории регионов – вроде учебников истории родного края и т. п. Даже при заявляемом стремлении отразить историю всего края, события в тех районах, которые находятся за пределами субъекта федерации, почти не рассматриваются. События же в тех районах, которые теперь в составе области (края), но в прошлом были за его пределами, упоминаются эпизодически; при этом сами авторы явно ощущают ущербность подхода – рассмотрение истории края с едва ли не механическим прибавлением истории кусочков сопредельных территорий не дает целостной картины.

Установление территориальных рамок конкретного исследования – задача достаточно традиционная; традиционная настолько, что определение таковых делается едва ли не автоматически, без особых размышлений. Довод конкретного исследователя, что ряд историков ранее указывал эти рамки именно так, может быть принят, но и он не является бесспорным аргументом. Апеллирование к географии также не снимает противоречий, поскольку в различных отраслях этой науки есть разные варианты иерархии регионов. Авторы одного из учебников по регионоведению утверждают, что на сегодняшний день вообще выделяется свыше 50 категорий регионов[9]. Отсюда – множество признаков и множество вариантов, ведущими из которых являются природные, экономические и административно-территориальные.

Ориентация историков на административные границы рассматриваемого периода есть второй расхожий прием определения границ исследования. В тех случаях, когда в определенных в исследовании хронологических рамках границы губернии (области) не менялись, вопрос решается относительно просто. А вот если это происходило, то неизбежно выплывает задача «состыковки» получаемых результатов. Впрочем, и в первом случае (при неизменности границ) могут возникать серьезные вопросы, поскольку, как можно полагать, смысл исторического исследования не столько в изложении данных, но анализе таковых. Сопоставление данных, даже по одной губернии в различные периоды ее истории, может быть эффективным только при равенстве исходных. Изменение территории (увеличение или уменьшение ее) «взрывает» итоговые среднестатистические показатели. Поэтому во многом несопоставимы, скажем, показатели средней урожайности, энерговооруженности и проч. в Саратовской губернии после гражданской войны с аналогичными показателями пресловутого 1913 г. Т. е. в данном случае за 1913 г. надлежит учитывать те территории, которые входили в губернию в 1920 г. (без территорий отошедших к Царицынской губернии и Немецкой автономии, но с частью бывшего Новоузенского уезда Самарской губернии).

Достаточно часто в работах можно встретить как бы промежуточный вариант суждений о территориальных рамках – берется географический регион и уточняются его составляющие, в качестве таковые выступают административные образования. К примеру, «Нижнее Поволжье, в которое входили Саратовская и Астраханская губернии». Но как быть с Николаевским и Новоузенским уездами? Выходит они до 1850 г. включались в Нижнее Поволжье, а потом несколько десятилетий нет, и, в конце концов, в XX в. – вновь стали нижневолжскими. Обратная ситуация вырисовывается с Сердобским и Кузнецким уездами. Немало зацепок найдется и относительно Астраханской губернии. Таким образом, если использовать географические определения типа «Нижнее Поволжье» - исключительно как дань традиции, то исчезает главное – убедительное объяснение выбора. Если идти только от административных границ (две, три, пять и т. п. губерний рядом), то компоновка территории может быть в принципе произвольной – «просто потому что рядом».

И все же из всех подходов к определению рубежей более приемлемым для работ исторического характера кажется вариант административных границ, хотя он и уязвим. В литературе имеется суждение, что проведение административных границ вообще никогда не ставило целью точно обрисовать пределы тех или иных регионов. Это, конечно, так. В основе решений лежали конкретные административные или политические нужды, хозяйственные задачи (это особенно наглядно проявилось в советскую эпоху). Административно-политические границы проводились произвольно – история знает немало примеров, когда таковыми намеренно разрушали единство традиционных границ (например, племен, союзов и т. п.).

Но, как представляется, даже в искусственно созданном административном образовании (скажем, из кусков сопредельных территорий) постепенно складывается определенное единство – политическое (управление из единого центра) и экономическое (складывание хозяйственного механизма). Как скоро это происходит, вопрос иной, главное – возникает основа для оценки территории как единого региона, Административные границы определяющим фактором становятся не сразу – нужно определенное время, в течение которого создаваемая административная единица (губерния, край, область и т. п.) станет действительно единой территорий. Весьма важным условием надо полагать фактор, на который указывают и регионоведы наличие так называемого «регионального сознания». Трактовать его можно по-разному – и как схожесть мышления, ценностных ориентиров, наличие «регионального патриотизма» и т. д.

Значение самоидентификации в процессе регионализации убедительно показал в своих исследованиях по имперской тематике омский историк . По его мнению, «важным представляется, что население, проживающее в данном регионе, осознает себя принадлежащим к особой территориальной общности, имеющей свою хозяйственную и социокультурную специфику, идентифицирует себя, противопоставляя жителям других регионов. Региональная самоидентификация имеет не столько этнический, сколько территориальный характер, будучи определяема особыми территориальными интересами, сообщающими в глазах собственных жителей и в глазах окружающих особенные социально значимые психологические и даже антропологические черты. Несмотря на динамичность административных и экономических границ, региональное сообщество имеет достаточно прочную устойчивость и долгую историческую инерцию в осознании своего единства»[10].

Иными словами определение в качестве территориальных рамок административных границ возможно, но и достаточно уязвимо, поскольку территории губерний, областей, округов постоянно меняются или, скажем корректнее, менялись до 1940-х гг. Отсюда необходимость в жесткой фиксации административных границ на протяжении длительного времени и использование при общей характеристике предмета исследования материалов тех районов, которые на определенном историческом отрезке входят или входили в другие административно-территориальные образования. Естественно, что подобное обстоятельство весьма существенно осложняет поиск архивного материала, и территории попросту отбрасываются. В результате, исчезает «чистота» анализа. Отсюда «чехарда» с приводимыми исследователями данными, обвинения друг друга в научной небрежности.

2.Теоретическое и методическое наследие культурно-исторического краеведения 1920-х гг.

Возникнув на научных основах в XVIII в., региональная (провинциальная, местная) историография в методологическом отношении долгое время не имела сколько-либо заметного своеобразия, представляя собой при этом постоянно растущий сегмент исторического знания в России. Важным фактором дальнейшего развития исторических изысканий на местах можно считать распространение во второй половины XIX в. позитивизма. Декларирование в позитивистской философии приоритета конкретного (эмпирического) знания перед построением абстрактных схем как нельзя лучше отвечало фактологической направленности региональной исторической литературы. В то же время провинциальные историки находили для себя плодотворные идеи в трудах известных русских ученых, разделявших в основном позитивистскую концепцию. Так, важное значение в местных текстах придавалось тезису рассматривать историю России как «историю страны, которая колонизируется»[11]. Несомненное влияние на локальные исследования оказала и земско-областная теория . По убеждению Щапова, отечественную историю предпочтительно изучать «как историю областей, разнообразных ассоциаций провинциальных масс народа – до централизации и после»[12]. В целом среди российских историков утвердилось мнение, что изучение местной (областной) истории должно конкретизировать положения общероссийского характера и давать материал для новых обобщений в масштабах всей страны.

Однако появление на рубеже XIX-XX вв. понятия «краеведение», подразумевавшее комплексное изучение той или иной местности (региона) в географическом, историческом, экономическом, лингвистическом и др. отношениях, обозначило тенденцию к установлению междисциплинарных связей внутри этого занятия, а вместе с тем потребовало репрезентации его исторической части. Рассматривать, как и прежде, работу по изучению местной истории в качестве лишь отрасли исторического знания считалось уже недостаточным. Не случайно, что на Первой Всероссийской конференции по краеведению (1921) не нашло широкого отклика верное в принципе указание на двоякое значение изучения «областной истории России». С одной стороны, - указывал известный русский историк, - «разыскания в областной истории подкрепляют те общие положения, те выводы, которые может быть уже доказаны, но которые в этих областных исследованиях получают свое новое и новое подтверждение. Здесь на первом плане стоит интерес к общему явлению, и это общее явление находит себе проверку в занятиях областной истории». С другой стороны, - «общий процесс нашей истории слагался из местных историй отдельных процессов подобно тому, как большая река образуется из соединения отдельных небольших потоков. Эти первоначальные наблюдения над историей отдельных мест, над разного рода местными особенностями, хозяйственными, бытовыми, культурными и другими явлениями, затем ложатся в общее русло изучений исторического процесса в его целом. Наши общие выводы должны строиться, если они претендуют на научное основание, на этих предварительных частных и местных наблюдениях, и только при наличности этих местных наблюдений общее построение наше будет верно и правильно»[13].

Эта позиция подверглась критике со стороны академика , который вскоре заявил, что «краеведческая работа может не только подтвердить или не подтвердить общее положение, полученное без ее учета, но и опрокинуть постановку вопроса и навязать новый метод самого исследования, потребовать перестройки всей работы»[14]. Наиболее плодотворными в данном отношении оказались в то время теоретические разработки в области культурно-исторического краеведения, в основу которых было положено сопереживание «герою» и вчувствование в реконструируемую эпоху. Фактически эти методы опирались на основные положения герменевтики В. Дельтея, подразумевавшая понимание чужого мира путем полного погружения в него. Слияние и взаимодействие методологических оснований краеведения и философии позволили ученым «школы культурно-исторического краеведения» разработать специальные приемы – «экскурсионный» и «полного погружения». Рассмотрим этот вопрос более подробно.

В середине 1920-х гг. одновременно с ростом краеведческих организаций развернулись дискуссии о сущности краеведения (метод это или наука?), о его соотношении с другими областями научного знания, в том числе и с историей. Последний вопрос решался практически однозначно (об этом можно судить, например, по статьям и [15]): изучение во всех деталях истории отдельных районов (мест, краев и областей) объявлялось необходимым прочным основанием для дальнейших обобщений и должно было занять почетное место в общей историографии; локальный метод рассматривался как весьма перспективный для исторических исследований, хотя и требующий некоторых условий (например, обязательного научно-методического планирования, координации действий и широкого обмена мнениями).

Среди всех дискуссионных материалов того времени выделяется статья «История в краеведении»[16], представлявшая переработку его доклада на организационном краеведческом съезде Северо-Западной области в мае 1926 г. Она, несомненно, носит обобщающий характер и подводит итог многим аспектам научно-практической деятельности крупного русского историка-медиевиста.

Главная особенность статьи «История в краеведении» - это широта авторского видения проблемы, определение возможности ее решения лишь путем изучения целого («целокупного» познания), восприятия края как живого организма особого рода, в котором взаимосвязаны все производственные процессы (созидающие и материальные блага, и духовные ценности). Из этой методологической посылки делался вывод о необходимости исследования всей культуры для создания «полного и цельного портрета края», при этом центр внимания переносится на человека («самую главную и самую замечательную естественную производительную силу», «познавательно-творческое существо»). Таким образом, связывая понятие «культура» с деятельностью человека, включал в предмет краеведческих исследований и духовное творчество.

Статья была направлена против навязывания руководящими органами советской науки ориентации краеведения на изучение современных «производительных сил» той или иной местности. Необходимость руководствоваться принципом историзма ученый обосновывал тем, что «в прошлом – источники и зародыши, прецеденты здоровья и болезней настоящего, всего содержания того, чем живет современность»[17]. Однако он подчеркивал, что при этом нельзя забывать об идеях динамики и эволюции (та же присущих методологии гуманитарных наук, как и естественных), нужно опираться на сотрудничество и дружеское единение всех ветвей знанияи работников разных сфер. Еще более актуально звучит такая мысль в защиту исторического подхода от приоритета возникающих текущих задач: «…только непрерывная (курсив Гревса. – В. Д.) разработка может двигать знание; прекращение какого-нибудь цикла работ, хотя на короткое время, неизбежно приводит к захирению всей отрасли, которая оставлена в запустении…»[18]. К сожалению, это подтвердилось в отношении многих научных дисциплин, складывавшихся в 1920-е гг., в том числе применительно к историческом краеведению.

Итак, считая изучение местной истории важным делом исторической науки, которому в России уделялось гораздо меньше внимания, чем на Западе, призывал, не теряя времени, приняться за исправление положения и рекомендовал совместным усилиям ученых и краеведов-любителей примерный круг работ, состоявший из семи главных, по его мнению, частных сфер: археологические изыскания, изучение населенных пунктов (с особым вниманием к городу), история хозяйства, исследование «областных культурных гнезд» (это понятие Гревс предлагал трактовать шире, чем ее автор [19]), изучение истории революционного движения, этнографические разработки, историческое познание художественного творчества (включая народное искусство и фольклор). Появившиеся в указанных выше статьях и предложения по изучению местной истории были менее развернуты и не столь широки в проблемном отношении, в них преобладали социально-экономические аспекты.

Различия объяснимы своеобразием теоретико-методологических подходов, характерных для и его последователей (, и др.). В их взглядах нашли отражение многие традиции отечественной и зарубежной историографии, особенно в изучении истории культуры. Некоторые дополнения к использованию локального метода краеведами историками постепенно определялись в результате научно-практической деятельности по разработке экскурсиеведения как особой отрасли знания и ценного метода преподавания истории в университетах и школах. И в этом случае преследовалась цель дать живой путь погружения в богатую индивидуальными красками конкретность человеческой истории и жизни, реализовать с помощью гуманитарных экскурсий «способ познания мира человека, ибо культура и определяет специальную среду, где живет и действует человек, и которая является плодом вековой работы человечества»[20]. Эти идеи значительно расширили предметную область исторического краеведения. Несколько позже предложил определить локальный метод не только как изучение местной (краевой) истории в ее архивах, но и как изучение тех мест, которые были носителями историко-культурных явлений («историко-культурных ландшафтов»)[21]. Таким образом определяя место культурно-исторического направления в общей структуре краеведения, ленинградские ученые не сомневались в его принадлежности к исторической науке, но старались придать ему открытый для контактов с другими дисциплинами характер.

Постепенно теоретики культурно-исторического краеведения углубляли понятие «целокупная культура». Стадии этого процесса: от кратких определений культуры как «синтеза развития миросозерцания (духа) и быта (тела, воплощения), людей, человеческих обществ» (1921) к более глубокой трактовке соединения в ней двух неразрывных граней – внешней (материальной – это человеческая обстановка) и внутренней (духовной, неосязаемой и невесомой, но не менее реальной и движущейся, изменяющейся с течением времен) ()[22]; затем уже к упомянутому выше представлению о культуре как особом «надорганическом» мире, охватывающем материальное и духовное творчество человека (1926), и, наконец, к его развернутому определению (1929) как совокупности того, что за все века истории «произвели» люди для удовлетворения своих потребностей силами духа и напряжением физического труда на почве внешней природы, образуя на лоне ее особый новый мир, а также обогащая собственную природу знаниями, раскрывая в себе новые свойства – идеи, чувствования мотивы[23]. Несомненный теоретико-методологический интерес представляет приведенное в этой статье (1929) уточнение о наличие внутри культуры трех ее частей: материальной («воплощение творческого труда человека в предметах»), социальной («союзы и учреждения как приемники и проводники жизненных сил в организме слагающегося общества») и духовной («бесконечное и изменяющееся содержание внутреннего бытия людей, частично находящее выражение в созданных вещах – предметах искусства, книгах; частично хранящееся в глубине сознания»).

Размышляя об особом мире культуры, созданном человеческим трудом, предложил классифицировать памятники культуры по четырем типам: доисторические памятники; памятники синтетического типа (город и деревня); другие характерные группы (монастыри, усадьбы, отдельные здания); архивные документы, книги, произведения устного народного творчества вполь до «словестных памятников»). Помимо указанной группировки, он подразделял памятники на «неподвижные» и «подвижные». К последним относил изменяющиеся во времени «бесчисленное скопление вещей и цепей предметов» (особенно характерных для «обломков» бытовой обстановки в ее социально-классовом разрезе). Способом их изучения могло стать формирование «культурных комплексов» (воссоздание связей путем регистрации и классификации).

В исследованиях 1920-х гг. значительное внимание уделялось городу в связи с процессом оформления отечественного «городоведения» (его зарождение относится к началу XX в.). На основе сотрудничества историков с искусствоведами, архитекторами градостроителями и при взаимном обмене идеями сложилась общая концепция изучения города. Ее методологическим стержнем было понимание города как особого продукта человеческой деятельности, самого сильного конкретного воплощения культуры, целостного социально-духовного организма, имеющего свои разнообразные части, находящиеся в полном взаимодействии между собой; поэтому жизнь города должна познаваться в совокупности экономических, вещественно-бытовых, социально-политических, умственных, художественных, религиозных процессов[24]. По определению , город – это долго развивавшееся материально-духовное существо, он растет «слоями», новые, образуясь, часто давят более старые. Исходя их этого, ученый считал невозможной консервацию всех памятников городской культуры, а призывал к музейному сбережению (обязательному фотографированию и зарисовкам) того, что нельзя использовать для потребностей «обновляющегося трудового общества». «Ландшафтный» подход нацеливал на изучение города в двух «срезах»: а) статуарный ландшафт (все природные и материальные признаки городского облика, вплоть до топографической номенклатуры); динамические ландшафты (социальные функции города, характеристики населения по всем параметрам, оценка города как культурного гнезда, город и деревня с проведением параллелей по всему материалу)[25].

Таким образом, методология «школы культурно-исторического краеведения» в комплексе общеизвестными историческими методами позволяла плодотворно работать над исследованиями в области изучения отдельного региона как особого самодостаточного организма со своими собственными законами существования. Однако разгром в начале 1930-х гг. общественного краеведения надолго вывел из научной практики теоретико-методологические подходы «школы культурно-исторического краеведения». Вновь они становятся популярными в отечественной гуманитаристике с конца 1980-х гг., но скорее не среди историков, а философов, занимающихся теорией и историей культуры, став тем самым одним из методологических оснований по сути дела новой (для нашей страны) научной отрасли – исторической культурологии.

Что же касается непосредственно региональной историографии, то в е гг. ей вменялось следовать официальной исторической концепции в общих и нередко даже в частных вопросах, относящимся к начальным этапам местной истории. О том, что именно так обстояло дело с литературой краеведческого характера, свидетельствуют, в частности, материалы обсуждения в 1952 г. историко-экономического очерка Б. Ильина «Саратов». Автор указанной книги обвинялся не только в допущении отдельных фактических ошибок и излишнем внимании к досоветской истории города, но и в отступлении от марксизма-ленинизма в таких вопросах, как определение первоначального статуса Саратова в качестве города-крепости (он непременно должен был быть «центром ремесла и торговли») и причин поражения пугачевского восстания (в крае, оказывается, «отсутствовала поддержка со стороны пролетариата»)[26]. Начиная с хрущевских времен таких пассажей, безусловно, ревнители идеологической чистоты не допускали, а региональные исторические исследования получили достаточно широкое распространение. Хотя вряд ли работы локального плана считались в академической среде имеющими самостоятельное значение. «Именно краеведение, - писал историк , - должно явиться тем приводным ремнем, с помощью которого советская историческая наука сможет изучать общие закономерности с учетом всего многообразия их проявления в различных исторических условиях…»[27]. Не были знакомы советские историки и с новыми подходами своих зарубежных коллег, способными обновить теоретико-методологический инструментарий историко-региональных исследований.

3. Историческая регионалистика в системе

современного гуманитарного знания

Значительный рост в последнее пятнадцатилетие числа исследований, посвященных истории отдельных регионов, некоторые историографы склонны связывать с произошедшим в отечественной исторической науке методологическим поворотом в сторону микроисторического подхода и локальной истории[28]. Подобного рода заявления скорее служат теоретическим обоснованием сложившейся на протяжении последних лет практики работы провинциальных историков-профессионалов, чем выявлению действительных изначальных мотивов расширения фронта работ по местной истории. Представляется, что в первую очередь на это повлияли финансовые трудности постсоветского времени для занятия общероссийскими (общесоюзными) темами, открытие новых фондов в местных архивохранилищах и возможность изучения новых проблем. Действительно, в последние годы мы имеем немало трудов регионального характера по таким неприветствуемым ранее темам, как история частного предпринимательства, дворянства, земских учреждений, политических партий, антисоветских сил, религиозных конфессий, благотворительности, репрессивной политики государства и др. Как правило, работы по этой и по ранее разрабатываемой проблематике выполнены с использованием традиционных подходов, а присутствие в некоторых диссертациях указания на приверженность цивилизационной концепции (чему часто предшествует критика формационной теории) является не более чем данью историографической моде. Естественно, что теперь, в отличие от советского времени, историки освобождены от необходимости доказывать «типичность» изучаемого объекта. По логике вещей им в большей степени необходимо показать, что регион, о котором идет речь, обладает «особостью» в том аспекте, какой является предметом исследования.

В познании региональной истории профессиональным исследователи столкнулись с резко увеличившимся потоком любительской краеведческой литературы, на что они были вынуждены реагировать и не всегда без потерь для научного уровня своих работ. Впрочем, это являлось своеобразным отражением на региональном уровне распространения в российском обществе феномена «омассовленной истории». Бытовое переосмысление отечественной истории совершалось при деятельном участии художественной литературы, а также литературной и исторической публицистики, заметно опережавших профессиональную историографию в «переименовании» прошлого. «Снижение» философских и теоретико-методологических проблем отечественной истории открыло возможность приобщения к полемике массы людей и, казалось, подтверждало право любого человека авторитетно рассуждать о прошлом с позиции «здравого смысла». Как пишут и , «кризисное состояние профессиональной историографии, внешне выражавшееся в распаде «национально-официальной» парадигмы, обнаруживалось в необходимости соблюдения пишущими историками правил исторической профессии и в то же время – в осознании нереальности их выполнения. Преодоление этой раздвоенности происходило во многом за счет включения в практику исследовательской работы процедур обыденного мышления, введения в профессиональный исторический дискурс архаических идей-образов и концептов из коллективной памяти… В научной и учебной литературе укрепилась тенденция осознанного возвращения к описательности, свойственной ранней историографии, к письму в форме «исторического рассказа»[29].

Таким образом, для сообщества историков актуальной задачей стало сохранение свой профессиональной идентичности, а это невозможно сделать в современных условиях без равноправного вхождения в мировое историографическое пространство. Особое значение здесь имеет творческое восприятие и освоение целого комплекса теоретико-методологических идей, уже давно «пережитых» в зарубежной научной культуре и новационных. Именно это и позволит региональной (местной) истории стать равноправным жанром исторической науки, не отказываясь от всего положительного, что было накоплено до этого, в том числе обращаясь и к хорошо забытому.

Одной из важнейших теоретических позиций, почерпнутых из современного мирового обществознания и добавленных отечественной историографией к традиционным методам, является междисциплинарная методология, т. е. приемы, категории, понятия, характерные для социологии, политологии, антропологии и других общественных наук большинства зарубежных стран. Они обладают серьезным, в ряде случаев фундаментальным отличием от понятийно-категориального аппарата отечественного обществознания, в том числе исторической науки советского периода, что не может не влиять на характер и содержание исторической интерпретации.

В 1992 г. лишь немногим саратовским историкам было понятным заявление, сделанное Д. Рейли на международной конференции «Политика и общество в России и на Западе», о стирании границ в гуманитарных и общественных науках. «Историки все дальше отходят от построения теоретических моделей общества (как, например, в марксизме),- говорил он,- и начинают использовать концепции, истоки которых лежат в культурной антропологии и литературоведении. Литературоведы все чаще обращаются к истории в целях более углубленного понимания исторического контекста, в котором создавались произведения культуры, и многие из них теперь уже анализируют исторические документы так же, как и выдающиеся литературные тексты. Изучая историю собственной дисциплины, антропологи смогли продемонстрировать, каким образом устанавливался узкодисциплинарный диктат»[30]. Написанные в последние годы в нашей стране специальные работы представили достаточно полную картину, каким образом сближение истории и антропологии привело к появлению такого историографического направления, как историческая антропология, и чем смысл «антропологический поворот» в мировой исторической науке.

По словам , «историческая антропология – одно из наиболее перспективных направлений современного гуманитарного знания». И далее: «Развитие исторической антропологии привело к резкому расширению круга вопросов, которые историк задает текстам, происшедшим из прошлого. Эти вопросы нацелены на реконструкцию мировидения людей изучаемой эпохи, способов их поведения и лежащей в их основе системы ценностей, на содержание коллективных представлений»[31]. Историческая антропология, таким образом, вносит новые измерения в познание истории, «ибо погружение в картину мира людей прошлого, в их эмоции и представления означает переход от позиции внешнего наблюдателя к изучению культуры «изнутри», как она воспринималась и переживалась самими участниками драмы истории»[32].

Авторитетный методолог истории рассматривает формирование исторической антропологии как преодоление позитивистской парадигмы, вызов традиционным историческим наукам, переход от хронологически-линейного описания события к изучению структур повседневности, к целостному рассмотрению объекта познания. Антропологическая ориентация исторической науки выдвигает на первый план в познании истории человеческого общества социокультурные группы, а также личность, ее самоидентификацию и формы ее идентификации через образы различных моделей поведения[33].

Обращение к «картине мира» человека, изучение стратегии его поведения положило начало становлению и развитию нового научного направления - истории повседневности. Наряду с переходом от доминирования умозрительных схем и построений к «истории подробностей жизни», положительным моментом выведения категории «повседневность» на один из первых планов в интересе современной мировой историографии можно считать объединение в общий предмет широкой области ранее отдельных сюжетов и тем исторических исследований (быт, отдых, труд, гендерная история и т. д.). Вместе с тем, как отмечают исследователи, излишнее увлечение повседневностью, гипертрофия значимости этой темы таит угрозу «расщепления исторической реальности», размазывания» бесконечного фрагментирования истории, не избавляя от опасности схематизма, потому что повседневность тоже должна быть структурирования, а здесь возможны как действительно научный подход, так и субъективный произвол при выборе тем и ракурсов[34]. Серьезные методологические затруднения при изучении истории повседневности возникают в связи с проблемой источниковой базы исследования. По сути дела требуется коренное изменение исследовательского источниковедческого сознания.

Главным приемом исследования истории повседневности является микроанализ. В своей основе микроисторический подход содержит довольно разрозненный комплекс идей, высказанных группой итальянских историков во главе с К. Гинзбургом и Дж. Леви.[35]. Его особенностью является сознательное ограничение масштабов наблюдения в пространстве и времени. В этой связи часто ставят знак тождества между микроисторией и локальной историей. Именно в «новой локальной истории», как считают авторы учебного пособия «История исторического знания» (М., 2004), открылся наиболее перспективный путь к осуществлению проекта социоистории, включающий в свой предмет социальные аспекты всех сторон исторического бытия человека[36].

Коллективная биография локальной общности стала главным методом «истории снизу», объединившим различные субдисциплины социальной истории и исторической антропологии: его реализация предполагала комбинирование демографического и локального анализа, с включением социокультурного аспекта. Проведенные исследования продемонстрировали два главных сложившихся в «новой локальной истории» подхода к изучению человеческих общностей. Первый из них подходит к решению проблемы со стороны индивидов, составляющих общность и имеет предметом исследования жизненный путь человека, от рождения до смерти, описываемый через смену социальных ролей и стереотипов поведения и рассматриваемый в контексте занимаемого им на том или ином этапе социального жизненного пространства. Второй подход отталкивается от раскрытия внутренней организации и функционирования социальной среды в самом широком смысле этого слова: включая исторический ландшафт, отражающий физическую реальность локального мира, социальную экологию человека, микрокосм общины, многообразие человеческих общностей, формальных и неформальных групп, различных ассоциаций и корпораций, и выявляет их соотношение между собой, а также с социальными стратами, сословными группами, классами[37]. При этом используется вся совокупность местных источников, фиксирующих различные аспекты деятельности индивидов. Как правило, исследования «новой локальной истории» изначально ориентированы не на выведение среднего или типичного пути развития, а максимальный учет всех региональных вариаций в их специфической связи с национальным целым. Наиболее успешными признается практика использования микроисторических подходов в исследовании территориальных общностей в современной английской историографии.

Заключение

Региональная история является важной и неотъемлемой частью исторических исследований как за рубежом, так и в нашей стране. Она прошла длительный период своего становления и развития, постоянно соотносясь с общим историографическим процессом. Поэтому вопросы методологического обеспечения имели не такое же значение, что и для исследований более широких по своим масштабам. Методология определяет характер постановки научных проблем, выбор адекватных путей и принципов их решения, разработку и критическую оценку методов исследования.

Совершенно очевидно, чтобы в нынешних условиях действительно поднять изучение местной истории до уровня первостепенного, равноправного жанра требуется не только работы, выполненные в традиционной манере изложения материала, необходимо существенное обновление инструментария исследования, овладение современными научными методиками, использование междисциплинарных подходов. Прекрасная возможность открывается в данном случае в связи с изучением истории повседневности, культурно-антропологических аспектов функционирования городского и сельского социума. Все это поможет избежать периферийности в научной деятельности и позволит историкам, занимающихся местной историей, опираясь на опыт прошлого, используя местный материал, внести свой вклад в становление новых направлений, развивающихся в исторической дисциплине в целом. Вместе с тем эти подходы нельзя противопоставлять традиционным методам. Историческая наука не может отказаться от выявления тенденций, характеризующих общую направленность исторического процесса в данную эпоху.

Список использованных источников и литературы

П. Пути изучения города как социального организма. Опыт комплексного подхода. Л., 1825.

Как изучать свой город. М.-Л., 1929.

Локальный метод в исторической науке // Краеведение. 1927. Т. 4. № 2.

, Новейшая историография уральской истории: опыт статистического изучения тематики диссертационных исследований // Историк в меняющемся пространстве российской культуры: сборник статей. Челябинск, 2006.

Регион как политическое пространство // Свободная мысль. 1997. № 2.

Задачи исторического изучения края // Краеведение. 1928. Т. 5. № 3

Областная история России, ее научные основания и современные задачи // Вопросы краеведения. Сб. докладов, сделанных на [I] Всерос. Конференции научн. обществ по изучению местного края в Москве в дек. 1921 г., созванной Академ. Центром. Н.-Новгород, 1923.

Идентичность и репрезентация: элементы критической рефлекс идеи «региона» // Ab Imperio. Казань, 2002. № 3.

Власть и тенденции формирования новых социальных общностей в регионе. Саратов, 2004.

, Регионоведение. М., 2000.

Изучение социальной истории России второй половины XIX – начала ХХ в.: «микроисторический» подход // Образы историографии. М., 2001.

История в краеведении // Краеведение. 1926. Т. 3. № 4.

М. Памятники культуры и современность //Краеведение. 1929. Т. 6. № 6.

Я. К пониманию истории как науке о человеке // Историческая наука на рубеже веков. М., 2001.

Сочинения: в 9-ти т. М., 1987. Т. I.

Краеведение. Л., 1925.

Историческая антропология как феномен гуманитарного знания: перспективы развития // Историческая антропология: место в системе социальных наук, источники и методы интерпретации. М., 1998.

Музеи города к Октябрю 1927-го. Очерк истории музея и путеводитель. Л., 1928.

Основы регионоведения. Опыт разработки лекционного курса. /Под ред. . Саратов, 2003.

Областные культурные гнезда. Историко-краеведческий семинар. М.-Л., 1928.

М. Пути советского краеведения // История СССР. 1967. № 4.

Рейли Дональд Дж. Некоторые мысли о кризисе в исторической науке и об изучении локальной истории // История России: диалог российских и американских историков. Материалы российско-американской научной конференции (г. Саратов, 18-20 мая 1992 года). Саратов, 1994.

Региональные параметры имперской «географии власти» (Сибирь и Дальний Восток) // Ab Imperio. Казань, 2000. № 3-4.

, История как учебная дисциплина // Преподавание гуманитарных дисциплин в ВУЗах России: состояние, проблемы, перспективы. М., 2001.

, , История исторического знания. М., 2004.

Повседневность как методологическая проблема микро и макро-исторических исследований (на материалах российской истории ХХ века) // История в XXI веке: историко-антропологический подход в преподавании и изучении истории человечества. М., 2001.

Сергунин А. Проблемы и возможности регионалистики //Полис. 1994.

Регион как субъект политики. Саратов, 1999.

Сочинения: в 3-х т. СПб, 1906. Т. 1.

[1] , , Парамонова исторического знания. М., 2004.

[2] Рейли Дональд Дж. Некоторые мысли о кризисе в исторической науке и об изучении локальной истории // История России: диалог российских и американских историков. Материалы российско-американской научной конференции (г. Саратов, 18-20 мая 1992 года). Саратов, 1994.

[3] См.: Проблемы и возможности регионалистики // Полис. 1994. С. 5-6; Основы регионоведения. Опыт разработки лекционного курса. / Под ред. . Саратов, 2003. С. 7-9; Власть и тенденции формирования новых социальных общностей в регионе. Саратов, 2004. С. 15-19.

[4] Идентичность и репрезентация: элементы критической рефлекс идеи «региона» // Ab Imperio. Казань, 2002. № 3. С. 46.

[5] Там же. С. 47.

[6] Определенным свидетельством этого является открытие учебной специальности «регионоведение» в Саратовском университете именно социологами.

[7] См.: Власть и тенденции формирования новых социальных общностей в регионе. С. 18.

[8] Регион как политическое пространство // Свободная мысль. 1997. № 2. С. 6; Чернышов как субъект политики. Саратов, 1999. С. 58.

[9] , Чистобаев . М., 2000. С. 113.

[10] Ремнев параметры имперской «географии власти» (Сибирь и Дальний Восток) // Ab Imperio. Казань, 2000. № 3-4. С. 347.

[11] Ключевский : в 9-ти т. М., 1987. Т. I. С.50.

[12] Щапов : в 3-х т. Спб, 1906. Т. 1. С. 754.

[13] Богословский история России, ее научные основания и современные задачи // Вопросы краеведения. Сб. докладов, сделанных на [I] Всерос. Конференции научн. обществ по изучению местного края в Москве в дек. 1921 г., созванной Академ. Центром. Н.-Новгород, 1923. С. 118-119.

[14] Марр . Л., 1925. С. 8.

[15] Архангельский метод в исторической науке // Краеведение. 1927. Т. 4. № 2. С. 181-194; Бахрушин исторического изучения края // Краеведение. 1928. Т. 5. № 3. С. 129-140.

[16] Гревс в краеведении // Краеведение. 1926. Т. 3. № 4. С. 487-508.

[17] Краеведение. 1926. Т. 3. № 4. С. 489.

[18] Там же. С. 490.

[19] См.: Пиксанов культурные гнезда. Историко-краеведческий семинар. М.-Л., 1928. С. 3-5, 7.

[20] Гревс экскурсивности и главные типы экскурсий в культуру // Экскурсии в культуру. М., 1925. С. 24.

[21] Анцифиров путь в исторической науке // Краеведение. 1928. № 6. С. 321-338.

[22] Экскурсионное дело. 1921. № 1. С. 21; Экскурсии в культуру. М., 1925. С. 25; Краеведение. . Т. 1. № 3. С. 247, 255 и др.

[23] Гревс культуры и современность // Краеведение. 1929. Т. 6. № 6. С. 311-312.

[24] Краеведение. 1926. Т. 3. № 4. С. 498; Анцифиров изучения города как социального организма. Опыт комплексного подхода. Л., 1825; Музеи города к Октябрю 1927-го. Очерк истории музея и путеводитель. Л., 1928. С. 12-25; Экскурсионное дело. 1921. № 1. С. 28 и др.

[25] Анцифиров изучать свой город. М.-Л., 1929. С. 27-28.

[26] Государственный архив новейшей истории Саратовской области, ф. 30, оп. 22, д. 112, л. 102.

[27] Разгон советского краеведения // История СССР. 1967. №

[28] См.: , Фокин историография уральской истории: опыт статистического изучения тематики диссертационных исследований // Историк в меняющемся пространстве российской культуры: сборник статей. Челябинск, 2006. С. 463.

[29] , Зверева как учебная дисциплина // Преподавание гуманитарных дисциплин в ВУЗах России: состояние, проблемы, перспективы. М., 2001. С. 193.

[30] Рейли Дональд Дж. Некоторые мысли о кризисе в исторической науке и об изучении локальной истории // История России: диалог российских и американских историков. Материалы российско-американской научной конференции (г. Саратов, 18-20 мая 1992 года). Саратов, 1994. С. 26.

[31] См.: К пониманию истории как науке о человеке // Историческая наука на рубеже веков. М., 2001. С. 173.

[32] Там же. С. 174.

[33] См.: Медушевская антропология как феномен гуманитарного знания: перспективы развития // Историческая антропология: место в системе социальных наук, источники и методы интерпретации. М., 1998. С. 34.

[34] Сенявский как методологическая проблема микро и макро-исторических исследований (на материалах российской истории ХХ века) // История в XXI веке: историко-антропологический подход в преподавании и изучении истории человечества. М., 2001. С. 27.

[35] См.: Гордеева социальной истории России второй половины XIX – начала ХХ в.: «микроисторический» подход // Образы историографии. М., 2001. С. 122.

[36] , , . История исторического знания. М., 2004. С. 239.

[37] , , Парамонова исторического знания. С. 239-240.