Что такое лавины? Чем они опасны? Отчего возникают? Как от них уберечься? (стр. 5 )

Если бы только глубинная изморозь приводила к лавинообразованию... как было бы нам легко работать! Но снег уникален как физическое тело — он практически одновременно способен проявлять свойства сыпучей, твердой, упругой и вязкой среды. К тому же он может быть и пластичным. А самое интересное заключается в том, что соотношение этих свойств меняется в нем непрерывно; в итоге утром снег удерживается на склоне благодаря закону сухого трения, а ближе к обеду начи­нает течь вниз как ньютоновская жидкость. Весенним утром замерзший снег — все равно что чугун — твердый и ломкий, в обед — каша-размазня, мокрая и липкая.

Поэтому к нему нередко применимы сразу и представления как о сыпучей среде, и законы реологии — раздела механики, изучающего деформацию тел в процессе те­кучести.

Физическим свойствам снега посвящена масса моно­графий и у нас в СССР, и за рубежом. Но однозначных ответов на интересующие специалистов вопросы они не дают. Даже измерять эти свойства в природе наука, как я уже говорил, по существу, не научилась. Главная трудность в том, что у стальной конструкции, например, прочность сегодня такая же, как вчера, а у снега — непрерывно изменяется. Тепло на склоны поступает сверху, в середине толщи сохраняются самые настоящие острова холода. Сверху снег с нулевой температурой, возле почвы — тоже, а на глубине 30—40 см — минус 15—20 градусов. Вот и получается, что сверху снег мок­рый, а под ним могут находиться пороховидные, сы­пучие, переохлажденные кристаллы. Практически беспо­лезно изучать физику снега в отдельных точках, нужно его интегрировать в пространстве с помощью специальных устройств. Вот почему в США, а в последние годы и у нас в СССР широкое развитие получают методы определения таких свойств снежного пласта, как устойчивость, сум­марное количество тепла или холода сразу для большой площади склона или всего лавинного очага. Напрямую это сделать, в сущности, невозможно, приходится отыски­вать вначале взаимные связи, допустим, между устой­чивостью снега и его акустическими свойствами. Ока­залось, чем больше снег напряжен, тем громче его «песня». Эту «песню» могут «услышать» только в определенном диапазоне волн сверхчувствительные акустические реги­страторы. Нельзя исключать, что эту «песню» «поют» потоки вещества, выносимого из снежного покрова. Чтобы доказать это, начаты работы по бесконтактному изме­рению температуры снега, определяющей условия мигра­ции пара в снежной толще.

Первыми физические свойства снега начали изучать швейцарцы, а в 1936 году англичанин сэр Дж. Зелиг-мэн — основатель и первый президент сначала Британ­ского, потом Международного гляциологического общест­ва, бывший президент лыжного клуба Великобритании, Почетный член Орлиного лыжного клуба, клуба Кандахар, член Альпийского клуба, Альпийского лыжного клуба, Швейцарского альпклуба и прочая, и прочая, и прочая — создал прекрасное пособие «Снег и лыжные поля». Там

не только обобщен богатый опыт предыдущих иссле­дователей и современников — Коаца, Франкхаузера, Хе­ка, Ортеля, Паульке и других,— но и приведены ин­тересные данные о физических процессах, приводящих к лавинообразованию. Книга не утратила своего значения и в наши дни.

В СССР первые публикации о свойствах снега, его физике тоже появились в тридцатые годы. Бурно разви­вающийся Хибинский горнодобывающий комплекс требо­вал решать задачи прогнозирования лавин, борьбе с ними, но широко развернувшиеся исследования прервала война. После войны изучением снега, образующего лавины, всерьез занялись Георгий Казимирович Тушинский и Георгий Константинович Сулаквелидзе. Провели массу опытов, обобщили результаты, приблизились к пониманию того, какой снег, при каких физических процессах грозит сходом лавины. Для тех времен это было уже очень много. Но, как писал известный натуралист, географ-путешественник Александр Гумбольдт: «Всякое исследо­вание есть только ступень к чему-то более высокому». Георгий Казимирович Тушинский, человек яркой био­графии, по праву считается «отцом советского лавиноведения». Начав трудовую деятельность техником-топо­графом на строительстве Московского метрополитена, он в дальнейшем связал свою судьбу с исследованиями природы на Лене, Вилюе, в Забайкалье, бухте Тикси, Хибинах, Памире. Но основные симпатии видного ученого и организатора науки, блестящего оратора и прекрас­ного педагога все же принадлежали Кавказу. Там он не только вел широкие научные поиски, но и проложил первые лыжные трассы с Эльбруса в долину Баксана, через многие перевалы Большого Кавказа. Профессор (это высокое ученое звание удивительно ему подходило, его и не называли иначе), доктор географических наук, заслуженный деятель науки РСФСР, лауреат премии имени , создатель одной из крупнейших в Советском Союзе лаборатории, изучающей лавины и сели, разгадал много секретов этих явлений природы.

Уже в 1949 году им была выпущена монография «Лавины, их возникновение, свойства», где обобщен ми­ровой опыт исследований снега и лавин. Не проходит и пяти лет, и в соавторстве с двумя молодыми сотруд­ницами, и , Георгий Казимирович издает новую книгу «Перекристаллизация

снега и возникновение лавин». Это анализ полевых и ла­бораторных экспериментов с глубинной изморозью — самым загадочным образованием снежной толщи. За­тем — две монографии о защите от лавин автодорог и геологических объектов, где уделяет большое внимание снегу. А капитальный труд Проблемной лаборатории селей и лавин «Лавиноопасные районы Советского Союза», где Георгий Казимирович проявил себя как крупнейший организатор коллективного научного поиска? И все это — не считая статей, популярных бро­шюр и учебных пособий, кстати, не только по лавинной тематике!

Не менее блистательна биография Георгия Констан­тиновича Сулаквелидзе, человека редких душевных ка­честв, крупного ученого, альпиниста, широко известного глубокими научными открытиями в области физики гра­довых процессов и искусственного воздействия на гра­доносные облака, за которые ему была присуждена Го­сударственная премия СССР. Но трамплином к этим открытиям послужили исследования физических свойств снега, могущие служить эталоном серьезного, глубокого, подвижнического отношения к делу.

Тушинскому и Сулаквелидзе удалось впервые опре­делить качества, свойства лавинообразующего снега и многие другие факторы, участвующие в возникновении лавин, то есть заложить основу для прогноза лавинной опасности. Но все же главное наследие обоих ученых — это их ученики, их научная школа, которую в той или иной степени прошли практически все здравствующие ныне специалисты, изучающие лавины.

Вернемся к сегодняшним проблемам, оставленным нынешнему поколению нашими предшественниками и учи­телями. Реально определить параметры снега можно на одном-двух, пусть десяти склонах. А в каждом горном бассейне таких склонов сотни, на каждый не залезешь, а влезешь к вечеру, пролив тысячу потов,— уже и спус­каться пора, данных так и не получив. Снег схватился, камнем стал, совсем не такой, как был днем и каким будет завтра. Вот и ищи, как из положения выйти.

Сначала пошли путем поиска наиболее общих для всего района причин лавинообразования. Прежде всего попытались обнаружить связь между количеством выпав­шего снега и образованием лавин. Когда это удалось — подключив к исследованиям не только интенсивность снегопада, но и температуру, при которой он проходил,—оказалось, что такую связь можно установить, например, по данным Западного Тянь-Шаня, района трассы БАМ, Кавказа и Альп, Гиссарского хребта и Алтая. Теперь все знают, что для прогнозирования лавин из свеже-выпавшего снега нужны данные не только о количестве снега на склонах, но и о том, при какой температуре он выпадает и с какой интенсивностью.

В Хибинах главный, как принято говорить, лавино-образующий фактор — метелевый перенос снега. Опытнейшему работнику цеха противолазинной защиты на комбинате «Апатит» удалось построить график связи схода лавин и количества перенесенного метелью снега. При этом для исправления возможных просчетов в исчислениях времени рекомендовалось это время устанавливать «волевым порядком»— использовать миномет. То есть не дожидаться, когда лавины пойдут сами, а по мере приближения точки на графике к опасной зоне выезжать на огневые позиции и проводить профи­лактическое сбрасывание снега. Когда же это органи­зовать не удается — особенно важно, чтобы время наступления периода лавинной опасности определялось как мож­но точнее. Это задача № 1. Чем лучше она будет решена, тем меньше простои предприятий, горнолыжных комплек­сов, турбаз, автодорог. Но для правильных решений обыч­но не хватает информации. Вот здесь, пожалуй, и лежат основы современного творческого поиска в лавиноведении.

С точки зрения не только модного, но и полезного системного анализа процесс лавинообразования может рассматриваться как цепь подсистем, связанных между со­бой перепадами энергии. При этом масса, или энергия, одной подсистемы становится входной величиной для другой. В целом система может считаться открытой — ведь в большинстве случаев сход лавин вызывается дополнительной энергетической нагрузкой в виде снего-, пада, или метелевых наносов, или солнечной радиации, оттепели. Основная трудность в том, что мы можем определять лишь отправные величины: количество осад­ков, температуру воздуха, мощность отложенного снега» радиацию, механические свойства. Но пока, увы, только в одной точке. Например, на метеостанции в долине, где производятся измерения, тепло, солнечно, полный штиль, люди загорают на крылечке. А в это же время на гребне ветер рвет снежные флаги, наметает карнизы, ломает снежные доски. Да и такие «просто» определяемые элементы, как температура воздуха или радиация, очень существенно разнятся между собой на разных склонах. К примеру, перепад температуры воздуха на северном и южном склонах весной на расстоянии каких-либо 300 метров может составлять градуса три, а это очень много! Недаром снег в весенних горах чем-то напоми­нает лоскутное одеяло, и определить свойства каждого «лоскута» на разных склонах и разных высотах не удается. К тому же и во времени свойства снега стре­мительно меняются на разных горизонтах.

Вот и приходится, возвращаясь к системному анализу, констатировать: система «внешние факторы — снеж­ный покров — сход лавин» представляет собой так на­зываемый черный ящик. Известны только входные и выходные параметры, а что внутри — никто не знает. Поэтому создать универсальную физическую модель лавинообразования пока не удается. Ведь каждый исследо­ватель, принимая решение о возможном сходе лавины, исходит из своего представления о том, как в данный момент развивается снежная толща. Это представление во многом зависит от интуиции. Чем ты опытнее, чем больше умеешь пользоваться теми скудными сведения­ми, которые добыл на момент составления прогноза,— тем вернее этот прогноз. Правда, задачу иногда упро­щает сама природа. Когда сильный снегопад продолжает­ся два-три дня, да еще с сильным ветром,— тут любой уверенно предскажет: лавины будут обязательно. Трудно ошибиться и тогда, когда процессы перекристаллизации разрушат внутренние связи в снежной толще, возникнут те самые каверны. Тут уж часто достаточно пробежать лисе, проехать лыжнику, крикнуть или выстрелить,— как пласт хряснет, осядет, и, дробясь и молотясь, взвивая в небо снежную пыль, блоки снега устремятся вниз, захватывая по пути новые и новые массы.

Мы говорили об опыте, эрудиции, интуиции. Но вот приходят люди в новый район, где лавины есть, а опыта никакого. Так что же, прикажете ждать, пока он появится? Нельзя. Существуют землетрясения, вулканы, сели и мно­го других крайне неприятных стихийных явлений. И, как бы они ни были грозны, борьба с ними идет парал­лельно с изучением. Так что основы лавинной службы, ее научную базу, а проще говоря — методику прогноза, приходится вырабатывать «на ходу» что называется, без остановки производства, не прерывая освоения горных районов.

Но каждый район и каждая лавиноопасная ситуа­ция — как шахматная партия: если хочешь сделать удач­ный ход, считай варианты. Только в горах «клеток» побольше, да и «фигуры» передвигаются куда сложней, чем шахматные кони и ладьи. Всем понятно, какая изменчивая вещь погода, а в горах ее капризы и причуды усугубляются так, что лишь самые терпеливые, да еще, пожалуй, влюбленные продолжают верить, будто с ней можно «договориться».

Впрочем, оказывается, и здесь не все однозначно... Например, на Камчатке или Чукотке за одну метель толщина снега может увеличиться больше чем на метр, а лавины не пойдут. Почему? Пока не удалось установить, ясно только, что во время метели снежные частицы часто спрессовываются в монолит, столь прочный, что не только человек, но и вездеход идет, не проваливаясь.

Выходит, в идеале по каждому склону, представляю­щему угрозу, надо собирать сведения — сколько выпало снега, как он отложился, есть ли в нем опасные рыхлые горизонты, как идет перекристаллизация и многое другое.

В наш программно-электронный век для лавинного прогноза и сбора снеголавинной информации надо приме­нять ЭВМ, автоматизированные комплексы, статистиче­ские модели и другие не менее нужные и прогрессивные ве­щи. В этом отношении лавинщики стараются не отстать от времени. В последние годы взяли на вооружение и схемы опознавания образов, и дискриминантный анализ, и мно­гомерно-корреляционный; задумались над созданием бан­ков лавинной информации, формах и способах ее хра­нения. Правда, на этом пути встретились большие труд­ности.

Как утверждали И. Ильф и Е. Петров, статистика знает все. За более полувека, истекшие со времени выхода в свет их знаменитого романа, число сведений, о которых статистика не знает, увеличилось ненамного. Но за этот ее отчетный период она только-только начала заполнять такой существенный пробел в своих знаниях, как све­дения о количестве лавин в разных странах. Причем ей нужны данные не вообще, а отдельно — о лавинах по причине сильного снегопада или метели, отдельно — из-за выпадения на снег дождя, отдельно — из-за отте­пели или еще по каким-то причинам. Но, раз такие знания не собраны, спрашивается: как же их будет перерабатывать ЭВМ? И тем не менее, несмотря на острый дефицит данных, уже придумано десятка полтора разных прогностических приемов, позволяющих опреде­лять время лавиноопасных периодов с учетом множества определяющих сход лавин факторов. Но все-таки оправдываемость прогнозов, составленных с использованием статистики, пока не превышает 80—85 процентов. Это маловато. Ведь, скажем, суточные прогнозы погоды, над которыми нередко улыбаются не только обыватели, но и сами синоптики (разумеется, последние — сквозь слезы), имеют оправдываемость в среднем не ниже 95 процентов.

Положение должно скоро измениться. С каждым го­дом растет количество информации, причем не только со снеголавинных станций, но и непосредственно из очагов лавинообразования. Начинают появляться автоматиче­ские комплексы, которые можно разместить непосред­ственно там, где лавины возникают. Кроме того, канатно-кресельные дороги, снегоходы, ретраки и другая тех­ника позволяют без особых физических усилий заби­раться туда, куда раньше в зимних условиях дойти нечего было и думать. Технический прогресс уже приносит пло­ды. Появилась надежда. В ближайшем пятилетии авто­маты — причем не экспериментальные, а выпускаемые серийно — начнут работать в горах Кавказа, в Хибинах и на трассе БАМ, на Сахалине и Чукотке.

Автоматизированный комплекс «Лавина», предназна­ченный для сбора информации о снегонакоплении в ла­винных очагах, уже действует. Это трехступенчатая система устройств, работающая по единой программе, заданной компьютером. В лавинном очаге расставлены датчики, их может быть около 250. Они несут сведения о высоте снега, его температуре, о метеорологических условиях, а самое главное — о времени схода лавины. От этих бесценных первичных данных зависит точность будущих прогнозов. Сигналы датчиков, передаются по кабелям на так называемый контролируемый пункт, а оттуда по радио — на пульт управления, где вы­числительная машина анализирует собранные сведения и передает выводы специалистам, принимающим решение.

С помощью комплекса «Лавина» сведения о снего­накоплении можно при необходимости получить в любое нужное время. Появилась возможность детализировать прогноз лавинной опасности по отдельным горным скло­нам, с точностью до часа-двух принимать решения — когда и какого объема сойдет лавина. Это обещает су­щественное сокращение непроизводительных простоев предприятий. Повысится безопасность снеголавинных работ, уменьшатся затраты труда на подъем в горы лавинщиков, можно сократить и их численность. И при таком облегчении труда — громадный рост эффектив­ности. Ведь информация станет поступать на ЭВМ не­прерывно, в любой снегопад, в любую метель, когда не то что человек, но н собака из конуры носа не высунет.

Конечно, не следует обольщаться тем, что с внедре­нием автоматических комплексов все проблемы лавинных исследований немедленно разрешатся. Конечно, прогнозы станут намного точнее, это наверняка. Но диамат говорит нам: хотя в принципе абсолютная истина постижима, в каждый момент она отражает действительность лишь в определенных пределах, которые непрерывно расширя­ются в процессе познания. писал: «Пределы истины каждого научного положения относительны, будучи то раздвигаемы, то сужаемы дальнейшим ростом знаний» (Поли. собр. соч., изд. 2-е, т. 18, с. 137). Так что дела у нас, похоже, никогда не убавится.

Сколько еще разных проблем! Можно ли с абсолютной достоверностью рассчитать скорости движения лавин и предельные дальности их выброса? Как опреде­лить вероятность схода лавины экстремальной величины в логу, где последние десять лет наблюдались лишь мелкие подвижки снега? Как определить интенсивность процессов превращений снежной толщи — так называе­мого метаморфизма? Как оценить роль, которую играют лавины в питании ледников? Горных рек? Вызовет ли лавинная запруда формирование паводочной волны, а сле­довательно, всякие связанные с ней неприятности?.. Чтобы получить ответы на эти и сотни других вопросов, нужно много и кропотливо трудиться.

Написал я эти строчки — и подумал: а не слишком ли я замучил своего читателя нравоучениями и рекомен­дациями? Ведь в начале книги ему были обещаны и экс­педиционные приключения, и эмоции, и лирика. Ну а поскольку все, что я хотел сказать о лавинах, сказано в предыдущих главах, давайте поговорим об экспе­дициях. О проблемах бытия, труда, дисциплины, поведе­ния в оторванном ото всего человечества иногда на долгие месяцы коллективе, называемом экспедиция, снеголавинная станция, высокогорная зимовка.

Экспедиция — это вот что: все идут друг за другом гуськом.

А. Мили

В энциклопедических словарях написано, что слово «экспедиция» происходит от латинского «expeditio»— приведение в порядок. Но это в теории. На практике же любая экспедиция — горная и морская, полярная и пустынная, стационарная и эпизодическая, альпи­нистская и медико-биологическая, Байкало-Амурская и Памирская, Центрально-Кавказская и Карамкенская, гляциологическая и фольклорная, большая и маленькая, комплексная и специализированная — представляет собой случайный процесс. В экспедиции, помимо главной ее цели, непременно есть и ее антипод — что-то препят­ствующее осуществлению, этой цели.

Напрасно полагают многие, что основная трудность экспедиций — в единоборстве человека с природой. Это не совсем так. То есть, конечно, единоборство есть, и высокогорная тропа — не прогулочный бульвар. Но экспедиция стартует в городе. И вот тут, еще перед стартом, возникает столько бюрократической шелухи в виде программ, планов, заявок, расчетов потребителей, справок, обоснований и прочего, что только удивляешь­ся — как вообще остаются время и силы на сами экспе­диционные работы.

И каких только пакостей и каверз не строят бедному начальнику экспедиции обстоятельства, непосредственное начальство, авто - и авиатранспорт, природа и сами участники! Я не помню случая, чтобы за два дня до отъезда не возникала наисущественнейшая необходимость срочной сдачи важнейшего отчета. Или, наоборот, плана, требующего личного и обязательного участия начальника. Трудно припомнить и случай, когда, например, выделенный экспедиции автотранспорт был бы безукоризненно испра­вен и полностью обеспечен горючим, а если такое и слу­чится — чтобы у шофера внезапно не заболела теща или еще кто.

С вертолетами, естественно, еще сложней. Чтобы он поднялся в воздух, прежде всего надо, чтобы он был, имелся в наличии. Затем нужны: погода, подготовленный экипаж, горючее и т. п. Однажды все перечисленные условия, наконец, совместились — не было только масла, пришлось лететь за ним за 100 километров в Бурч-Муллу. Впрочем, раз произошло чудо: на заброске нашей экспе­диции на ледник Аютор, в бассейне реки Пскем, работали сразу два Ми-4. Думаю, что только начальники Цен­трально-Кавказских, международных альпинистских и им подобных экспедиций могут похвастаться таким успехом. Но так было только раз за четверть века.

Откуда же упомянутые сложности? Если говорить о вертолетах, то причин несколько. Главная — дефицит вертолетов, но это не все. Дело еще и в том, что почти каждый желающий лететь несет в авиаотряд грозную бумагу со словами: «Во исполнение (следует номер и дата выпуска директивного документа) просим (следует просьба, чаще всего убедительная) предоста­вить в распоряжение экспедиции вертолет»... Поскольку аналогичные бумаги несут все, то и отношение к ним соответственное: кого везти «нужнее»— гляциологов или пчелсовхоз? Геологов или баранов? Порядок, конечно, пытаются навести. В частности, в последнее время орга­низованы отделы ПАНХ — применение авиации в народ­ном хозяйстве. Но до идеала еще далеко. Даже отвле­каясь от утилитарных особенностей ПАНХ, непонятно, почему экспедиция туристского клуба города Перми полу­чает вертолет быстрее, чем, к примеру, ботаники, опре­деляющие урожайность трав для повышения эффектив­ности использования летних пастбищ. Вообще при всем уважении к спорту, особенно к горному спорту — аль­пинизму и туризму, просто удивительно, как свободно

решаются вопросы о предоставлении вертолетов спорт­сменам и с каким скрипом получают их наука и производ­ство.

В свое время геологи Чаткальской экспедиции под Ташкентом очень широко использовали для своих работ вертолетные переброски. Но потом пришлось от них отка­заться. Не из-за дороговизны. Просто надежнее по­строить дорогу, чем мучиться с вертолетом. А ведь до­рога — это экологический вред, прямое и не всегда необходимое воздействие на природную среду. Когда прокладывают дорогу в интересах производства — тут уж не до эстетики, хотя каждый понимает: пешеходная тропа просто и естественно вписывается в ландшафт, а самая примитивная дорога на многие годы вступает с ним в противоречие. Далее следует «стадия культурного освоения», когда мотомеханизированные орды по празд­никам и просто уик-эндам заполняют все удобные и мало­удобные места для отдыха, загара и того, что некоторым все это заменяет, оставляя на теле матушки-земли автомобильные шрамы, битые бутылки, бумагу, поли­этилен и т. д., ломая и круша кусты и деревья. А ведь в дальнейшем из геологических дорог используется в луч­шем случае четверть. То есть сам собой напрашивается вывод: нельзя в горах строить коммуникации, если это* не абсолютно необходимо.

И еще одно закономерное следствие вертолетного дефицита. Оно находит крайнее выражение там, где пилоту предоставлено единоличное право чуть ли не вершить судьбы людей. Это — принцип «ты — мне, я—тебе». Ты мне — высотную палатку, я тебе — рейс; ты флягу меда, я тебе — рейс... А если не можешь или. не хочешь давать — сиди загорай или, наоборот, мокни в аэропорту Муя, Джиргиталь, Богдарин, Кукан и т. д. Таких деляг, конечно, существенно меньше, чем честных работников, но ведь виноваты не только они. А сами дающие? Десяток лет назад такое было в редкость, раньше просто «дарили», а точнее — приписывали, летные часы. Сейчас с этим навели полный порядок, часы те­перь — неходовая валюта. А вот капроновую веревку, черную икру, глыбу лазурита, копченую колбасу, омуля — хоть и редко, с оглядками, но продолжают «дарить», и берут ведь!

И, наконец, последнее из сферы отношений за­казчик — пилот, где профессионализм и добропорядоч­ность определяют если не все, то многое. Существуют нормы загрузки вертолета при определенных условиях взлета и посадки, которые зависят от условий погоды (в холодном воздухе вертолет лучше висит, при небла­гоприятном ветре можно «промазать» с посадкой и т. д.), возможностей машины, мастерства пилота и ряда других факторов. Вот тут и проходят пилоты самую серьезную проверку. Ведь как соблазнительно иному вместо несколь­ких сложных посадок на большой высоте, когда требуется полная мобилизация не только профессиональных навы­ков, но и нервов, воли, всего того, что называется мастерством,— отлетать с небольшим грузом восемь рей­сов вместо четырех положенных по программе, а «неуют­ному» клиенту сказать: «Извините, кончилась санитарная норма, я улетаю на базу, завтра прилетит другой, отра­ботает»... Приходилось мне беседовать на эту тему с не­которыми инспекторами Гражданской авиации: на эту статью кодекса порядочности обычно глядят сквозь пальцы. Очень уж тема щекотливая, ведь наставление по производству полетов говорит, что пилот не имеет права садиться или взлетать, если он не уверен. Мол, с сотней килограммов груза я еще взлечу, а если сто пятьдесят — не уверен. Летают вертолеты на высотах около 4000 метров и выше, забрасывают туда груз, снимают людей, а если следовать инструкции, такого не должно бы быть. Более того, и на равнине вертолету запрещено садиться на снег, если площадка заранее не утоптана, не размечена флажками, то есть не под­готовлена. Абсурд! Кто-то перестраховался. Но как жить экспедиции, которую этим вертолетом уже почти двадцать лет обеспечивают?

Так же с путевой скоростью. К примеру, для труже­ника Ми-4 в горах оптимальный режим скорости 110 км/час. А если встречный ветер, скорость может при тех же оборотах упасть и до 80—90 км/час. Я помню, как при подлете к ледникам в верховьях Соха обнаружил, что вертолет минут пятнадцать стоит на месте. Попытался высказать свое неудовольствие пилоту. А он как заорет: «Неужели ты не видишь, что вверх ветер не пускает, а как развернусь, будет все двести пятьдесят, не знаю, как справлюсь с пилотированием!». Поэтому часто бес­смысленно следить за скоростью полета (читай — налетом часов)...

В целом, к счастью для клиентов, огромное боль­шинство пилотов, с которыми приходилось летать, вели и, я уверен, будут вести себя правильно. Правда, надо сказать, что и клиенты далеко не всегда правы. Ручаюсь — не было случая, чтобы если сказал пилот: «Грузи восемьсот!»— заказчик хоть пятьдесят килограм­мов да не забросил лишку. Это бортмеханики прекрас­но понимают и действуют соответственно. Глядишь, после небольшой словесной перепалки на борту что-то очень близкое к идеалу, а если механик понастырнее, то вместо восьмисот — не более полутонны. Вспоминаю дядю Сашу Захарова, как выпихнул меня в последний момент из вертолета, улетавшего из Ойгаинга: «Или рюкзак, или ты!». А в самом деле, что лучше — я без рюкзака или он без меня? Потребовалось энергичное вмешательство первого пилота: «А кто груз разгружать будет?»— чтобы я улетел со своим рюкзаком и прочим багажом...

В общем, хотя вертолет — не роскошь, а средство передвижения, волею судеб я пишу эти строки, ожидая его, как чуда, четвертые сутки, а, как обещает Душан­бинский ПАНХ, ждать придется еще недельку. А ведь по приказу мы должны наблюдать за фирновыми лавинами на леднике Фортамбек. Вот и наглядное подтверждение тезису, что при организации экспедиции можно получить мат буквально в два хода. Даром что в соответствии с действующими правилами рабочий день в экспедиции должен быть строго регламентирован, ведь экспедиция — это порядок! Что же должен писать начальник в график работы — ожидание вертолета?

Вспоминается, как группа геологов неделю ждала в Кызылкумах самолет. Иногда слышался какой-то рыкающий звук, отдаленно напоминающий гул мотора. Все вскакивали, начинали напряженно вслушиваться, только один геолог вел себя удивительно спокойно. Когда паника в седьмой или восьмой раз оказалась ложной, он объяснил: «Это у меня в животе урчит»... Как регулировать время работников на таком «курорте», если он продолжается неделю, декаду? Ладно, если есть шахматы или на худой конец — преферансисты. А если нет, если кончается курево, соль и вообще продукты? Или и того интереснее — рядом дом отдыха со скучающи­ми красавицами, винно-водочные ларьки. Впрочем, второе в большинстве экспедиций пресекается элементарно: деньги — только у начальства. А вот прелестницы — это опасно по-настоящему! Можно писать тысячи при­казов, хоть часовых выставляй, но если экспедиционный -»курорт» создается (в особенности) после окончания работ, когда молодые и отнюдь не монашески настроенные организмы требуют душевного тепла и ласки, никакие кордоны не помогут. Ведь танцы и гулянья при луне оканчиваются не только взаимным уважением и дружбой навек. Хорошо, если просто побьют, это с администра­тивной точки зрения полезно. А вот если конфликты зайдут и дальше (а так, увы, случается)? Почему за это должен нести персональную ответственность началь­ник экспедиции, а не отдел ПАНХ, предоставивший в са­мый горячий период вертолет туристам для заброски стокилограммовых тюков и ящиков по всей протяжен­ности маршрута высшей категории сложности, когда эту машину, как пришествия Христа, ждали ботаники, физики, геологи, гляциологи и много кто еще — всех не пере­числишь? Я не против туризма, но я еще и за науку. Если через ледник Абрамова в Алайском хребте за летний сезон проходит 50—70 туристских групп и при этом хотя бы 10 процентов используют при забросках вертолеты, перед нами уже настоящее бедствие. Тем более что из-за массовости и сложности туристских пе­реходов неизбежно увеличивается и процент несчастных случаев, при которых для эвакуации и оказания помощи опять-таки привлекаются вертолеты. А ученым приходит­ся ждать.

Случаются казусы, которые я бы квалифицировал как выходящие за обычные рамки, но, к сожалению, приходится признать их уже почти нормой... На леднике Фортамбек появилась группа из трех человек. Идут из Ляхша через перевал Курай-Шапак шестой день. Подхо­дят ко мне, начальнику экспедиции. Видно, что устали, ноги потерли, снаряжены плохо.

— Куда идете?

— Через перевал Шини-Бини или еще какой...?

Теплой одежды нет, снаряжения. для похода через ледовый перевал (более 5000 метров) нет, еда на исходе. Охотно соглашаются не ходить дальше, спрашивают, когда вертолет? Объясняем, что вертолета ждем сами третий день, из-за его задержки срывается работа, что соседняя экспедиция через два дня должна быть в Москве, на руках билеты. Не понимают, что отказ взять их на вертолет обоснован. Уверены — принципы гуманизма, забота о человеке на их стороне. Не бросят, вывезут, спасут. Конечно, так и будет — спасут. Но, кроме прин­ципов гуманности, в дело должны вступать и другие принципы — экономические. Во всех случаях, когда это связано с неорганизованностью группы, халатностью руко-

водителя, нужно, чтобы вмешались еще и какие-то за­конодательные рычаги, которые помогли бы добиться компенсации расходов. Такая практика одно время прекрасно зарекомендовала себя в Контроль но-спаса­тельной службе города Ангрена.

Вот пример. Прибегает в слезах мама: сын с прияте­лями и девушками отправились в горы собирать тюль­паны, четвертый день их нет. Спасатели выходят, в пяти километрах от города на живописной лужайке обна­руживают не совсем трезвую компанию, разбираются, кто есть кто, возвращают папе с мамой загулявших «детишек». Материалы направляются в суд, который оп­ределяет сумму ущерба, включающую оплату труда спа­сателей, транспортные расходы, а при необходимости и аренду вертолета.

Это было бы просто — арифметика, хозрасчет в дей­ствии. А как быть с моральным ущербом? Мне удалось познакомиться с историей одной из горных погран­застав. Чего там только не было — и стычки с басмачами, и поимки нарушителей границы, и борьба с контра­бандистами... А с конца 50-х годов все чаще читаешь: «Наряд пограничников во главе с командиром заставы вышел на поиск (оказал помощь и т. д.) группы туристов в районе...»

Можно ли к этому относиться спокойно? Ведь это уже не простое расточительство.

Ну, а работать-то удается в экспедициях?— спросит читатель. Отвечу: в оптимальные сроки, которые опре­делены приказами,— очень редко. Но все же тысячи экспедиций прибывают в места базирования, и начинается жизнь в палатках, легких домиках, на вольном воздухе, чаще сытая, иногда — впроголодь, с которой многие свя­зываются навсегда, не представляя себе иной. Чем она привлекательна, конкретно сказать трудно. Поначалу — романтика, поиски нового, жажда приключений, а чаще всего — желание прочувствовать жизнь еще с одной, ранее недоступной стороны, столкнуться с трудностями и пре­градами, если не один на один, то во всяком случае лицом к лицу. А далее — стремление повидать новые края или вновь встретиться с тем, что уже успел увидеть. Далее — поиск новой информации, новые задачи, новые пути их решения. Словом, независимо от возраста, появись возможность собрать рюкзак — человек стряхивает, как может, груз текущих дел, и вновь вперед...

От чего зависит успех любой экспедиции? Среди множества факторов, кроме производственных и орга­низационных, я бы выделил два условия — хорошее обеспечение и взаимоотношения внутри коллектива. Причем хорошее обеспечение — порой даже не самое главное. Например, при повышенных физических нагруз­ках любое питание кажется хорошим, хотя и важно, чтобы пища была хорошо приготовлена. Но те же повышенные нагрузки являются пробным камнем, на котором про­веряются человеческие отношения. Казалось бы, элемен­тарная вещь — рюкзак, а до чего рельефно определяет характер взаимосвязей в группе еще до выхода на марш­рут. В группе ведь люди разные: и опытные, и не очень, сильные, но не выносливые, хилые внешне, но жилистые, доброжелательные и ядовитые. В каждой — есть признан­ный лидер, и это не обязательно начальник. И вот начина­ют укладывать рюкзаки. Кажется, самое простое — всем поровну; но это, оказывается, не всегда справедливо. В группе могут быть и женщины, и слабаки, наконец просто уставшие или не в форме. Так что тут равнопра­вие — не всегда залог успеха.

Хорошо, если есть в группе один-два человека, не считающие, на сколько больше они положили в рюкзак банок консервов. Мне всегда вспоминаются Петя Ма-киевский и Лена Васильева. Петя, будучи студентом ТашГу, проходил у нас в экспедиции практику. Сложилось так, что лошади, которые везли наш груз (спальные мешки, четырехдневное питание на троих, что-то еще, я не помню), не смогли идти дальше. Это все лежало в двух рюкзаках, с нами была еще девушка. Всего груза было около 50 килограммов. Не успел я огля­нуться, как Макиевский «распределил» груз в отношении примерно три к двум, урвав себе львиную долю, и попы­тался быстренько уйти вперед. После моего резкого протеста вес удалось сбалансировать, но на остановках он надоел мне, уверяя, что ему удивительно приятно тащить тяжелый рюкзак. В горах, на чистом воздухе, под рокоток ручья спится запоем, и Макиевский умел и любил делать это не хуже других. А как не хочется, пригревшись поутру, вылезать из палатки на ветерок или, еще хуже, дождик. Вот здесь Петино мужество, я не подберу другого слова, не позволяло подняться первым никому другому. Может быть, он поступал так только на моих глазах? Нет, в том же 1962 году Макиевский работал на леднике Федченко, и когда один из работников заболел, то, пока его не отправили вниз, Петя ухаживал за ним, как самая заботливая сиделка, угадывающая все желания больного. Я не встречал, пусть не обижаются на меня друзья и коллеги, более внимательного и предупре­дительного спутника по горным переходам, чем Петр. А в 1962 году на лошадях и пешком мы с ним прошли по тропам и бездорожью километров триста с ледниковыми обследованиями по перевалам и долинам Пскема.