известна, прежде всего, своими яркими новаторскими произведениями, сделанными в процессе долголетнего сотрудничества с творческой группой «Новая реальность». Тем интереснее поговорить с художницей о том, что безвозвратно кануло в Лету, о том, что исчезает на наших глазах, печаля коренных москвичей и проходя незамеченным, для тех, кто приехал наш город «завоевывать»… Из старого московского переулка доносятся слова о Москве Уходящей…

- Вы помните старую Москву?
- Я помню все, я хожу по виртуальной Москве, по воспоминаниям! «Здесь было то, здесь было это!», - я хожу, закрыв глаза, как говорится. Сейчас, фактически сижу «на острове» в четырех стенах, но помню, что было там, за окнами.

- Вы прожили в этом доме всю жизнь?
- Нет, не всю жизнь, с двух лет. Папа имел десятиметровую комнату в Самарском переулке, у Большой Екатерининской, на задворках ЦТСА. Самарский переулок шел к Уголку Дурова, напротив «Буревестника», вот мы там жили. А жилье мое было… вот оно! Нет, это не стол, это - крышка от сундука, на котором я и «жила». Потому что это был первый этаж деревянного дома и было очень холодно, папа с мамой спали где-то на полу, кровать была только у бабушки… От нас еще топилась печь к соседям, это было очень маленькое пространство, представьте, 10 метров всего! Папа и мама молодые, бабушка на кровати. А я – на сундучке, я на нем играла, спала, слушала граммофон. У меня был дед Василий, вон его портрет на стене, он был очень большим умницей, интеллигентным человеком, выписывал много журналов… Он был…теперь это называется «миманс», а тогда «статист», он был статистом в Большом театре. Он учился там, но еще он очень любил театр, искусство и музыку. И он был статистом там, в Большом, играл в Борисе Годунове… Водил бабушку на все оперы, Так вот у нас был граммофон с кучей пластинок разных знаменитых певцов, он стоял на бабушкином комоде и мой сундук. Бабушка идет на кухню, ей нужно что-то приготовить, кухню с нами делило еще трое соседей, она заводит граммофон со знаменитостями, дает мне клок бумаги я рисую… У нее был старый буфет с нишей , в нем самовар… Вон, он стоит… Ну, это, конечно, не он, тот был очень красивой формы, рюмочкой… И я рисовала, то - то, то - это, то что-нибудь еще. Что было еще делать на сундучке?

- Так вы и стали художником? - Не знаю. Вообще-то я родилась музыкантом, композитором, но война помешала. Что поделаешь…
- А где вы учились?

- Училась в школе, играла, аккомпанировала. В эвакуации в Чистополе нам преподавала Ошанина из Литфонда, а до войны я ходила в музыкальную школу. Вот здесь, недалеко на Новослободской, на Селезневке.
- Почему же все таки живопись?

- А война-то? Понимаете, уже надо было продолжать серьезно заниматься музыкой...

- А вы не смогли?

1.  - Когда я начинала, ходила в музыкальную школу до войны, маме говорили на теоретических занятиях: «Она сочиняет музыку, но мы эту тональность еще не проходили!». У меня были все задатки. А когда я была совсем маленькой, мы жили в Наро-Фоминске. Когда здесь была революция 1905 года, моя бабушка, она, кажется, уже в 16 лет двоих родила, и она испугалась, что мужа убьют. И он перевелся туда в артель, на фабрику Цинделя, в 20-е годы он, умер, а она осталась. Потом и мой папа, который приехал как инженер в Наро-Фоминск, на эту шелкопрядильную фабрику Цинделя, он познакомился с мамой и, когда вернулся в Москву обратно, перетащил ее в эту свою 10-ти метровую комнатку. Но там, в Наро-Фоминске, когда бабушка еще носила меня на руках, за стеной был клуб, я еще ничего не говорила, но бабушка рассказывала, что я брала ручками ее лицо и показывала, куда меня нести, туда, где звучала музыка! Как-то мама летом решила меня помыть, приготовила корыто, но забыла полотенце и по ступенькам взбежала в дом, двор от улицы отделяла маленькая загородочка.. На голове у меня всегда был бант, белый. И вот, значит, она выбежала с полотенцем, а меня и след простыл…
- И куда же Вы? В клуб?
- Да, голая с бантом. Мама летит на улицу следом: «Не видели голенькую девочку с бантом?!» «Как же, - отвечают, - видели, вон она, за отрядом шагает! Там же труба, барабан! И она бежит, несчастная, за музыкой!»
Так что я была рождена со слухом, для того, чтобы быть композитором, и потом сочиняла свои картины под собственную музыку. Помешала война… Будь родители профессиональными музыкантами, они, возможно, смогли бы мне помочь, а так… нет..
-Вот фото нашего двора на Большой Екатерининской, куда мы приехали с папой, вот дети, что жили рядом.. Вот они растут, растут… И вот – мы уже такие.
Вот я, бабушка перешивала мне платья из своих… Вот бабушка, вот друзья…Вот наш довоенный двор и я уже повзрослела… Бегали мы как сумасшедшие с переднего двора на задний, играли в казаки-разбойники, бог знает, во что еще. Никого из этих людей уже нет… Перевернута страница. Я тут самая младшая… Может быть, единицы еще остались…
- С этих пор, мы с бабушкою по всем бульварам от этого места, мимо Уголка Дурова, там, кстати выходил сам Дуров со слоном и прочими на «Буревестник», то ли их, зверей прогуливали, то ли представление какое готовили… Мы шли по Цветному, от Трубной к верху, к Сретенке, до Покровки. Там жил мой прадед, отец моей бабушки. Мы за ним ухаживали, потом снова гуляли за ручку по бульварам…
- Тут спускался трамвай вниз со Сретенского бульвара, к Трубной, облеплен как мухами людьми. Нельзя было опаздывать на работу и одна наша родственница погибла под колесами, сорвавшись …. Вот в этих бульварах я и живу… Сначала я переживала за каждый снесенный дом, за каждое срубленное дерево, но теперь уже не хватает места для рубцов на сердце, если так продолжать переживать, надо помирать… Я предпочитаю сидеть в четырех стенах, и не смотреть, поскольку то, что сделали с бульварами – ужасно, особенно, если как я, с двух лет помнить каждый булыжник….
Слушать полную версию интервью.